mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:

Галопом...

зимнее

Летом 89-го втроём с бостонским другом Борькой Ф. и приглашённой мною из Питера в Париж его сестрой Танькой мы отправились на бегемочьей машине недели на три в Италию.

У Таньки была одноразовая виза во Францию, и никакой тебе итальянской визы.

Поехали мы поэтому через перевал по горной дороге, а не по автостраде через Монбланский туннель. Надеялись, что документы не проверят. Выехали в 6 утра, и где-то непоздним вечером оказались на границе, на итальянском склоне за Бриансоном.

На въезде в деревню будка, перед ней очередь из машин. Ну, мы с Танькой вышли и спокойно прошли мимо очереди по улице, никто нас не остановил, а у Борьки визу благополучно проверили.

В сумерках мы уже въезжали в Турин. Борька сильно дёргался, потому что все вокруг на нас гудели, поторапливали, пёрли на красный свет. Сейчас-то я думаю, что никто ни на какой красный не ехал. Мы с Васькой через три года после того в тех самых краях, на дороге у Аосты, осознали, что огромный красный фонарь используется для привлечения внимания, чтоб ты не сомневался – тут он, друг светофор. А под этим гигантским красным фонарём может запросто гореть мааленькая зелёненькая не камнеежка, а стрелочка.

В Венеции, куда мы добрались через пару дней, в ресторанчике, на нас пристально смотрел из угла какой-то для общественного места малоподходящий мужик – очень обтрёпанный и беззубый. Потом он к нам подсел и вступил в беседу. Разговаривать он хотел, конечно же, с Борькой, потому как какой же джигит будет беседовать с тёткой. Но увы, через три пня и четыре колоды по-итальянски говорила я, Борька с Танькой только кивали.

Мужик рассказал нам, что провёл пару лет в русском плену. А хозяйка – мужик-то явно был из своих – принесла нам кувшин домашнего вина.

Мы хлебнули – и случилось то, что уже один раз со мной было, когда наклонившись над черничником в Альпах, я оказалась на Кавказе, – вино – самая настоящая изабелла, та, которую в самолёте возить нельзя, портится. А в поезде я не пробовала.

В Венеции мы ночевали в спальниках на вокзальной площади в толпе других таких же бездомных, по большей части студентов. Кажется, это была моя последняя такая ночёвка.

Спали мы мало, и на следующий день Борька на автостраде слегка заснул за рулём, – ткнулся в бордюр, чуточку помял машинный бок, тут же выправился, и очень испуганные и ржущие как ломовые лошади, мы съехали с дороги на ближайшей стоянке, чтоб отдышаться.

Во Флоренции мы несколько дней жили в кемпинге, а в Риме аж поселились в гостинице, в номере на троих. Правда, поленились разгрузить полностью машину, и у нас оттуда украли палатку, хорошую, из лучшего парижского туристского магазина. Пришлось бегать-искать-покупать – и купили, конечно, худшую.

Осенью я получила диплом maitrise, чисто французский, сейчас больше этих дипломов нет, перешли к общеевропейским. А с лета я вовсю искала работу.

Моя подруга Ленка в Базеле в бесплатной газетёнке, из тех, что подбирают в булочных, прочитала, что Мэрилендский университет в Германии ищет преподавателей информатики.

Речь шла о филиале Мэрилендского университета, рассчитанного на ребят из американской армии. Штабквартира у них была в Гейдельберге, и как ни странно, меня позвали туда на интервью. Почему – ума не приложу. Ну, наверно, из-за небольших зарплат, никто из Америки не хотел ехать преподавать в Германию. Но всё равно удивительно, ведь мой французский диплом для преподавания в университете был всё-таки недостаточно солидным.

Интервью я проходила с довольно приятной тётушкой, к наукам отношения не имеющей. Я ей понравилась, и мои две бумажки – мэтриз в информатике и диплом герценовского в математике её устроили. Патриархальные были времена – никаких комиссий по установлению эквивалентности дипломов ещё не существовало.

Работать я должна была на военной базе в Висбадене – преподавать разные компьютерные дисциплины ребятам из ВВС, базировавшимся во франкфуртском аэропорту. Четыре раза в неделю по вечерам.

Я уезжала из Парижа во Франкфурт в понедельник утренним 9-ти часовым поездом и успевала как раз к началу занятий в четыре с чем-то добраться до Висбадена. А в четверг я ночным поездом возвращалась в Париж.

С квартирой мне фантастически повезло. В Висбадене тогда жил Диего, и он пустил меня к себе.

С Диего мы познакомились в Провиденсе, когда ему было года 22, а мне 26. Кто-то из знакомых швейцарцев его привёл. Он тогда заканчивал Браун (специализируясь одновременно в экономике и в славистике) и собирался поступать в бизнес-скул. Небольшой, с внимательным из-под очков взлядом, очень средне-европейского вида мальчик совершенно не гармонировал со своим именем. Диего – полушвейцарец-полуколумбиец. Отец его был колумбийским дипломатом в Женеве и владельцем какого-то заводика в Боготе. Жили родители на вилле на берегу Женевского озера.

В подростковости у Диего начался роман с Россией. С русских шахмат и с фильма «Дама с собачкой». Уже морально подготовленный он съездил с родителями в Ленинград, там сходил в шахматный клуб во дворце пионеров и окончательно был покорён.

Сейчас у Диего третья русская жена, а когда мы познакомились он был влюблён в первую – красавицу и чемпионку по конному спорту. Диего и сам был чемпион – по шахматам в Швейцарии среди юношества. А теперешняя его жена – чемпионка мира по шахматам Александра Костенюк.

У Диего очень последовательная любовь к России. Лет 15 назад в переулке возле Елисейских полей он сделал себе квартирищу из множества расположенных под крышей бывших комнат для прислуги. Проектировал это замечательное жильё человек, который до того спроектировал Братскую ГЭС.

В начале 80-х, вскоре после нашего знакомства, Диего поехал в Ленинград, и я с ним отправила кучу подарков. Позвонила другу Борьке и только сказала, что едет швейцарец с дарами, как он взревел в ответ: Диего! Борькина приятельница Валя жила в одной квартире с диеговой Леной.

После окончания чикагской бизнес-школы Диего получил работу в Швейцарии в фирме «Проктор и Гэмбл». Вернулся домой и тут случился вдруг. Диего по убеждениям не желал служить в армии, а как известно, в Швейцарии служба обязательная. И вообще у каждого швейцарца ружьё в доме. Когда он получил работу в Женеве, ему уже исполнилось 27 лет, и он был совершенно убеждён, что для армейской службы он староват.

В своём увлечении Россией Диего перепутал русский возраст, после которого уже не загребают в солдаты, со швейцарским, более поздним. Пришлось ему спешно улепётывать. Он перебрался в «Проктор и Гэмбл» в Цинциннати.

А к 89-му из Цинциннати переехал в Висбаден. Работал он в том же Прокторе с Гэмблом и всё время ездил в командировки в Россию.
Диего снимал огромную квартирищу на втором этаже старого деревянного дома. Тогда он был уже женат на второй русской жене, но она жила ещё в России. Комнат в квартире было, кажется, четыре, так что после моего вселения ещё одна гостевая оставалась.

Когда я добралась до Висбадена, диегова кухонная мебель, купленная им в магазине «собери сам», стояла упакованная и ожидала, когда придёт умелец Ганс, её соберёт и расставит по местам. Дело в том, что Диего в «собери сам» совершенно не верил, а мифический Ганс работал в человеческие часы (ну там до пяти), Диего же до семи или позже торчал на работе, и им было не встретиться. Вообще немецкая жизнь Диего не слишком подходила. В будни магазины закрывались раньше, чем он заканчивал работу, а в субботу раньше, чем он заканчивал завтракать, так что какая-то польза от меня образовалась – прежде всего в виде доступа к американскому военторгу, который был открыт по вечерам. Я не только сама имела право там покупать, но и друзей могла приводить.

А электроника, между тем, там была дешевле, и не только потому, что в принципе, в Америке дешевле, но и по скидкам для военных.
Как-то раз, под конец моего пребывания в Висбадене, Диего потащил в военторг своего босса, совсем большого начальника. Тёплым вечером они оба после работы поскакали домой, чтоб сбросить чешую, переодеться в футболки с шортами – и в военторг – из спортивного интереса денежки экономить. Правда, закончилась эта экономия курам насмех. Диего решил купить американский огромный холодильник со всеми возможными для холодильника прибамбасами. И приобрёл он его совсем на исходе моей работы в Германии.

Доставили холодильник уже без меня, при этом поцарапали шикарную деревянную лестницу, и пришлось Диего платить за ремонт лестницы хозяину дома – раз меня там уже совсем не было, магазин ни за что не отвечал.

При входе в военторг следовало предъявлять документы. Когда я повела туда приехавшего в гости папу, и он показал свою краснокожую паспортину, одна девица при вратах покрутила невиданный паспорт и кому-то позвонила: «тут странный человек пришёл, у него документ, на котором написано Си-Си-Си-Пи!»

Жить без кухонной мебели, в которую почему-то входили ещё и раковина с плитой, было не слишком удобно. Воду приходилось наливать в ванной, а чай кипятить в микроволновке. Почему-то мне тоже никак не удавалось состыковаться с Гансом, чтоб он наконец нас осчастливил.

И тут как раз приехал папа. Где-то в конце ноября 89-го. Часть времени он жил у Бегемота в Париже, а часть у меня в Висбадене. Поехать с мамой вдвоём они не рискнули, и так было страшно, что не пустят, ведь ещё не привык никто к свободным передвижениям. А у папы до моего отъезда была секретность.

После того как я уехала, он уволился из института и поступил работать наладчиком на ткацкую фабрику. Ему помог туда устроиться как раз отец бостонского Борьки, который был тогда не бостонским программистом, а ленинградским отказником. Папа очень гордился тем, что умел заставить работать советские станки – отличные от западных. Ведь до того он всю жизнь по его собственному определению решал дифуры – а что ещё делает инженер-электрик!

В Висбадене папин, отшлифованный в послевоенном Берлине немецкий, принимали за родной, но из какой-то другой провинции – за северный, что ли.

Сначала папа предложил самостоятельно установить кухню, но Диего не поверил, что кто-нибудь, кроме обладателя тайного знания, сможет это сделать. Ну, зато по крайней мере папа мирно дождался прихода Ганса.

А ещё Диего не пьёт вина, не то, чтоб из принципа, – просто невкусно ему. Он любит американский яблочный пирог с мороженым, а спиртного не любит вовсе. И у него в доме не было штопора, такое вот удивительное обстоятельство. Привычки пить в одиночестве у меня нет, так что отсутствие штопора обнаружилось только, когда приехал папа. Он был первым из моих гостей. Выбить из бутылки крепко там сидящую пробку нам не удалось. Но папа был не промах, он сумел протолкнуть её внутрь при помощи русской деревянной ложки, которая в диеговом доме среди всяческих матрёшек имелась.

Если папа обеспечил нам плиту и раковину, то мама, которая приехала весной, спасла нас с Диего от упадания унитаза. В той квартире была очень странная модель, присобаченная к стене и не стоящая на полу на твёрдой толстой ноге. И вот по неизвестным причинам оный унитаз стал от стенки отлипать. Ну, отлипал и отлипал, мы терпели, надеясь на лучшее. Мама терпеть это безобразие не стала и живо подпёрла бедолагу стопкой книг.

Я не полюбила Германии – ни тяжеловесной архитектуры, ни каменно-серьёзного февральского карнавала в Майнце, ни висбаденского казино, где Достоевский продувал женино имущество, и откуда писал ей слезливые письма про любовь и про то, что он математически доказал, что уж сегодня непременно отыграется, – только ты, дорогая обожаемая, уж пошли деньги, и сразу на почту беги, чтоб дойти успели... Полюбила – Гейдельберг, прогулку по осенним холмам, когда я там оказалась на каком-то общем университетском сборе.

А особенно я не полюбила немецкий способ езды по улицам – быстро, с каменными мордами, и чтоб пешеход знал своё место и переходил только на свой зелёный.

Как ни смешно, уютней всего мне было в окрестностях американской военной базы – там широко улыбались из машин, легко пропуская пешеходов.

И студенты мне мои очень нравились. Конечно, ВВС – не абы кто. В армию мои студенты пошли, именно чтоб учиться, армия давала бесплатное образование. Это были взрослые ребята, они приходили на занятия после тяжёлого рабочего дня, учились толково. Производили впечатление людей очень ответственных, понимавших, что записаться в армию, чтоб получить высшее образование, это – поступок с возможными последствиями.

На тот момент Америка не вела никаких войн, и мои ребята как раз казались мне гарантами разумной армии. Но – опять же – ВВС.

Кстати, Ваське, которому приходилось учить американских армейских ребят русскому языку – причём к пущему васькиному удовольствию обучать их виртуозному мату – они тоже очень нравились. А мат – ну, ведь это были военные переводчики, а майор Петров с капитаном Ивановым использовали в речи совсем немного слов. Так что Васька наслаждался, объясняя своим ученикам что-нибудь из серии: шёл хуй по хуёвой дорожке, или там взял за хуй и выкинул на хуй.

После занятий меня всегда отвозил домой один мой студент, женатый на немке. Когда пошли разговоры о том, что американцы уйдут из Германии, он сказал мне, что этим очень недоволен его тесть, который говорит: «нам немцам нельзя одним, кто-то должен следить за тем, чтоб не повторилось...».

Пока я была в Висбадене, в Италии американский военный самолёт натолкнулся на канатную дорогу. Мои студенты говорили – удивительно, что в первый раз такое, эти скорости для человека невыносимы.

Уезжал папа под Рождество. Диего повёз нас в Кёльн, где я должна была посадить папу в вагон «Париж-Москва», который прицепляли к немецкому поезду. После чего я отправлялась в Париж, откуда улетала в Нью-Йорк, а Диего тоже куда-то ехал дальше по своим диежьим делам.

Мы вышли из дому чуть поздновато. Небо представляло собой какую-то рыхлую кашу – дожде-снег хлопал по машинам, залеплял стёкла. Диего обожал автомобили и быструю езду. В Кёльн мы отправились на спортивном мерседесе его мамы. На немецких дорогах нет ограничения скорости, и я даже не знаю, с какой скоростью мы неслись, но мерседес так крепко всеми колёсами вцепился в дорогу, что даже мне, при моей боязни машин и скоростей, не было страшно.

Потом этот мерседес в Лозанне претерпел падение на себя крыши гаража, не помню уже, почему такое случилось. Рядом с мерседесом стоял фиат – от него осталось мокрое место, на мерседесе – одна царапинка. Так что в отличие от выебонных дорогих машин, тут понятно, за что деньги дерут.

На поезд мы не опоздали, только в нём по неизвестным причинам не оказалось парижского вагона. К счастью, папе удалось втиснуться в какой-то другой, сунув деньги проводнице.

В 89-м папа уже не вёз домой тонну барахла, как мама за год до того, – он вёз сыры, вино, и очень радовался тому, что можно везти не насущное, а вкусности для чистого удовольствия.

vchartres_um

продолжение следует
Tags: Васька, бумканье, всякая всячина, истории, люди, пятна памяти, родители, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments