mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Category:

Всякое-якое

Галопом

Пока я торчала в Висбадене, папа в Париже пару раз общался с Васькой. Однажды Васька повёз его гулять на своём старом ситроене, который в печальные пожилые годы разлюбил ездить в горку, и на одном довольно-таки тягучем подъёме он зафыркал и заглох. Папе пришлось толкать бедолагу в жопу, Васька рулил, и с великим трудом им всё же удалось завестись. В результате они почему-то приехали в васькин с Ветой дом, и папа остался ночевать. Потом я у него без особого интереса спрашивала, как там Бетаки поживают, и он мне сказал, что Ваську жалко, – неприкаянный он страшно, – за шофёра, за повара, и Вета орёт ужасно.

Ну, надо сказать, что не орать на Ваську практически невозможно – по его собственным словам только одна Валька на его повесить-к-хуям-речи реагировала правильно – она либо пропускала их мимо ушей, либо смеялась.

Ну, я орала... Когда в очередной раз слышала, что кого-то надо примерно наказать, и что главная беда в политике – нерешительность – ведь ясно же, что давно пора разбомбить...

И в самом деле, нет страны – нет проблемы.

Последние годы, впрочем, уже, пожалуй, я и не орала, тоже пропускала... Или напоминала ему историю про пользу нейтронной бомбы – людей нет, а пива – залейся.

А сначала добивалась справедливости – ну, как же можно ругаться просто так! Совершенно ни в чём неповинных незнакомых людей обзывать ни за что, ни про что, – кого-нибудь на дороге, например, в соседней машине.

А ведь Васька невероятно добрый человек, – щедрый, великодушный. Взять хоть Фатиму, которая у нас до Сандры убирала и при этом подворовывала. Тащила из холодильника рыбу и мясо, а у гостей из карманов деньги. Ту самую Фатиму, у которой, когда из морозилки волшебным образом исчез огромный кусок индейки, Васька поинтересовался, не видела ли она большого куска свинины, а то он найти не может.

Васька никак не мог решиться её выгнать. И вообще незнакомых людей он ругал безбожно, всегда предполагал, что нехорошие поступки они совершают не по глупости, а только от злой воли, ну, а стоило, как в случае с Фатимой, вступить с кем-то в какие-то отношения, как Васька говорил: «зачем же человека обижать», – с такой интонацией, что сразу становилось понятно, как он в детдоме в войну подкармливал малышей...



...
Мы с Бегемотом только что посмотрели беседы Соломона Волкова с Евтушенко. И так мне обидно, что Васька этого не увидел. Уверена, что он бы к Евтушенке очень смягчился...
...

Наверно, в васькиных идиотских выкриках проявлялось то неизжитое военное детство, то сиротство, которое совсем по-другому, по касательной, но всю жизнь время от времени возникало и в стихах . И желание безграничной идиотски понятой справедливости – от того детского одиночества.

***
В городских садах с цветниками,
В беседках больших, восьмигранных
Духовые оркестры играли,
И качались алые канны.
А майоры в бордовых петлицах
Дирижировали оркестрами
И не знали, что будут сниться
Всем, на клумбах оставившим детство.
Изменялись, смещались предметы:
Стали вместо петлиц погоны,
Стали вместо скамеек – вагоны,
И зима обгоняла лето;

Так волчатам эвакуации
Раскрывалось всё невпопад,
И журчал кипяток на станциях,
На кривых деревянных станциях –
В полувеке тому назад.
. . . . . . . . . .
С трёх сторон Пиренеи глядят
На рожденье безвестной речки.
Этот белый канат – водопад,
Эти чёрные скалы – вечность.
Брызги лет разлетаются в стороны,
А из нагроможденья камней
Геликон, барабан, валторны –
С каждым всплеском звучней и звучней.
Как?
Опять?
До чего ж он некстати –
Тощий вальс городских садов!
Ведь на каждого больше чем хватит
Убегающих городов,
Эмиграций, эвакуаций
И газет, и картонных лат...
А в конечном счёте приснятся
Только скалы и водопад.

Тут-то и вспомнишь всех отшумевших...
В воздухе пусто. Зябко взвешен
В пыли водяной рассвет.
Чернолаковых скал фон.
Остывшей земли портрет.
Капель по камню – звон, звон.

...

А ещё папа сказал, что видел васькину дочку, которая замуж собирается за соседа по деревне, человека васькиного возраста, и что они явно друг в друга влюблены. Папа говорил это с некоторым изумлением, не подозревая, что обе его дочки выйдут замуж за людей того же возраста...

...

Из Кёльна, несколько беспокоясь за папу, севшего в чужой вагон, я уехала в Париж, проболталась там пару предрождественских предвкушательных дней, купила в Ошане дорогущую бутылку вина – аж за сто франков, что было по тем временам совсем много. Я собиралась взять её с собой в Америку, но не судьба, – открыв дверь в квартиру, я привычным жестом, прежде чем самой войти, зашвырнула рюкзак через порог в прихожую,– бутылка булькнула, хрюкнула и разбилась. Ужасно было мне её жалко.

Бегемот ещё до моего отлёта в Америку улетел в Москву, так что хоть не злорадствовал. Он когда-то, впрочем, присутствовал при более печальном событии – перед Новым годом один бедолага с сумкой, полной выпивки, бежал вниз по физфаковской лестнице, – поскользнулся и, – по бегемочьим словам, – бутылки печально покатились, разбиваясь по пути, каждая на своей ступеньке. Коньячный дух стоял! Но народ всё ж не кинулся вылизывать лестницу.

Потом я сдуру рассказала историю о бутылке Ваське, и он, желая в очередной раз обвинить меня в халтурности при обычных повседневных действиях, всегда мне её припоминал.

...

Мы с бостонским Борькой собирались провести несколько дней в Нью-Йорке и, прежде чем отправиться к бруклинским друзьям, мы прямо из аэропорта заехали в Гринич-Вилледж выпить. Пока, щурясь на цветные рождественские лампочки, под негромкий джаз, мы поглощали в баре за стойкой немецкое пиво, в борькиной машине расколошматили ветровое стекло. Так что в Бруклин мы по морозу ехали даже не с ветерком, а прямо-таки с ветром-ветрилой. Через пару дней, перед нашим отъездом в Бостон, Борька отправился вставлять стёкла и исчез на целый день – стоял в ужасающей очереди – такой в Нью-Йорке был спорт на Рождество 89-го – бить ветровые стёкла.

...

В моей висбаденской жизни мы с Диего виделись не очень много, – он пропадал в командировках, и я возвращалась домой около половины десятого, ужинала каким-нибудь помидором с йогуртом, или сладким сырком, а потом устраивалась в диеговой спальне на огромной тахте и смотрела видики – кажется, единственное время в моей жизни, когда я много смотрела кино.

Ну, а когда Диего был дома, мы отлично уживались – вместе ужинали, болтали, или, расположившись вдвоём на той же огромной тахте, тоже смотрели кино.

Диего собирался поехать работать в Ленинград от Проктора с Гэмблом. Так оно через год и вышло.

Когда в 95-ом мы с Васькой в Питере его посетили, Диего был уже владельцем собственной фирмы – производил шампуни и прочие туалетные кремы-жидкости. Он снабжал своей продукцией весь русский Северо-Запад. Купил квартиру на канале Грибоедова, такую большую, что казалось, что в гостиной совсем нет мебели, хотя её там было предостачно – просто она терялась на просторах бального зала. За гостиной был кабинет, дальше спальня, и когда я, глядя на это великолепие, спросила у Диего, почему у него все комнаты анфиладой, он вывел нас в прихожую и показал такую же анфиладу комнат с другой её стороны. В прихожей у Диего стоял гимнастический конь, ванная тоже была танцзалом, но всё же поменьше гостиной, и там на полках красовались образчики туалетных изделий его фирмы. На шампунях было написано «маде в Ленинграде». Диего говорил, что он покупает концентрат в Турции, флаконы в Германии, а русские бабушки, как борщ, варят в кастрюлях это зелье-шампунь. В квартире у него не было ни гвоздя, произведённого в России.

Но это всё потом, а в 89-ом Диего, кроме основной работы, пытался наладить в Молдавии производство розового масла. Ещё существовали колхозы, и по словам Диего, основная проблема с этим розовым маслом была в том, что уговорить председателей не мухлевать и не смешивать дрянные сорта с хорошими, решительно невозможно. Так и не вышло ничего...

Кроме того, не помню уж по каким экономическим делам, он переписывался с министром по фамилии Коробко и страшно злился, что стоило им договориться о встрече, как министр заболевал – сердечко у него слабое. Диего летел в Россию, и всё зазря. И на письма господин министр не имел обыкновения отвечать. Тогда я предложила Диего поставить заключительной строчкой в послании «жду ответа, как соловей лета».

Диего мысль понравилась. А министр, видимо, оторопел и впервые встретился с ним в назначенный день.

А ещё Диего в Висбадене по дешёвке обзавёлся подержаным поршем. Он, правда, не учёл, его покупая, что все починки в порше стоят небольшое, но всё же состояние...

Это было фантастически неудобное средство транспорта – узкое низкое тесное, похожее на несимпатичное жужжливое насекомое.

Особенно было с ним ужасно, когда в гости из Америки приехал Димка К., и выяснилось, что Димка – по совместительтсву и по размерам – слон – в эту вшивую поршевую фитюльку не умещается – если жопа уселась на сиденье, то голову оставалось только положить в карман, или в крайнем случае выгнуть на девяносто градусов и отправить в окно.

Где-то весной Диего привёз в Германию свою жену Зину, и вместе с Зиной в гости приехала зинина подруга осетинка Фатима. Мы зажили совсем по семейному. Фатима отлично готовила и даже по диеговой наводке собиралась писать поваренную книгу. На мой вопрос, неужели она знает достаточно рецептов для целой книжки, Фатима честно ответила, что очень любит пожрать.

Была она красавица. Защитила диссер по русской прозе, занималась Фёдором Абрамовым. И рассказывала, как ей сообщили, что на заседании кафедры, где решался вопрос об оставлении её в питерском универе, народ по большей части высказался против, утверждая, что нечего басурманам делать в русской литературе... А это меж тем было в восьмидесятых, и заседали филологи, а не сброд из Бирюлёва.

Ещё Фатима говорила, что по-осетински она не сможет, например, описать закат, хоть это и её родной язык. Потому что недостаточно он богатый. Может быть, конечно, дело не в богатстве осетинского языка, а в том, что родным литературным языком у неё всё-таки был русский...
Мама Фатимы жила в осетинском селе и страшно стыдилась того, что дочка, которой скоро тридцать, незамужем, – ведь она хорошего рода, Сабановы они, и такое позорище. В некотором смысле, фатимин отъезд в Россию был такой же безвозвратной эмиграцией, как и наш – в Америку. Не могла она вернуться домой.
...
Я читала моим ребятам из ВВС самые разные предметы, сама обучаясь по ходу дела.

В летний семестр 90-го случилось мне вести общеобразовательный компьютерный курс для не-информатиков. В учебнике, которым мы пользовались, утверждалось, что на компьютере никогда нельзя будет смотреть фильмов – мощности не хватит... У меня до сих пор сохранился тот учебник, – библиографическая редкость, небось.

...

Тем временем закончился срок васькиной шофёрской службы в Гамбэ. Образовались права у мужа ветиной дочки, и Васька сказал нам с Бегемотом, что он хочет обратно в свою родную квартиру.

Мы стали искать новое жильё, верней, искал его Бегемот, я-то бОльшую часть недели торчала в Германии. Ну, он пошёл по линии наименьшего сопротивления и отправился в агентство прямо в Медоне. Быстро нашёл квартиру по-соседству, и мы переехали в неё в марте 90-го.

Васька неожиданно очень обрадовался тому, что мы останемся в Медоне – ну, небось, ему было приятно, что будет рядом кто-то свой. Мало ли что не общались, круг-то достаточно близкий.

Переезжать нам помогал Генка, который как раз тогда навещал тётку в Париже и меня в Германии. На весенние каникулы я отправилась в Россию. Уезжали мы вместе с Генкой, и я решила, что раз мы вдвоём едем, то можно вдобавок к обычному барахлу прихватить папе пятилитровую бочку пива, которые в Германии повсюду продавались. Потом оказалось, что пиво-то я привезла, а вот специальный краник забыла. Так что бочку как-то сложно открывали консервным ножом, и в результате пиво, как из волшебного горшочка, полезло наружу и всех нас залило.

...

В тот год была удивительно ранняя весна. Первые вишни зацвели в феврале, а в марте за окном вагона мимо нас небыстро шли деревья – белые, розовые... И жёлтые нарциссы в бельгийских палисадниках.

Ездить в Москву поездом была отдельная радость – в советских широких вагонах, по три человека в купе. И проезжали через времена года – из весны в зиму, а обратно – через две недели – из ранней весны в жаркий апрель.

В северной Германии, в Польше резко белели берёзы, южней в берёзах нет этой трепещущей прозрачности. Вайдовский «Березняк» как-то приближался. А в Белоруссии – пронзительной памятью, атавизмом – бабки в платках, заснеженные поля, дощатые, чаще всего голубые или зелёные, домики с наличниками...

В Бресте поезд долго стоял, меняли колёса. В Польше страшно трясло, в России – меньше. Наверно, потому, что колея была расхлябанная, но в России за счёт ширины это было терпимей.

В мою предыдущую поездку за год до того я поцапалась на границе с тётенькой-таможенницей, которая хотела получить от меня пачку кофе, или хоть шоколадку, а мне было противно ей что бы то ни было давать. Я тогда везла с собой кучу памперсов для генкиной новорожденной дочки, и тётенька пригрозила их вскрыть и распотрошить. Началось всё с того, что она мне ледяным голосом сообщила, что кофе нельзя возить ни в Россию, ни из России. Кофе в Ленинграде тогда в магазинах не продавался, и я везла его в товарных количествах – прежде всего маме, которая совершенно не могла без него обходиться. В ответ на важное сообщение, я в состоянии неконтролируемого бешенства поинтересовалось, много ли из России возят кофе, потому как по моим сведениям с ним перебои – уж не от того ли, что за границу его увозят. Тут тётенька мне и сказала, что, дескать, пройдёмте на станцию памперсы проверять. Когда я, ни слова ни говоря, встала, чтоб за ней последовать, она махнула рукой и с треском задвинула дверь купе – надо полагать, что тащить меня на вокзал и потрошить памперсы – себе дороже – таможенники любили подношения и совсем не любили себя затруднять.

Продолжение следует
Tags: Васька, истории, люди, пятна памяти, родители, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 40 comments