mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Category:

Про Синявского и не только...

Всякое-якое
...
Весной и осенью 90-го по субботам Синявский читал в Сорбонне лекции по русской поэзии двадцатого века.

В Синявского я влюбилась ещё в России – по совокупности – за предисловие к Пастернаку в «библиотеке поэта», за статью о соцреализме... Да просто они с Даниэлем были – герои. Моя подруга Оля даже издали влюбилась в человека из Горного института, где она после школы работала лаборанткой, – кажется, прежде всего за то, что у него был сын, которого в честь Даниэля назвали Даном. Главными героями наших шестнадцати-семнадцати лет были Солженицын и Синявский с Даниэлем, и никак не могло придти в голову, что Синявский и Солженицын совсем скоро станут врагами.

Пастернак в «Библиотеке поэта» был для меня в Ленинграде самой вожделенной книжкой. И за стихи, и за статью Синявского. Купить на чёрном рынке не на что, а где ж иначе возьмёшь.

Этот синий толстенький том оказался в Провиденсе, в библиотеке брауновского универа. Я по вечерам часто сидела там в читальном зале, где деревья за огромными окнами, а посреди на пюпитре неподъёмный гигантский Webster; читала эмигрантские журналы, – там всё было – «Грани», «Континент... Наверно, самым ностальгическим занятием первых лет эмиграции было это чтение, и именно в читальном зале, когда поднимаешь голову от книжки в наступающих за окнами сумерках, глядишь на деревья... Я как-то прочла там израильский рассказ, не помню чей, наверно, в «Континенте» – о том, как у человека жена рожает, а он думает, что будущий сын никогда не пойдёт кататься с горки в шерстяной шапке с помпоном.

Тогда я ещё плохо понимала настоенность культуры на ностальгии – не по месту, а по постоянно уходящему, уплывающему из рук времени...

И противоречивым образом мне никак не могло придти в голову ни, что главная суть жизни впереди (а ведь было мне 25 лет), ни что детство и юность в России – навсегда определили культурно-языковую принадлежность.

Я умолила Бегемота в подарок ко дню рожденья украсть мне Пастернака. И добрый Бегемот вынес под свитером том с библиотечной печатью.

А в Париже на каникулах мы увидели в русском книжном целую полку новеньких с иголочки синих пастернаков. Потом мне Васька всё объяснил – это было подложное издание – как бывают подложные часы какой-нибудь знаменитой фирмы. Таким образом был издан и поддельный Мандельштам в «библиотеке поэта», – полные копии советских изданий. Только, мне кажется, золотое тиснение получше на Западе, да и бумага. Очень у этих книжек горделивый вид. За столько лет у нас на полке нисколько не потускнели.

В Америке мы с Бегемотом, естественно, сразу стали покупать книги – из самых первых приобретений был струвовский четырёхтомник Мандельштама и «Фантастический мир Абрама Терца».

Пхенца я с тех пор нежно люблю. Мама, реагировавшая на книги очень остро-эмоционально, впрочем, на всё так реагировала, про бедного инопланетянина Пхенца говорила, что ей его до слёз жаль, а папа над ней потешался...

Впервые я увидела Синявского с Марьей в начале восьмидесятых на бостонской конференции «Литература в изгнании». С седой бородищей лопатой, шаркая, Синявский вышел на сцену и стал рассказывать, как они с Марьей в первый раз побывали в Италии.

Это был художественный текст о том, как советский человек впервые сталкивается с Европой, как он вдруг с испугом видит непонятное устройство этой жизни, её ткань. Он рассказывал про то, как кружил над Римом их самолёт, потому что забастовка диспетчеров, и как они с ужасом думали, – а что будет, если кончится бензин. Как он смотрел на портреты средневековых профессоров в университете в Падуе, как увидел в той же Падуе козу, привязанную на пустыре к колышку рядом с коммунистическим плакатом на заборе, как осознал своё невежество в этой нормальной жизни...

Глупость страхов, самомнение улетают в трубу, и вдруг он понимает, что и не такое Европа переживала, и эти портреты профессоров в падуанском университете видели всякое... А коза, глядя на коммунистический плакат, мирно дожёвывала какие-то чахлые ветки. Потом Синявский стал рассказывать про то, как они ехали по дороге между синих холмов Прованса, где человек уже столько лет живёт, где людское вросло в природное...

То, что у Васьки другими словами в «Провансальской балладе» – «Для плавных холмов Прованса тысяча лет – не время»...
Я сделала дикую глупость – мы записали это выступление на магнитофон, а когда Синявский умер, я в полном идиотизме, не скопировав, отдала кассету Марье, и конечно, теперь уж не представляю, найдётся ли она когда-нибудь – в синявском доме, как в нашем, – слона можно потерять и не заметить. Только у нас квартира, слон не поместится, а в синявский дом вполне слон влезет.

Фельштинский, который будучи из солженицынского лагеря, был Синявскому политическим врагом, послушав его, потрясённо сказал, что с ним враждовать он никогда не будет.

Та конференция была страшно интересной, не только по тому, что люди говорили, но и по обстановке.В принципе, там были не только русские писатели, но и кто-то из Восточной Европы. Только их как-то не было слышно.

Я там единственный раз видела Юза Алешковского. На меня он произвёл омерзительное впечатление. Хамоватый пьяноватый ёрничающий вульгарный дурак – так мне показалось. Он в своих речах уподоблял западные страны зайчикам и ёжикам на дороге, которые так глупы, что попадают под машины. Дескать, советская власть – это тупая машина, а Запад по глупости и по доверчивости лезет под колёса. Если подумать, из этого странного сравнения никак не вытекало, что западные страны должен пустить все силы на борьбу с советской властью, однако, когда Алешковский покончил с художественной частью, он сказал именно это. Тут же высказав всё своё презрение к туповатому добродушному Западу.

Я потом очень удивилась, услышав от Васьки, что Алешковский близкий друг васькиного друга Эдика Штейна, и что он не производит в личном общении впечатления идиота. У Лосева в «Меандре» об Алешковском написано много, и как о родном человеке.

После Алешковского было очень приятно услышать Войновича, сказавшего, что когда русские эмигранты начинают учить Запад, больше всего это похоже на то, как человек, который всю жизнь провёл в тюрьме, учит жизни людей на воле.

Ну, и и ещё на той конференции – мальчик-симпатяга-трепло Аксёнов помог слезть с трибуны старичку Коржавину... Коржавин был тогда чуть моложе меня сейчас... А Аксёнов на 8 лет младше Коржавина...

И вот в Париже стали мы с Бегемотом по субботам ходить к Синявскому на лекции. Их слушали и настоящие студенты, и люди вроде нас. Среди «вольнослушателей» попадались старушки, уж не знаю, откуда они взялись. Белоэмигрантские, вроде, уже к тому времени вымерли.

Андрей Донатыч, будучи превосходным актёром, блистательно играл роль старого немощного профессора.

Ему при этом не было и шестидесяти пяти!

Только иногда вот этот медленно двигавшийся «старец» (мы на счёт лагеря относили его замедленность в движениях) взглядывал своим косым взглядом – один глаз на вас, другой на Арзамас – так насмешливо. И стихи читал грохоча, сотрясая «Левым маршем» стены «Большого дворца», где лекции проходили.

А в перерыве тишайший голос, и в ответ на вопрос старушки обожаемому профессору, не принести ль ему кофе, - шелестящее – «да, большое спасибо».

Он очень много читал стихов на лекциях. В рассказах старался быть объективным, но его отношение всегда чувствовалось – скажем, сразу было понятно, что он не любит Есенина.

Много рассказывал разного нелитературного – к сожалению, про Леших из личного опыта ни разу не говорил, и только из его книжки я узнала, что у них пробор по-особенному, кажется, на левую сторону. Причём, никогда я не обращала внимания на пробор у Андрей Донатыча, а то б и без его подсказки всё знала. Но вот про хлыстов однажды очень интересно было.

Один раз Синявский половину лекции говорил про поездку в Москву. Как их мурыжили, и они не успели на похороны Даниэля...

Он сказал, что не думал, что его кто-то там помнит, – «ну разве что девочки с курса, извините, старушки»... Оказалось, не так. В те годы они с Марьей были очень востребованы.

Иногда за Синявским заезжала Марья. Ждала его в коридоре на стульчике.

Как-то раз пришла гостившая у них Лариса Богораз – с измождённым несколько фанатичным лицом.

продолжение следует
Tags: Васька, Синявский, пятна памяти, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 66 comments