mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:

Начало

в 90-ом

Память – всё ж на удивление дискретна. Дорого я б дала, чтоб помнить дословно, но путаюсь, бреду наощупь.

Васька вернулся из России весёлый, с приглашением на март в Москву на конференцию, посвящённую Мережковскому.

От 90-го года оставался декабрьский хвост.

В середине декабря в загородном ресторане на старой ферме с белёными стенами и деревянными потолочными балками у нас была рабочая предрождественская пьянка. Жратвы было непристойно много – горы устриц, улиток, креветок. Жена моего тогдашнего шефа с искренним интересом расспрашивала про Россию, и среди прочего, услышав про то, что нет в магазинах еды, осведомилась, едят ли в России, к примеру, садовых улиток, которых можно собирать на листьях, – мы как раз в тот момент их пожирали. Я ей ответила, что улиток – нет, а вот солёные грибы – да.

Примерно тогда же к нам приехала из Питера наша старая подруга, а васькина шапочная знакомая, Наташка.

Встретившись у нас, они завели что-то вроде ни к чему не обязывающего лёгкого и приятного романа. Мне даже приходило в голову – чем чёрт не шутит, а вдруг вывезет Васька Наташку, – надо сказать, совершенно не подумав, что он меж тем не разведён с Ветой. Впрочем, откуда мне это было знать. Мы с Васькой толком всё-таки никогда не разговаривали. И уж точно ни разу не коснулись ничего личного.

На Рождество я уехала на неделю в Рим – встречаться там с Борькой Ф., Бегемот отправился в Россию, у него тогда как раз вовсю бурлил роман с будущей женой Маринкой.

А в нашей квартире поселилась И. с дочкой, дальняя знакомая из Москвы, приехавшая, чтоб встретиться с бывшим мужем. Наташка переехала на время моего отсутствия к Ваське.

В Риме шёл тёплый очень мокрый дождь. Однажды я была там на Рождество, и тогда дул пронизывающий бесприютный ветер, задувал в щели под дверями кафе. И казалось – тот самый «ветер из степи». А тут мы бродили в тёплой мокрости, ужинали в полутёмных ресторанчиках. Жили в уже знакомой гостинице, в той самой, где летом за полтора года до того. На ветках светились апельсины, на Старой Аппиевой дороге – изумрудная трава.

30 декабря днём я посадила Борьку на метро в аэропорт, а вечером  в нежно-меланхолическом состоянии села в парижский поезд.

Возможно, я позвонила из Рима Наташке, а может, мы заранее договорились, что они с Васькой меня встретят – непонятно только, зачем... Ну, Ваське в те времена было это совсем не трудно – сгонять на другой конец города, сгонять в аэропорт, за семь вёрст киселя хлебать...

На Лионском вокзале они мне немедленно сообщили, что не надо мне заходить к себе домой, чтоб не устраивать Новый год вместе с И., у которой расстроились собственные планы. В общем-то было это нехорошо, но с другой стороны, не было у меня перед И. обязательств.

В общем, я не сопротивлялась, сказала только, что мне надо под душ. На что Васька обезоруживающе заметил: «ты же тут жила, в чём проблема». От васькиной интонации меня на секунду захлестнуло нежностью – как уже было раз,  когда мы гуляли с мамой, и он потащил нас в какую-то дурацкую забегаловку у «Инвалидов». Вдруг в чепуховом разговоре – обратившаяся на случайную собеседницу нерастраченная нежность, его неприкаянность, его отдельность...

Ничего я почти про тот день 31-го декабря не помню. Мимоходом огорчилась, что Новый год без ёлки – у меня в квартире стояли еловые ветки, а у Васьки-то ни фига.

Небось, еды наготовили. Уверена, что Васька сёмгу засолил, он своей солёной рыбой очень гордился – не где-нибудь, – на Белом море его научили сёмгу солить. Наташка, судя по довольно многочисленным фоткам, оставшимся от той новогодней ночи, притащила из нашей с Бегемотом квартиры моё любимое платье. Я его когда-то вытащила из корзины на каком-то развале на Левом берегу – эдакий балахон арабский, аж с золотым шитьём – по прекрасной цене – франков 20 он стоил, типа 2,5 евро. И надевала я этот балахон раза два в год в особых полукарнавальных случаях.

Были мы не сильно трезвы. На некоторых фотках это видно, – а главное, совершенно непонятно, за каким бесом мы вообще друг друга фотографировали...

...

Действие в новогоднюю ночь развивалось по двум частушкам из моей любимой книги «русские неподцензурные частушки», которую я уже как-то вспоминала.

Берегя (бережа?) – аааа, оберегая!!! общественную нравственность не буду я их целиком цитировать.

Так сказать, общий план:

В лесу в окрестностях Шабли (в некоторых версиях Орли)
Два графа девушек гуляли,
Сначала им стихи читали,
...

Граф, правда, был у нас один на двоих, да и не граф, а всего лишь дальний потомок пирата, но стихи зато читал исправно. Тогда меня васькина грохощущая педалирующая манера совершенно покорила, это уже потом я предъявляла претензии к его чтению, говорила, что он подтягивает вверх неважные стихи, но, увы, из-за этой же манеры чтения хорошие скатываются в средние.

А читал Васька щедро и вовсе не стремился читать своё, мне кажется, в тот Новый год своих и вовсе не читал.

Его, конечно, постигла та же беда, что и всех, – наизусть ведь  помнишь не любимое, а то, что было любимым в ранней юности, когда стоило пару раз стих прочесть, и он укладывался в голове.

И поэтому я могу очень долго читать наизусть давно разлюбленную Цветаеву, а Васька мог – разлюбленного Блока. А ещё Антокольского, Багрицкого. А очень ему важного Пастернака уже мало мог наизусть, потому что позже прочёл. Мандельштама, совсем поздно прочитанного, вовсе не мог. Да и свои он мог шпарить ранние, которые давным-давно не казались важными... А поздние, да и средние – только по книжке, что было очень обидно, когда мы его записывали на видео. Утыкался в книжку, или в распечатки...

Длиннющей давней «Мазуркой» мы проверяли три года назад, что ни на память, ни на дикцию никак не подействовал микроинсульт...

...

Потом я оставила Ваську с Наташкой вдвоём, удалилась в заднюю комнату и легла спать.

Ну, а через некоторое время к моему некоторому удивлению явился Васька.

Папа всегда говорил, что предпочитает песню Высоцкого про Нинку, – «а мне плевать, мне очень хочется», – песне Окуджавы про «ни кукушкам, ни ромашкам я не верю».

«Честней Высоцкий», – папа говорил.

Васька был совершенно честный...

Так что дальше события развивались по другой частушке:
Яблоня в саду цветёт,
Ветка к ветке клонится,
...

В соответствии с ней, нам оставалость только наконец познакомиться.

Ранним утром я почему-то решила пойти домой, ещё в темноте. Васька зачем-то отправился меня провожать. Мы шли по совершенно пустой первого января улице, и когда целовались на нашей  просвистанной рыночной площади, под качающимися цветными фонариками, Васька вдруг сказал, что у него возникла совершенно сумасшедшая мысль – а почему бы нам с ним не жить вместе.

Я честно ответила, что более бредовую идею редко услышишь...

Начался 1991-ый год.

От того Нового года – до начала нашей жизни в апреле прошло три месяца. У меня от них – «только стоп-кадры»...

Зимняя память – вечерние квартиры – васькина, наша с Бегемотом, – тьма за окном... Или вдруг среди дня зимнее солнце бьёт в окна.

Первого января вечером – уже у меня – мы трепались вчетвером – нам празднично – во всяком случае, мне и явно Ваське, – у него-то все возможности покрасоваться петухом на заборе перед тремя девицами. И даже И., кажется, вполне довольна.  А я Ваську ещё подталкиваю, чтоб он стихи читал – а то, дескать, нечестно... И он читает – выбирает людей, которых мы вовсе не знаем, считая советскими и заведомо малоинтересными – Тихонова, Луговского...

...

Уехала И., Бегемот вернулся из России, уехала Наташка, к Ваське приехала его московская подруга Н.

Мы виделись не очень часто – негде. По телефону болтали...

У нас не было «начальной поры», когда сердце ухает от звонка, когда глядишь на незвонящий телефон, гипнотизируешь его – «ну телефон, ну миленький, ну позвони, ну давай». Когда вверх-вниз... Ничего похожего, а просто – просыпалась я каждый день радостно – вот будто, например, мне долгожданного щенка подарили – утром проснёшься, а у тебя щенок, идёшь с работы и знаешь, что дома щенок. И праздник.

Редкий «наш» вечер у Васьки. Светлый круг от настольной лампы, узкая кровать в кабинете, нынешней гостевой комнате, – и Васька говорит, что будь помоложе и поздоровей, уж уговорил бы он меня вместе жить.

И пополам с нежностью на меня свалился всепоглощающий какой-то стыд – криво, косо, – но я должна как-то объяснить, что не из-за возраста и болезней я этого не хочу...

Потом ужинаем – Васька жарит фриты, рыбу – fish and chips – открывает бутылку вина – простую дешёвую, и ему неловко, что такое простейшее вино, и что-то он говорит такое, а я отвечаю – да ну, понятно же, и вообще неважно. Потом он хватается за свои ежевечерние лекарства со словами, что дескать, совесть иметь надо...

И пронзительность – во всей этой ужинной суете...

Стоп-кадр: я еду в автобусе с работы домой под залепляющим окна февральским мокрым снегом. Васька, я знала, в этот день куда-то должен был на машине отправиться. Я гляжу на скользкую мостовую и боюсь за него. И так радуюсь, когда он в тот вечер мне внеурочно звонит. И пахнет мир мокрым снегом.

Прообраз будущего постоянного страха... Мой вечный страх машин... Вечером каких-нибудь наших гостей отвозить – к метро, или в город, – всегда ездили вместе – тогда не так страшно. И в аэропорт вместе, всюду вместе, когда я не на работе. А если Васька откуда-нибудь возвращался, а я уже дома была, – я бегала от кухонного окна к окну в спальне – взад-вперёд – в кухонное видны машины на большой улице – как они подъезжают, стоят на светофоре. И вдруг наша – голубенький форд, потом вишнёвый ситроен...

А из окна в спальне можно увидеть вход в подъезд... А ещё я открывала дверь на лестницу и вслушивалась в лифт...

Стоп-кадр: в прихожей нашей с Бегемотом квартиры. Солнечный день. Почему-то разговариваем, стоя у входной двери, Васька уходит. Я уже ему сказала, что мне нравится моя жизнь – поездки туда-сюда, неподъотчётность, в общем, то, что называют свободой. И поэтому я не хочу с ним жить.

– Ну, а если ты ничего не потеряешь, тогда как?

И я, не знаю уж, подумав ли хоть минуту, – «тогда да».

Естественно, как и большинству таких договоров, цена ему оказалась не грош, а меньше, и по самым разным причинам – и в тот раз, когда я через 7 лет ездила без Васьки в Рим встречаться с Борькой Ф., – я жила от одной телефонной будки до другой, а он от звонка до звонка.

А тогда Васька сказал  мне: «я обещаю тебе десять лет.» Про «дожить до девяноста» мы говорили позже...

Однажды Васька с Н. пригласили нас с Бегемотом на ужин. На очень вкусный русского типа гостевой ужин: солёный лосось по рецепту с Белого моря, салат оливье... Ваське к тому ж отдельный – без яиц, яйца ему тогда считалось, что нельзя.

На следующий день Васька по телефону сказал мне, что по словам Н. мы с ним невероятно похожи, и что весь вечер мы общались друг с другом во, вроде бы, общем разговоре. Вот и Юлька в этом марте мне сказала, что мы с Васькой всегда вели какой-то свой разговор посреди общей беседы...

Мы как-то сразу оказались друг с другом дома. Защищённо и радостно. Будто жизни наши вошли в пазы друг другу, приварившись намертво, образовав одну – сложился пазл. И сразу ясно, что насовсем.

Васька был страшно юн, подросток он был – потом я ему говорила – слушай, ну, тебе ж не 13 лет, ну, дорасти хоть до шестнадцати. Все друзья, все дети друзей немедленно стали звать его на ты и Васькой. И один двенадцатилетний мальчик сказал – ну, собаку Нюшу ведь не зовут на вы.

Новым-незнакомым людям, не друзьям, от меня пришедшим, он представлялся: Василий. А не пёс Василий, как было б правильней, – но всякому и каждому, ставшему «нашим», кроме разве что почтенных академических людей, вроде Михайлова (хоть и в Андрее Дмитриче черти ещё как водились), быстро становилось ясно, что он Васька – фокс Васька.

Тогда я ещё не знала, что все поймут, как он юн, что даже внешне он изменится и станет куда меньше отличаться от себя в 70-ые, чем от себя в конце восьмидесятых. Тогда меня угнетала разница в возрасте. Мне почти 37, Ваське 60. Очень долго Васька говорил, что ощущает себя примерно сорокалетним – сорок он всегда считал идеальным возрастом. Собственно, до самых последних болезней и тройки лет, – даже физически считал – сорок.

Почему-то мне было важно, чтоб связанные со мной люди понимали, как он молод. Я же – вполне представитель поколения, для которого очень страшно всегда было превратиться в «старых хрычей и старых хрычовок» – и только из-за слова «старый». Тёти-дяди – а дураки какие – мы думали, что мы первые, кто не соглашается с возрастом, с самим его понятием – а ведь книжки читали, знали, что Старый Джолион говорил, что в 85 он ощущает себя молодым... Должны бы понимать, ан понимать стали позже...

Мне было жутко неловко сказать о нас с Васькой родителям. Машка уже была с Яшкой, который её старше на 25 лет. И моя подруга Ленка три года уже жила с Вернером старше её на 25 лет. А я почему-то боялась огорчить родителей. Я всегда очень не любила их огорчать. Вон в детстве музыкой занималась только для мамы, хоть сто раз папа предлагал бросить, если не хочу. А я совсем не хотела, но не бросала... И не жила я с родителями с двадцати... И тактичны они всегда были... А вот ведь. Или именно потому, что никогда ни в чём они меня не ущемляли, я и не хотела их огорчать?

Раз уж Васька уезжал на март в Россию, я решила, что пусть он маме и сообщит, а папе пусть мама сама говорит.

– Ты скажешь маме, что мы решили вместе жить, и что это потому, что ты самый юный. Где я ещё подростка найду?

Васька страшно обрадовался.

Мы вовсю обсуждали нашу будущую жизнь, которая должна была начаться после васькиного возвращения из России. Причём так получилось, что  мама должна была приехать в Париж до Васьки, в конце марта, а у папы был билет на конец апреля. Всё уже было расписано. До мамы, в начале марта, ещё Генка в Париже появлялся, и мы собирались на несколько дней в Ниццу – по билетам, которые Генка купил в Москве – выходила поездка в Ниццу за совершеннейший бесценок.

Бегемоту я к тому времени сказала, что у меня с Васькой что-то вроде романа, но ещё не сообщила, что мы с ним собираемся вместе жить.

Как-то в субботу мы отправились с Васькой гулять по окрестным деревням, крепостям, аббатствам, которые он так хорошо знал. Обедали в деревенском ресторанчике, солнце било в окна, и на белой скатерти лениво подрагивали солнечные зайцы. В ту прогулку я стала приставать к Ваське с вопросами об его отношении к религии – видно мне не давало покоя, что он по давнему сообщению советской газеты «крестил свою жену Виолетту» – ну, и волошинский крестик он носил, потом этот крестик в неприличных обстоятельствах  оторвался и совершенно загадочно потерялся. Мы его долго искали. Видимо, он где-нибудь в глубинах дивана много лет пролежал, а диван всё ж однажды отправился на помойку.

Васька, который в эмиграции довольно долго поддерживал связи с православной церковью, мямлил чего-то – неудобно, небось, ему было тогда мне говорить то, что чуть позже сказал: что церковь была в его понимании союзником в борьбе с соввластью, что он в синагоге еврей, в мечети мусульманин... И вообще в самом крайнем случае был когда-то вольтерьянцем – «часовщик завёл часы» – по Вольтеру.

Я тогда ещё не представляла всей меры васькиной абсолютной несовместимости с религией любого вида. И как человек абсолютно атеистический, сблизившись с человеком, которого априорно я считала в каком-то смысле верующим, я хотела понять, что это для него значит.

А ещё ведь надо было друг другу жизни целиком рассказать. Не так-то быстро!

Вернувшись в Медон, Васька оставил в деревне двух собак – овчарку Роксану и помесь кокера с лабрадорихой – Сирано. Собаки были очень дружны и жили вместе в вольере. Бегали по саду. Сирано вообще никогда не жил в квартире. Васька считал, что Роксану нельзя забирать от Сирано.

Роксана появилась первая.  Так получилось, что её привели в собачий приют как раз, когда Васька там выбирал собаку, если, конечно, к этому действию подходит слово «выбирать». Привела её хозяйка... Со слезами. Из-за мужа, который не хотел, чтоб ребёнок рос с собакой... Звали её Воксаной. Стала она Роксаной. Ну, и потом появился Сирано – щенок лабрадорихи, принадлежавшей парижской галерейщице, подружке Глейзера.

Собаку мы сразу решили, что возьмём. Раз нельзя забрать Роксану, то как только Васька вернётся, поедем в приют...
...
В марте в Ницце мимоза на рыночной площади свисала в чашки с кофе. Мы купались, ездили в деревню Эз на холме, спускались оттуда к морю пешком. Ели устриц с креветками за длинным деревянным уличным столом, запивали всю эту морскую радость розовым вином. На обратном пути вылезли из поезда сначала в Сан-Рафаэле, гуляли там среди пустых садов, потом в Авиньоне, где в уходящем свете чиркали над Роной стрижи, а потом в темноте – летучие мыши.
...
Когда приехала мама, мы с ней стали жить в Васькиной квартире. – «Слушай, мне тут Васька сказал...» По-моему, мама сразу и легко мою новую жизнь приняла.

Бегемот приходил к нам ужинать. Я так ему ещё и не сообщила, что у Васьки и останусь. Перед маминым приездом просто сказала, что маме  у Васьки удобней, – чего ж ей жить у нас в гостиной, – квартиры-то трёхкомнатные, и та, и другая – две спальни и гостиная. А я уж с мамой поживу.

В самом начале апреля, чуть ли не первого, прибыл Васька. Мы втроём отправились на машине его встречать – сейчас-то в больном сне не придёт в голову ехать на Северный вокзал на машине...

Васька вышел из вагона – сияющий, протянул мне мягкую красную сумку на молнии, вроде плотного мешка, – вот – говорит – тебе подарок. Сумка странно шевелилась – я за молнию дёрнула, Васька заорал – не расстёгивай, ты что, выскочит – и из мешка стал вывинчиваться чёрный толстый нос.

Я успела Ваське до его отъезда рассказать, что главная собака для меня – ньюф...

Я быстро задёрнула молнию, ухмыляясь до ушей, и мы пошли к машине, и я спросила, как же мы её назовём – и Васька сразу ответил – Ньюфка-Ньюшка-Нюшка. Нюша-Нюшенька-Нюшка...

И я сказала Бегемоту, что, видишь, Васька привёз мне ньюфку в подарок, так что значит, судьба мне с ним жить...
...
И теперь можно задержать дыхание и взяться за парижскую книжку, и про нас продолжение последует – уже после неё...
Tags: Васька, Нюша, пятна памяти, родители, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 62 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →