mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:

По касательной

Интеллигентские семидесятые – с моей колокольни. Не претендую на хоть какую-то полноту.

В Советском Союзе во второй половине 60-х и в 70-ые сосуществовали две реальности.

Одна омерзительная – с пронизывающей ложью, с тупыми запретами, часто бессмысленными в том числе и для власти, с портретами членов ЦК на улицах, с тарабарскими бормотаньями, за которыми уже давным-давно не стояло ни эмоционального шаманства, ни какого бы то ни было смысла, с дискриминацией каких-то групп населения, с цензурой, с унижением, когда ты вынужден был безмолвно присутствовать на каком-нибудь очередном собрании, с 58-ой статьёй уголовного кодекса, и так далее, и тому подобное... Эта реальность называлась советской властью.

И вторая реальность – та, в которой  люди жили. В этой второй они бывали счастливы, или несчастны, как и при прочих устройствах общества –тоталитарность советской системы тех лет не была всепроникающей, она оставляла немалое пространство для жизни.

Уж не говоря о том, что советская власть была меценатом, как и часть авторитарных давних режимов, – она дуриком печатала не только произведения, её воспевающие, но и просто разные книжки, часто даже книжки по сути ей противостоящие, – печатала и платила авторам... Она создала дворцы пионеров с их прекрасной системой кружков, и так далее, и тому подобное – тут тоже можно продолжить...

Я бы сказала, что у интеллигенции того времени жизнь была сильно интересной и заполненной.

В этой жизни читали и с восторгом обсуждали книги, хранили и распространяли нелегальщину, перепечатывали на машинке целые тома, и получалось при этом, что читал ты это перепечатанное куда вдумчивей, устраивали квартирные выставки, организовывали сложные горные и байдарочные походы, катались на лыжах по воскресеньям, обсуждали на кухнях смысл жизни, на этих же кухнях читали вслух Солженицына, и держали портреты хоть Пастернака, хоть Цветаевой, хоть Солженицына на письменных столах...

Естественно, первая реальность врывалась во вторую – повседневно –отвращением, с которым приходилось всё же посещать собрания, заполнять анкеты, или сдавать экзамены по научному коммунизму…

Неповседневно – очень страшно – ощущением унижения и полной беспомощности. Когда железная тупая машина давила кого-нибудь, оказавшегося на пути. Для меня самым  жутким впечатлением 70-х был суд над нашим приятелем-художником, само существование которого в дальнем спальном ленинградском районе досаждало местной милиции. Тётка-судьиха, честная тупая бабища, по честности убрав обвинение в подброшенных наркотиках, спрашивала у Володи, почему он тунеядствует, и предлагала ему пойти работать на обойную фабрику. Она не посадила его в лагерь, «только» закатала на химию, и абсолютной была беспомощность перед этой махиной, винтиком которой являлась судьиха. Не только мы – в советской системе никто и звать никак – оказались беспомощны, но и вальяжный признанный писатель Битов, пришедший на этот суд в распахнутой шубе – в заплёванном коридоре человек из другого мира.

Мне кажется, что когда люди сейчас говорят о возвращении советского, они имеют в виду этого рода беспомощность.

Примерно в то время стали говорить «мы рождены чтоб Кафку сделать былью» – но эта фраза и сейчас применима, да и во времена Салтыкова-Щедрина была на месте, только Кафка еще не родился...

Унизительно было просить разрешение поехать за границу – представать перед парткомом, где тупоумные тётки и дядьки решали, можно ли тебя, крепостного, отпустить в турпоездку в какую-нибудь соцстрану. Чем отвечать на их вопросы, уж лучше было плюнуть на Польшу, а отправиться на байдарке на Северный Урал (для настоящих мужиков!), или в горы.




Подвергаться дискриминации было не столько унизительно, сколько противно и практически очень неудобно. Когда замзавгороно 30 августа 1977 года, пряча глаза, говорил мне, что завгороно моего назначения в родную французскую школу не подписал, мне его даже было отчасти жаль.  Ну, у них обострение государственного антисемитизма, и евреев в спец. школы преподавать не берут – это досадно и крайне неудобно практически, но унизить меня этим они не могли, – унижало соучастие и беспомощность.

Иногда советская власть врывалась в жизнь тюрьмой.

Я думаю, что люди в семидесятые более или менее умели оценивать риск. И решать, какой уровень риска лично для них приемлем, а какой нет.

Скажем, риск, связанный с хранением и распространением, в нашем кругу принимали все – непринятие этого риска помещало человека в иную категорию. С ним могли общаться, но с отчётливым оттенком неуважения.

Папа, пряча на антресолях пару ящиков нелегальщины, которую нам отдал знакомый, считавший, что у него в тот момент была очень велика вероятность обыска, безусловно шёл на определённый риск, но этот уровень риска был настолько привычен, что совсем не отравлял жизни страхом.

Родители рисковали уже несколько сильней, разрешив мне в 17 лет водить к нам любых моих друзей и знакомых, чтоб читать перефотографированного самиздатского Солженицына. Единственное было поставлено условие – не выносить из дому. А этот экземпляр «Круга» (на странице А4 четыре книжных странички)  принадлежал не нам, а родительским друзьям, и они знали, отдав его надолго, что книжку прочтёт много народу.

Читать Солженицына приходили друзья моих друзей, и в свою очередь приводили своих друзей. И были люди, приводившие знакомых, хорошо относившихся к соввласти, – для их перевоспитания.

И между прочим, никто не донёс.

Васька шёл на следующий уровень риска – он был связан с получением книг из-за границы, и не в своё личное пользование, а чтобы распространять. Но на площадь, как Горбаневская, он не выходил, считая, что в тюрьму очень не хочет, и что он подпольщик, а не диссидент.

Синявский и Даниель, печатаясь за границей под вымышленными именами, твёрдо знали, что когда-нибудь их поймают и посадят. Синявский и Марью к этому подготовил.
При этом ни в коем случае жизнь интеллигентов того времени не была жертвенной, в том числе и жизнь очень рисковавших, в том числе и жизнь людей, заплативших за несоучастие, или за свободу печататься тюрьмой...

Это были люди, несомненно получавшие от жизни радость, жившие очень осмысленно. Васька свою подпольщицкую деятельность воспринимал, как увлекательное приключение. У меня есть знакомый, который с огромной нежностью вспоминал, как Горбаневская готовила его к вступительным экзаменам по литературе. Синявский в лагере написал «Прогулки с Пушкиным» и «В тени Гоголя», и всегда считал для себя, как для писателя, этот опыт чрезвычайно интересным.

Мне кажется, что именно несчастливы из-за жизни при соввласти было два типа интеллигентов – те, кто считались с ней слишком сильно из очень сильного страха и тем самым не получали ничего хорошего от жизни в предложенных условиях – не участвовали в карнавале, который был частью этой жизни. И ещё те, кто никак не ощущал своей связи именно с Россией, с русской культурой.

Приличная литература, хоть печатающаяся, хоть нелегальная неплохо отражала время.

Была хорошая печатная литература, которая ограничивалась той сферой жизни, где соввласти практически не было. Например, рассказы Юрия Казакова.

У моего любимого Трифонова она уже была – не могло не быть у человека, которого очень сильно интересует та история, которая ещё и историей стать не успела, и её преломление в современности. И гениальность трифоновского сжатого стиля, где в трёх словах помещается целая глава иногда, в значительной степени развилась, как ни смешно, благодаря цензуре.

Кстати, разницы в мироощущении между печатавшимися романами Трифонова и непечатными Корнилова, той же « Демобилизацией», нету.

Они оба честно рассказывают про время. Разница стилистическая.

Корниловская «Демобилизация» – очень интересный роман именно в понимании того, каким местом люди были счастливы. Там вообще действие происходит в середине 50-х, вскоре после смерти Сталина.

Кино, в отличие от литературы, бывало, ясное дело, только легальным. Хотя периодически возникали фильмы, положенные на полку, или фильмы, которые можно было увидеть только на сверхзакрытых просмотрах.

Были приличные фильмы, подобные литературе, –  например, «Доживём до понедельника», или «Июльский дождь» – с попыткой осмыслить действительность.

А были неплохие фильмы, решавшие совсем другие задачи.

К примеру, фильмы Ролана Быкова – «Собака Клякса», или «Внимание черепаха».

Я бы никогда не назвала эти фильмы лживыми, хоть они и показывают очень тёплую повседневность, а она бывала всякой – и такой, и совсем другой. В этих фильмах – романтизм отношения к собственной жизни, там люди не столько такие, как есть, сколько такие, какими они хотели бы себя видеть. И мне кажется крайне важным существование таких фильмов.

Если высоких слов не бояться, я б эти фильмы воспитательными назвала.

В какой-то мере «Покровские ворота» примыкают к быковским фильмам – там тоже люди такие, какими они хотели бы быть...

Кстати, предъявляя претензии к неправдивости романтических советских фильмов, желательно предъявлять их и к Голливуду.

В великую депрессию по дорогам ходили голодные дети.

А меж тем Голливуд снимал комедии про совсем другую жизнь.

Когда-то мы с Васькой и с Марьей Синявской у неё на видике посмотрели « Кубанских казаков» – и удовольствие получили – и восклицали, весело фыркая, – «какой Голливуд!» – а Марья с Васькой в унисон заявили, что зря Никита ополчился на этот фильм, как на лживый.

Да, столы там ломятся от еды, но ведь там же юг, а еда – арбузы да помидоры. Марья стала рассказывать, как из голодной Москвы она в те края отъедаться летом ездила, а Васька так и вовсе в то время там несколько лет прожил.

А года четыре назад мы с Васькой и с Бегемотом зашли к Горбаневской. И она с порога нас повела к компу, чтоб показать куски из фильма, не помню как он называется, где провинциальная совсем простая девица поступает в консерваторию, покоряя профессоров тем, как она потрясающе поёт народные песни, при этом ещё и приплясывая. Это никак не реалистический фильм, но опять – фильм о том, какими люди хотели бы себя видеть, и ничего в этом нет зазорного.

Мне кажется, что сейчас произошла очень для меня удивительная вещь: люди смешивают отвратительность соввласти с невозможностью счастливо жить в те времена. Но ведь счастье это – не материальное благополучие и не безопасность – в нём может быть и элемент риска, и приключения, и борьба. Стоит почитать воспоминания Трифонова о Твардовском, чтоб это почувствовать – они о наполненной счастливой жизни, как ни крути. И Лунгина о ней...

И обобщая – о самом страшном, о лагерях – есть книги Шаламова, а есть «Иван Денисович» и «Крутой маршрут». У меня впечатление что в России прочно выбрали Шаламова, и тут моё фундаментальное несогласие с современным русским видением – я без малейшего сомнения выбираю Солженицына и Гинзбург – книги не о том, что тебя все равно убьют и сломают, а о том, как оставаться людьми и продолжать жить.

А правда – что ж – правда разная бывает...

Tags: кино, литературное, полемика, политика, пятна памяти
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 267 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →