mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:

По следу интервью Некода Зингера

Я неделю назад с интересом и удовольствием прочитала интервью с Некодом, ссылку на которое поместила Гали-Дана.

С чем-то я согласилась, а про что-то захотелось поспорить, и я не в первый раз очень пожалела, что ребята никак не доберутся до Парижа. Гали-Дана справедливо заметила, что и я до них не доезжаю... И у них, и у меня – уважительные причины... Так или иначе, пока что наше общение – только письменное. И Гали-Дана предложила мне согласиться и поспорить попросту в жж.

Я написала этот текст по свежим следам, но пока в Киеве убивали, было не до того...

Пересказывать интервью я не буду, оно очень разноплановое и многоуровневое. Его надо читать.



В конечном счёте оно всё-таки оказывается об искусстве, об отношениях автора и произведения, автора и мировой культуры, произведения и мировой культуры, и вообще о точках отсчёта, которые можно при желании и высокопарности – и смыслом жизни назвать.

Мой текст – абсолютно сумбурный – просто выхваченные моменты – на согласиться-поспорить.

В интервью много говорится об Иерусалиме. О его смыслообразующей сути. Ну, тут мне, конечно, представляется, что на место Иерусалима другие люди подставят другие города. Смыслообразующими и меняющими смысл в зависимости от настрония, состояния и падающего света для меня окажутся Рим и Париж, и где-то знаковой телесной памятью, заложенной основой личности – Ленинград, который Петербургом я не назову.

Кстати, в пандан к некодовскому об Иерусалиме «Сегодня он для меня не Париж, а завтра изменится настроение, подует ветер из пустыни, и он станет мне не Багдадом. Тот, кто его придумал, нарочно создал его как пустое место, которое мы наполняем тем, чем захотим…» я бы сказала похожее о Ленинграде моей юности – да, в зависимости от настроения и освещения – не Париж, или не Лондон...

...
Наткнувшись у Некода на слова «Адаму было поручено ходить за садом и давать всему живому имена. Вот этим мы и занимаемся – осмыслением сущего, творческой комбинаторикой и комментариями», я, естественно вспомнила наше с Васькой.

Наш разговор, свернувшийся в несколько строчек черновой записи

«человеку мало одного человека
мир, лишённый животных, - Мёртвое море
люди - единственные летописцы того, что происходит и с природой, и с ними. А для кого это летопись? Для самих себя
единственное грамотное явление природы, способное что либо сохранить, люди
не только летописцы природы, но и летописцы собственной летописи
а что мы делаем?
да ничего другого
мы переписываем книгу бытия
мы даём имя»


Разговор, начавшийся с моего случайного вечернего пробега мимо музея Орсэ и чугунных зверей – слона, носорога, обезьяны – перед ним.

И закончившийся стихом, которым мы решили завершить сборник «Только сад».

***
У музея Орсэ чугунные звери
Бродят туда-сюда,
Бронзовый зелёный львище
У метро Данфер застыл на страже,
И удваивая, медленно уносит вода
Куда-то на запад, в море,
Городские пейзажи.
Город не встроится в строчки о нём никогда,
Да и статуи этих строчек о них не заметят даже...

Человеку только человека – невероятно мало,
Пусто у Мёртвого моря, где даже и птиц нет...
Так может геральдических зверей в истории столько мелькало,–
Не только, чтоб кто-то происхожденьем похвастался через сотни лет?

Люди – единственные летописцы
Того, что случается и с природой, и с ними.
Для кого это всё пишется?
Да для себя самого!
Ну, зачем Адам давал каждому зверю имя?
И кто бы смог оценить ерунду эту, кроме него?

Хошь не хошь – мы – единственное явленье природы,
Способные сохранить Книгу
Бытия своего и не своего,
Летописцы собственной летописи –
Пишем годы и годы...

А что ещё мы делаем кроме?
Да ведь действительно ничего!




10 ноября 2012


...

...

Об инсталляциях...

Я в принципе к ним отношусь враждебно, как к почти любому чисто знаковому пересказуемому искусству. Фраза Некода для меня пролила свет и на то, чем инсталяция может быть, и на причины моего неприятия: «Был один элемент, который переходил из проекта в проект: армейский деревянный чемодан, полный бутылок с посланиями потомкам, которые следовало бросать в пучину мирового «Океана сказаний».»

Угу – я сразу живо увидела этот чемодан с бутылками. И тут же поняла, что именно здесь не моё – театральность. Овеществление знака. А я театр разлюбила. Конкретизация знака превращает его в символ, а символика, как мне кажется, сужает, ёмкость слова или живописи куда больше.

...

«Зритель становится экспонатом в любых условиях, в тот момент, когда он возникает рядом с кунсткамерным сушеным крокодилом или любым иным дивом, на кое дивится. Это вопрос восприятия.» Согласна совершенно. Проходя в Туари внутри стеклянного туннеля, по крыше которого бродят львы, а иногда и трахаются прямо там, над головами зрителей под радостные вопли вежливых французских детей – «мама, мама, смотри же, они совокупляются» – момент обращения зрителя в экспонат совершенно очевиден.

Да, собственно, матрёшечная история про бордель и замочную скважину из той же серии.

...

Меня очень заинтересовал последний абзац:

«Постмодернизм умер, замученный головотяпами-теоретиками, так и не выполнив своего исторического назначения, не реализовав заложенных в себе самом возможностей. Он остается в памяти потомков угрюмой бессмысленной тягомотиной. А должен был стать бесконечным фейерверком свободно сочетающихся образов и идей. Недавно мы с Гали-Даной говорили о том, что все моды уходящей эпохи оказывались не тем, за что мы их, со свойственным нам, видимо, оптимизмом, принимали: мультикультурализм не дал свободного творческого взаимодействия культур, но вместо этого рассовал по мировым столицам энное количество этнических гетто; постмодернизм не освободил человечество для вольной творческой игры, но лишил всякого смысла даже самые простейшие человеческие действия. Теперь на смену этому катятся иные телеги на квадратных колесах, не имеющие к искусству ни малейшего отношения, но претендующие на безграничное влияние. Если художник не сможет остаться самим собой, они его раздавят, как миленького. Но он сможет. Историческая память ему в этом поможет.»

Я, как правило, не люблю постмодернизма. Ну, чуть меньше, чем его не любил Васька, но близко к тому. То есть его элементы у Эко меня обычно не раздражают, хотя часто кажутся тяжеловесно лишними, искусственными и сильно на потребу публике.

Пожалуй, Лодж – единственный в моей картине мира, у кого элементы постмодернизма имеют реальный смысл – включаясь в общее лоджевское полотно, где совершенно абсурдные вещи – скажем, визиты университетской филологини на завод с целью приобретения опыта, обзаводятся смыслом.
Прочитав Некода, я вот что подумала.

Постмодернизм, чтоб быть «вольной творческой игрой», должен был остаться предельно элитарным – вроде игры в бисер – только для посвящённых, владеющих всей до корки мировой литературой.

Он демократизировался и, выйдя к широкому читателю, стал попросту вульгарен – я не к тому, что нельзя знакомиться с источником по пересказу – я и сама такая – а уж лучшего примера пересказа, осмысляющего источник, чем «Иосиф и его братья» вовсе, наверно, не найти, а к тому, что постмодернистский пересказ – особенный, он заведомо несёт в себе передёргиванье, заведомую иронию, переворачиванье с ног на голову. И когда эти свойства постмодернистского текста читатель получает «задаром», не в результате собственных размышлений, в распахнутую дверь кидается масскультура... По мне так получается много противней ковриков с лебедями, в которые был вложен индивидуальный труд – даже если по трафарету.
Tags: Васька, искусство, литературное, ссылки, стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments