(no subject)

Париж вполне может вступить в соревнование за звание самого малоукрашенного к Рождеству города. Кое-где ёлки, кое-где гирлянды и витрины – и на тёмной улице – у нас и в самом деле стараются не светить почём зря – света только, чтоб в лужу не упасть, – на тёмной улице напротив кампуса бар – ёлочка за стеклянной дверью, на ней еле-еле шаров, дождик, в витрине что-то невнятно рождественское, – дверь в светлую пещеру. Или по узкой улице, над которой горят в гирлянде фонарики, – по холоду быстро бежишь – к тёплому дыханью вола, – куда ж ещё.

Вот и у нас на работе конкурс украшенных офисов – с год назад от радости, что студентов уйма, – в двухтысячные пик был рождаемости – видно, люди так новый век отмечали, или выше целься – тясячелетие – так вот от радости директор наш Фредерик взял на работу массовика с вот таким затейником, впрочем, массовичку без затейника – она дурацкие игрища по разным поводам устраивает и раз в месяц общий завтрак с круассанами – и вот теперь конкурс – чей офис краше.

Административная часть изо всех сил старается, в офисе, где сидят ответственные за расписание и организацию экзаменов живого места не осталось от шаров, домиков, лампочек – а у нас только столы, заваленные бумагами, среди которых теряются грязные кофейные чашки. Впрочем, Федерико и Муна аккуратные, я с лёгкой завистью смотрю на их столы, и ежели что нужно – ножницы, скотч, красную ручку – у них ищу. Сегодня наша милейшая и организованная секретарша Маркета, чешка из Карловых Вар, постучалась к нам и попросила разрешения у нас шарики повесить – на здоровенный фикус, за которым Федерико ухаживает.

Вдруг просыпаешься в зиме, в инее, в тумане, его фары еле пробивают, – хлопаешь глазами, глядя в светящиеся разноцветными лампочками окна, пьёшь глинвейн в каком-нибудь кафе – листаешь собственную книжку с картинками, самой себе язык показываешь, крадёшься по заиндевелому тротуару – вол и осёл глядят грустными глазами, пахнет сеном. Губы мягкие, нежные носы.

Субботнее - вдоль пригородной Сены.

Остров Сен-Жермен, потом за мостом оказались в Исси - всё наши юго-западные пригороды. Приречный туннель с портретами птиц, домов, рыб и зверей (включая усатую хвостатую крысу), и Нотр Дам ещё со шпилем.

А потом на другой стенке портрет Трампа.

Жилые баржи, да и просто домик на воде.

Гуси-лебеди...


IMG_20191130_123432



IMG_20191130_123504



IMG_20191130_124333

Collapse )

(no subject)

Мы с Машкой и с Таней бродили по нашему, на самом деле, огромному лесу – можно в Версаль прийти, можно в Севр, и дальше-дальше, – бродили не обычными нашими кругами, – мимо прудов, за дорогу, к дольменам, к обсерватории, – а иначе, – одной из наших очень давних с Васькой прогулок, которую почему-то мы потом забросили – ну, понятно почему – там спуск-подъём, и Ваське в последние годы было их не одолеть.

Шли мы – брели в пасмурный первый декабрьский день, когда рывком похолодало, ветром сорвало очередную порцию листьев, и под ногами не скрипели они сухо, а мокрые пружинили, и кленовые сияли из грязи.

Вот поляна, куда мы ходили с маленькой Катей, скамейка, где Васька сидел, толстолапая Катя чего-то рыла, грызла, бесилась с собаками. О чём мы тогда болтали? Кажется, что-то такое литературное, может, попросту про стихи, – но не ухватить. И с Нюшей мы туда ходили.
И спустились сегодня к дальнему пустынному совсем озерцу – Нюша там плавала за утками. А Катю птицы не интересовали, вот за нутрией поплыть – это да, это она любила.

На озере не было, как сначала показалось, ни души – посредине островок камышовый, тёмная, прозрачная у берега вода, наморщенная от холода. Поваленное дерево. На берёзах ещё жёлтые листья трепещут, – и зелень-зелень, прорывающая нашу средних широт зиму – вечно-зелёное – плющ, ежевика. Вдруг Таня припустила по траве – и рывком уйма селезней и уток, и водяных курочек из кустов ринулись в воду – есть тут живые души! Раскричался одинокий почему-то попугай. Машка решила, что он восклицал, что ему холодно, а мне показалось – просто радостно звал друзей.

Домой мы вернулись в наползающих пасмурных декабрьских сумерках.

Кое-какие окна уже увиты гриляндами, ёлки пахнут из загонов...

Длилось-длилось детство, длилась юность с её неуверенностью, вечным ожиданием, длились разные жизни... Сменялись. И вот. Мы сидели с Васькой на поваленном дереве, вечерний летний свет заполнял лес. Давно, недавно? Всегда?

Чушистая чушь

Чаще всего я просыпаюсь до поставленного вовсе не на раннюю рань будильника – на восемь. Но в самое тёмное время года бывает, что мощное «кукареку» рывком за шиворот выхватывает меня из сна.

И в таких случаях я иногда что-то сновидческое помню.

Вчера я видела во сне орла. Мы шли с Машкой по улице в Медоне, домой возвращались, а в небе летел орёл.

Очень большой. Я сказала Машке, что орла можно всегда узнать по полёту – он задними лапами отталкивается от воздуха, и очень отчётливо видны его жёлтые большие ноги, которыми он одновременно отпихивает воздух назад, – немножко похоже на движение ног в брассе.

Ну, тут как раз раздалось кукареканье, и наш разговор прервался.

Когда я рассказала про жёлтоногого орла Бегемоту, он ответил, что в тот самый день, идя мимо пруда и высматривая цаплю, он как раз подумал, что вот ведь, цапли на пруду часто встречаются, может, скоро и орлы появятся.

Машка же, проходя мимо пруда, про орлов не думала, – а цаплю повстречала.

Впрочем, первой встретила орла в Медоне четырёхлетняя Софи, – пять лет назад выйдя с Сашкой погулять, она, увидев здоровенную гугутку, обратила на неё Сашкино внимание: «Мама, смотри, орёл!»

На полях

Давно уже я – старышка в мартости. Лет уже десять, а то и больше назад, когда стало мне тяжко разбирать мелкие надписи на всяческих инструкциях и читать книжки в автобусе тёмными зимними вечерами, пошла я к офтальмологу в Медоне, к которому Васька ходил. Чудный человек – Васькин ровесник – то есть было ему изрядно за семьдесят, когда я к нему пришла, – спросил у меня: «Вы что, решили против природы попереть?» И я возмущённо ответила: «Конечно!». Выписал мне очки для чтения...

Лет пять назад я опять у него была – решив, что, может, надо посильней очки, и вообще, если очки грызть и швырять куда ни попадя, они со временем портятся.

И вот пару недель назад опять пошла – но уже не к нему – он только что вышел на пенсию – в девяносто.

Получив рецепт на новые очки, я отправилась их заказывать в ближнюю оптику, – в магазин месьё Фишера.
Самого месьё, когда я пришла, не было на месте, а была его помощница – совсем молодая девчонка по имени Люси. Она беседовала с клиентом, который интересовался, как поживает её папа. Она сказала, что месьё Фишер вовсе не папа её, а патрон. Клиент улыбнулся и ответил, что по возрасту скорей папа, чем муж, вот он и предположил. Разговорчивый клиент попался. А перед уходом через девчонское отнекиванье стал ей деньги совать – дескать, возьми, ну, кофе сходишь попить, а мне приятно.

Он ушёл, мы с Люси прыснули. И стали с удовольствием выбирать оправу – попестрей.

Тем временем вернулся месьё Фишер, спросил у меня, не хочу ли я кофе. Я сказала, что нет, но тут он, приговаривая, что дома кофе не выпил, запустил машину, она ему чашечку сварила, – и такой всепоглощающий запах кофе разлился по комнате, что я передумала и попросила мне тоже сделать.

– А что вы думаете об этой оправе – обратилась к Фишеру Люси – показывая на выбранную нами весёленькую в разводах оправу.

– Поговорите с моей женой. Она Вам скажет, что я вообще никогда не думаю. Je ne pense jamais.

А я ухмыльнулась бы в усы, коли они б у меня были – такая это была еврейская фраза – Боря, не трогай папу за нос и вообще отойди от гроба, и если б у дедушки были колёса, то был бы не дедушка, а паровоз. И как известно, у каждой еврейской женщины муж поц, а сын гений...

(no subject)

Красные ягоды среди зелёных жёстких листьев, бронзовые шлемы на платанах. Тополя в небе – золото в лазури, – претенциозный наивный самовлюблённый серебряный век, – читаешь, поёживаясь от неловкости, – и ноябрьским солнечным утром глядишь на стекающее по ветвям золото.
То сям, то там уже ёлки понатыкали, и ёлочный дух поплыл над улицами. Но придётся без ёлки перед Нотр Дам, – нет теперь доступа на площадь.
Сашка – залётная – с двухдневной конференции в Бари на сутки – собрала народ в старинном стиле едальне – официанты в передниках, длинные столы под скатертями – морско-гадское место неподалёку от Porte Maillot – и я с огромным удивлением узнала, что на морских ежей я не только не люблю наступать и ходить потом на иголках, – но и есть их совершенно не люблю.
В детстве на вопрос, что на свете самое вкусное, я отвечала – солёные грибы, а теперь, конечно, – устрицы. Ну да, у солёных рыжиков – вкус леса, у устриц – вкус моря. Мы с Васькой это обсуждали – и из того разговора
«Неужели это правда, что я действительно старый?
Чем же от «тогдашнего» я отличаюсь, однако?
Кажется, только тем,
Что устрицы – вместо целого моря,
Что рыжики – вместо целого леса,
И колокольчики дальних коров
Звенят, будто ванты яхт, выволоченных на песок.»
Морских ежей я лет тридцать пять назад пробовала на островке под Тулоном, – свеженьких, добытых теми нашими приятелями, которые на катере туда нас привезли. Тогда ежи мне не понравились, и я так до прошлой субботы их не перепопробовала. Но давно уже думала, что тогда я просто была дура, мало ли чего ещё я не любила – вот, например, козий сыр мне долго не нравился.
Дни – картинками из предрождественского календаря хочется отмечать – открыл ставни, поглядел в окно – то серебряные шары на проводах, то кафе на площади Сорбонны, где мы с Машкой сдуру сели на улице, а там нет тёплой стенки, и улицу обогревалками не протопить, то скрип старого велосипеда солнечным утром под деревьями, и мела скрип о доску.
Выставка из коллекции Alana в музее Jaquemart-André, – старые итальянцы, – и вдруг у Учелло не любимые мои лошади и копья, а мадонна с младенцем, – никогда бы такого Учелло не признала. Веронезе и Тинторетто – киваешь головой старым знакомым. Думала, кто же такой Алана, – а оказалось, красивое слово просто слеплено из имён владельцев коллекции – Alvaro и Ana. И картины-комиксы, которые можно бесконечно разглядывать. На одной история римлянина, попавшего в плен, перешедшего на вражью сторону и ставшего доблестным полководцем. Он уже было собрался идти на Рим войной – но в последнюю минуту отказался от своих коварных планов – мать и сестра прибыли к нему в ставку умолять его о пощаде. В одном углу длинной узкой картины, – фотки редко так режут, – лошади, люди – в другом рядышком две сценки – на одной наш герой восседает на важном полководческом месте, на другой стоя обнимает мать. Я ходила туда туда с Мишкой и Лидкой. Потом мы бродили по городу, обедали в случайно найденном Мишкой чудном иранском заведении под названием шабес что-то – не путать с шабес гоем...
А вчера фильм Габриадзе,  – «здравствуй мама где я был» – без знаков препинания. Когда-то в незапамятные времена мы с Бегемотом были в Париже на встрече с Габриадзе. Из его разговоров я запомнила про родственность для него средиземноморских стран – Франция, Грузия, Израиль,...– там где тёплое море, и люди другие, и живут иначе, чем в прочем мире – так ему казалось...
А фильм – слёзы сквозь смех комком в горле – нарисовал жизнь и вложил её в час киношного времени.
«А сжать все годы,
сдавить всё горе
в ладони потной,
Не выпуская...
Вот так – синицу.
Не журавля же!
И жизнь словами вся в полстраницы
Спалённо ляжет...»
У Васьки в 90-м году...