У Ириса

(no subject)

Только пару лет назад я узнала, что день в январе с двух концов удлиняется неравномерно. Вчера, огорчившись заоконной тьмой в восемь утра, я проверила – рассвет не движется – без четверти девять вчера, сегодня, завтра, а на закате каждый день мы выигрываем – минуту-другую.
Ну и как? «Девятнадцать» – отвечала мама.
- Как дела?
- Девятнадцать
Почему, спрашивается, не тринадцать, или там десять.
Я шла по улице, рано уехав с работы, в тающем, как медленное мороженое на блюдце, свете. Невнятные сумерки ещё не скрыли углов, пахло ёлками, шишками, слабо дымом из труб, торчащих из крыш пригородных домов, ещё с деревенских времён сохранившихся. Мокрая в палисадниках трава.
Вдруг среди молчащих окон многоквартирного дома через улицу – в одном – рыжая лампа – под абажуром – скорей всего, на столе стоит, – и что? И ничего. И девятнадцать. И бормочется про ту самую горящую свечу, которой больше ста лет.
Если я умру... Когда-то портреты, потом фотки, теперь фильмы... Подростки пятидесятилетней давности. Я всю жизнь предпочитала дискретную математику. Матанализ не любила за непрерывность. Минуту назад, через минуту, через неделю, через месяц, через год...
Зеркала, злые и добрые, как моё зеркало в ванной. Кроме Алисы, кто-нибудь ещё побывал в зазеркалье? Не проехаться ли на коне в пальто? В демисезонном, с большими пуговицами, полы свисают с боков.
Рыжая в окне лампа напротив автобусной остановки, запах листьев, костра, ёлок. Фары.

(no subject)

Первое января – красный день календаря – день тихий и печальный, короткий и сонный. Слонный – по лесу тихо идут сонные слоны. Хоботами помахивают.
Но нет, слонов-то я и не приметила. В густотуманный сонный зловонный (гарью пахнет зимний туман) день первого января – самого длинного месяца года – тянется тестом, постепенно отлипая от пальцев, – и вдруг просыпаешься в феврале, протираешь глаза...
Но первого января – через мокрую глину, по втоптанным листьям, через лес, где народу, больше, чем в обычное воскресенье, – люди, собаки, – кто бежит, кто на велосипеде, кто бредёт, а кто и шашлык на костре жарит, напялив на головы соломенные шляпы – переодеть зиму в лето!
Цапля не стала нас дожидаться на птичьем бревне, протянувшемся с берега в пруд – перелетела в кусты, и остались только чёрные птицы – баклан, ворона, а в воде пара курочек.
Баклан молчал, а ворона заговорила – резко громко решительно обличительно. Курочки подплыли к бревну.
Когда ворона наконец замолкла, одна из них ответила ей что-то доброжелательно-примирительное – не сердись, ворона!
Чёрные птицы на чёрной воде, дрожащей в молочном тумане первого января года из двух нулей и двух двоек.

renyxa

Каникулярные дни дома, – со мной только в Рождество они и приключаются – мигает ёлка, ведём длинные разговоры с Димкой – о чём угодно – об американских президентах, о картофельных бунтах, о жизни без помидоров, о климатичских зонах, о малом ледниковом периоде, об Ермаке Тимофеевиче, об израильских выборах, о мудаке Петре первом, – о чём ведутся, о том и ведём.

И то чай, то поесть, и варенье – клюквенное, брусничное к барану, вишнёвое, вот ещё и личиевое – всякое сварила.
И Таня под боком – за лапы подёргать, в нос подуть, ушами похолопать.

Лапы чистые – прям очень – после леса – в ванну, а лес каждый день.

В лесу зяблики отъелись – к круглобокам-сорокам я давно привыкла, но шарообразные зяблики – достойная картина!

И пробежаться среди наших бетонных девятиэтажек, прислонившихся к лесу – такая днём странность – перед церковью, которую не очень-то исправно, но всё ж посещают наши португальцы, на ёлках лампочки, а между ёлками из поленьев и шишек – звери – совы почему-то с белыми кисточками на ушах, олень, а ещё снеговик, чтоб человеческое присутствие т оже обеспечить – из поленьев и шишек.

Сорока возле гнезда на тополе крутится, в сумерках попугаи налетели – никакой с сорокой ссоры у них не вышло, сплошной миру – мир. Ёлка светится, тополь подрагивает от птичьего налёта.

И вот уж тьма за окном, разлетелись птицы, и я щёлкнула выключателем. Бегают котьими глазами в окне ёлочные лампочки.

Всем весёлого Рождества!

Пусть будет Вальтер Скотт в Васькином исполнении.

***
Подкинь-ка дров! Холодный ветер
Пускай за окнами свистит –
Нас Рождество развеселит!
Хоть в нашем, хоть в прошедшем веке,
Хоть семь веков тому назад –
Большому празднику был рад,
Наверное, любой народ:
Всегда был весел Новый год!
Ещё язычники-датчане
Весельем свой Иол встречали:
Ладьи из струганных досок
Вытаскивали на песок,
И всей компанией пиратской
Сидели за пирушкой братской.
Чего тут только не видал
Бревенчатый и низкий зал!
По стенам – топоры, щиты,
Лисиц пушистые хвосты,
И зелень в Новый год,
Столы, понятно, не пусты:
Олень да вепрь, а рядом ждет
Хмельной и тёмный мёд.
Вепрь не дожарен? Не беда.
(Дрянь, правду говоря!)
Но пива чёрного всегда
Лились кругом моря.
А игры? Вот пиратов гордость,
Когда со смехом, без затей,
Друг в друга запускали горсти
Полуобглоданых костей,
И грубых скальдов дикий вой
Напоминал свирепый бой,
И вдруг в безумной пляске мчались,
Мечами варварски звеня,
И космы рыжие сливались
С хвостами рыжего огня!
Таким, наверно, был тат зал,
Где грозный Один пировал.
И наши предки-христиане
Любили тоже Новый год,
Когда с беспечными гостями
В поместье Рождество грядет.
Семейный древний ритуал
Священной ночи смысл давал:
В Сочельник – звон колоколов,
В Сочельник, мессу отслужа,
Священник чашу выпивал,
Что подносила госпожа.
В баронском замке светлый зал
Омёлой праздничной сиял,
Крестьянин, егерь и вассал –
Все вместе за одним столом
Сидят на празднике ночном.
Гордыня, титулы – всё прочь
Отбрасывалось в эту ночь.
На танец сельскую кpaсoткy
Наследник благородный звал,
И тут же душу потешал
Хозяин, как мужик простой,
Bполнe народною игрой
В записочки или в трещотку.
Камин гудит, дрова трещат,
И стол, трещит от блюд,
Там вместе лорд и сквайр сидят,
И вот к столу несут
Сначала блюда солонины,
Сливовый пудинг, а потом
Выносят слуги вчетвером
Поднос огромный, а на нём
Глядит косматым королём
Клыкастый вепрь. И чабрецом
Увенчан он и розмарином,
И лавром… Егерь сообщал,
Когда и как зверь страшный nал,
Каких собак он разодрал,
И все подробности картины.
Вот кубки пивом вновь полны
И лентами увиты,
И пудинги принесены,
Говядина дымит, и
Пирог рождественский румян –
Хватило бы на целый клан!
Все веселы, никто не пьян!
Но всё ж над всем, сказать решусь,
Царил шотландский жирный гусь!
Тут ряженые в зал врывались,
Едва ли дверь не сокрушив,
Шальные песни раздавались
Фальшиво, но от всей души!
В нестройном пенье этом скрыт
Мистерий древних след.
Пусть маску сажа заменит,
И пусть костюмов нет,
Пусть этот сельский маскарад
Бесхитростен и небогат,
Но Англия не зря
Весёлой на весь мир слыла:
Под Рождество она была –
Раз в год – и вправду – весела,
По чести говоря!


DSC05102



DSC05123



DSC05145

Самые короткие дни

ВОЗВРАЩЕНИЕ ОСЕНИ

Никуда не хочу. Взять собаку – и в лес.
Все столицы не стоят парадов и месс.
Не пойду, даже если там кто-то воскрес,
Да к тому же до пасхи,
Столько долгих недель, столько дней и часов!
Лето, запертое на длинный засов,
Не подаст ни один из своих голосов!
И не сменятся краски:

Чёрно-белое фото январского дня
Этой скудостью цвета доводит меня!
И закат этот жёлчный, без искры огня –
Ни причин нет, ни следствий...
От кружения улиц – глупей и балдей! –
Хаос окон, прохожих, витрин и блядей…
Разве в Лувр заглянуть? Но от очередей
Я отвык ещё в детстве...

Никуда не ходить, ни на ком не скакать,
Лучше пусть по странице проскачет строка,
И уздечку под лавкой не надо искать –
Тоже связано с риском
Потерять ни за что ариаднину нить –
Лучше Дилана Томаса переводить
И болтать о Багрицком...

Вместо этой, к нам не добежавшей зимы,–
От Урала или из Бретани? – Из тьмы
Осень вновь возвратилась, увидев, что мы
Без неё в этот вечер,
Пригрозивший нам стать ожиданьем Годо,
Пропадём в гаммах ветра до верхнего «до»:
Ни к чему ни снежок, ни бутылка бордо...
Нет, от зимности лечит
Если уж не весеннее уханье сов –
Только арлекинада осенних лесов,
Только тень растворённых в листве голосов,
Только поздний кузнечик.

11 января 2006


DSC04981



DSC04982


Collapse )



DSC05044