Франкоязычным

Une lettre de Flaubert confiné à Beyrouth pour cause de choléra

Lettre à Olympe Bonenfant, du lazaret de Beyrouth, 23 juillet 1850

«Nous sommes en ce moment en suspicion de choléra parce que le paquebot qui nous a amenés d’Alexandrie ici avait touché à Malte et qu’à Malte quinze jours auparavant il y avait eu deux cas de choléra. Conséquemment nous sommes claquemurés dans une presqu’île et gardés à vue – L’appartement dans lequel je t’écris n’a ni chaises ni divans ni table ni meubles ni carreaux aux fenêtres – on fait même petit besoin par la place des carreaux des dites fenêtres, détail que tu trouveras peut-être superflu, mais qui ajoute à la couleur locale – il n’y a rien de plus drôle que de voir nos gardiens qui communiquent avec nous à l’aide d’une perche, font des sauts de mouton pour nous éviter quand nous les approchons, et reçoivent notre argent dans une écuelle remplie d’eau – hier au soir, Sassetti a manqué faire à l’un d’eux dégringoler l’escalier à grands coups de pied dans le bas des reins – Pour nous purifier cet imbécile était venu nous empester avec des fumigations de soufre. Notre malheureux groom était déjà presque asphyxié et toussait comme cent diables enrhumés – Quand on veut leur faire des peurs atroces, on n’a qu’à les menacer de les embrasser – ils pâlissent – En résumé quoique nous soyons présentement dans un local de nom funèbre nous rions beaucoup – d’ailleurs nous avons sous les yeux un des panoramas comme on dit en style pittoresque des plus splendides du monde – la mer bleue comme de l’eau d’indigo bat les pieds du rocher sur lequel nous sommes huchés. Elle est si transparente que lorsqu’on descend au bord, on voit dans l'eau nager les poissons, et remuer au fond les grandes herbes et les varechs qui s’inclinent et se redressent au mouvement des vagues.»

Flaubert

(no subject)

«Вы полагаете, всё это будет носиться?»

Мы сегодня с Таней, выйдя из леса, пройдя мимо одуванчиков у края дорожки, решили дойти до одного из городских прудов.

И по дороге услышали препротивный звук почти бормашины, и увидели – мужиков в мощных масках, не просто вам так, в тряпичных, – в наушниках, в рыжих костюмах, – они на почтенном расстоянии друг от друга стригли газон ручными косилками! А по соседству совершеннейшие близнецы этих мужиков – сажали на другом газоне цветы!

«Я полагаю, что всё это следует шить!»

(no subject)

Провожали на пенсию нашу Аник – она исходно филолог, испанист, у нас сначала французскому студентов учила, а потом на старших курсах кураторствовала. Моя примерно ровесница. Решила отправиться на пенсию, – она втихаря эссе пишет, но не публикуется пока – захотела высвободить время и вплотную засесть.

Как же много всякого-якого за пятнадцать лет успеваешь обсудить, когда бок о бок. Притом, что друзьями мы, вроде бы, и не были. А начали вспоминать, – про что только ни говорили – про литературу и про политику, про выборы и про подаренного ей попугая, который впал в депрессию, когда они с мужем (давно бывшим) отправились в отпуск, оставив попугая друзьям. От депрессии у попугая выпали перья, и его пришлось водить к попугайному психиатру. Про кошек и собак, про её восьмидесяти-с-чем-то-летнюю приятельницу, которая после нашего большого теракта говорила, что с удовольсвием обменяла бы свою жизнь на жизнь кого-нибудь помоложе... Про обалдуев-студентов, про курс литературы, который она решила им прочитать, и мы его поставили в качестве одного из общекультурных курсов по выбору, а ещё про горы, куда она с братьями каждый год ездит, и про славный город Лиссабон... Живёшь – трёшься боками, и набегает...

Сначала все галдели и болтали, выскакивая на экраны, как кукушки из часов. Потом навели порядок – стали добрые слова по очереди говорить – каждый с бокалом, с кружкой, со стаканом в руке – и угадывали, у кого что в бокале-кружке-стакане...

А у одной моей знакомой на работе отмечали чей-то день рожденья, и каждый должен был появиться с куском самодельного пирога-торта, и именинница выбрала торт-победитель, и автор этого победительного торта должен будет принести его вживую... И мы договорились с Аник, что, конечно же, вживую непременно выпьем.

Люберонский Франсуа написал мне подробное письмо про то, какие именно сельхозработы в самом разгаре (в одной из моих разнообразных будущих жизней несомненно будет и виноградник и холмы за ним, и лавандовые поля, и сельхозработы...)

***
Нам дают добрые советы, какие книжки – в основном, толстые – почитать в карантине – там и Декамерон, и Тысяча и одна ночь, и Улисс, и Пруст, и Илиада с Одиссеей, и почему-то вовсе не толстая – Мастер и Маргарита...

***
И новости одной строкой: земляника в лесу расцвела.

Скучное – просто чтоб отфиксировать

В карантинную субботу я проснулась в 10:20. Надо сказать, что один из друзей по телефону мне сказал – «из положительного – а неплохо так работать, я наконец выспался».

Вот и я, кажется, выспалась.

А что было бы в доинтернетную эпоху? Впрочем, в доинтернетную эпоху, вполне возможно, сказали бы – чудовищный был грипп в этом году, очень много умерло народу. Я только год назад, в её годовщину, узнала, что от испанки умерло больше народу, чем погибло в первую мировую.

Похоже, что работать из дома может больше людей, чем я бы априорно считала. Мне кажется, когда мы вылезем из туннеля на белый свет – доля работы из дома в человечестве изрядно увеличится.

В сутках оказывается очень мало часов – впрочем, это обычно.

Кофе – точней капучино, его варит Бегемот, главный наш капучинщик. Конечно, таких высот как НеКатька, которая варит его в августе в Лё Гау, когда они с Сенькой туда приезжают, он всё ж не достигает, но мне и до его уровня – как до луны. Альбир же пьёт чёрный кофе, и никаким капучино его не соблазнить.

Вот тут – кабы крыльцо, а с него – виноградник, поля, холмы синие, накинул полярку, поёживаясь пьёшь кофе. Ну, или пусть даже балкон...

С Таней в лес – сверкающий нетронутый – на тропинку пытаются забежать ветреницы и дикие гиацинты – и не ступаешь на заговорённые поляны. Над лесом небо, как когда извергался вулкан – не Вицли-Пуцль, но похоже – пусть Илья меня поправит – никаких тебе самолётов. И машины большей частью на приколе – так что – птичье – во всю силу – во всех распускающихся кронах.

Люди с собаками в лесу встречаются – издали машем друг другу, – эгегей.

Собакам – лафа, не сидят одни дома – и многие – каждый день в лес хоть ненадолго.

Для пущей физкультуры и от нелюбви к замкнутому пространству – спуск-подъём без лифта – быстрей, ещё быстрей.

Дома – омовение рук – куда там леди Макбет! Потом еда – и вот уже третий час – чёрт подери – и за комп – пытаемся с Альбиром очередную мою книжку сделать – называться будет «Овальный стол» – о разных людях. На стадии редактуры, переписыванья, компоновки – сначала как-то откладывала – не взяться – а вчера пошлО-побежало – и куда как слишком быстро наступил вечер.

Возникло у меня желание поразвлекаться с готовкой – обычно ж только то, что за десять минут – потом сунул в духовку – вынул – всё ж не бежать – а за стол. А вчера на ужин сделала почти по рецепту (ну, совсем по рецепту я не умею) андивы (торжественные эндивии по-русски) с ветчиной. Сашка, мне понравилось больше, чем в том ресторане в Лёвене!

И вот уже 10 вечера – и только-то очередную серию Гарри Поттера посмотреть – фильм, конечно, не хорош, но всё равно ж – воспоминанием, желанием перечесть. А Альбир и не читал целиком, так что ему пояснения приходится выдавать.

Потом опять за комп – и ночь ночная – и время переведут – светлые вечера начнутся.

***
Воскресенье – предпонедельник – со всякими рабочими хвостами разобраться, а то завтра не разгребусь.

Бегемот завален проверками, помимо прочей работы, от компа не отходит. Альбир пьесу заказанную пишет – с изумлением смотрю, как он и в самом деле пишет на бумажках, и на компе уже потом – а я-то вообще письменный шрифт чуть не забыла...

Сейчас вот радостно сказал, что песню к пьесе написал. На бумажке.

За окном ухабистое серое небо, тополь гривой размахивает. Думаю, до листьев ему ещё несколько дней. И половина первого по летнему времени – в лес пора.

(no subject)

Франкоязычным.

Музей Орсэ, оказывается, давно уже выставляет ролики "une oeuvre, un regard" - пяти-десятиминутные рассказы разных людей - не искусствоведов (есть архитектор, есть художник, есть режиссёр...) - о какой-нибудь важной для рассказчика картине.

https://www.youtube.com/watch?v=LnPMRXOkYrQ&list=PLwUa6C-N-kpYTtd1jMnAPU2M0APdRMsC7&index=2&t=0s

Очень утешительное.

(no subject)

– Вот и день – новенький с иголочки! Сколько сорОк на тополе! Нет, конечно же, пятОк сорОк лучше, чем сорок пЯток – очевиден ответ!

– А почему новенький с иголочки, а не с ниточки – спрашивает Альбир.

– Ну, потому что не поместиться ему на ниточке, а на кончике иглы аж смерть Кащея Бессмертного, так и день – вылупляется из яйца.

– Но ниточка может его удержать!

– Новенький с иголочки, бежит по ниточке. Вот уже шторы приходится до середины опускать – лупит солнце в окно после трёх!

***
Вчера посмотрела на пустой Париж, снятый с дрона. Через площадь Согласия медленно едет парочка машин...

Всегда мне так странно казалось, что мы не господа – собственному телу. Не можем приказать ему – не заболей, не умирай! Как же это так?! Столько всего умеем – и никакой даже тебе головы профессора Доуэля, и никакого тебе – я решаю, а не какой-то там нос, хвост или нога!

И сияет лес, и катит гиацинтовая волна на ветреницыны берега. И зяблики, зябликов сколько!

(no subject)

«Теперь ты знаешь, мир без нас ещё прекраснее и тише»...

В цетре Хельсинки посреди улицы восседает ушатый заяц. Нам радостно сообщают, что впервые за сорок лет в парижском районе такой чистый воздух. А лес цветёт. Лезут каштановые листья, поляны ветрениц – белых с лиловатыми боками, как у северо-африканской репки, – уже кое-где проткнуты вылетевшими из-под земли на всём скаку дикими гиацинтами. И у городского пруда, где Таня загоняла в воду или в небо красавцев переливчато-зелёных селезней, на сирени уже бутоны. А людей совсем мало, и машины тихо стоят у тротуаров.

Мир без нас. На Васькины филиппики про то, кого надо повесить к хуям, чтоб настало наконец вожделенное щастье для всех, я имела обыкновение отвечать – нейтронная бомба – людей нет, а пива залейся.

Каждую весну глупые люди рвут гиацинты на гиацинтовыв полянах – не то, чтоб поляны от этого делались менее густыми – столько цветов, что на всех хватит – но бессмысленно, гиацинты вянут дома в вазе. А в эту весну – мир без нас... Только заглянуть одним глазом – и в норку.

Когда-то я Ваське говорила, что у нас праздник длится – с марта по сентябрь.

В марте первые вишенные зацветают, и накрывает высоченной волной.

Эта весна, яркая буйная – близок локоть, да не укусишь...
Мы в Люберон наш любимый собирались. Вчера получила письмо от нашего тамошнего хозяина-приятеля Франсуа – о том, что всё хорошо, что им там, конечно же, куда легче, чем нам, – пространство не то – а лучше сказать по-украински – не пространство, а просторы. У него-то просторы. Открыл дверь, – виноградник, поля, холмы синие... Тоже – говорит – цветёт всё. Вчера – пишет – ездил за всякой сельскохозяйственной хренью – работы...

И у меня мычится – брести в этом облаке запахов, чавкать по лужам после дождя – лес – поле – ветер на вершине холма.

Невольно начинаешь будущие вёсны щитать. Очень человек коротко живёт. Даже если до ста – тысяча уже, пожалуй, солидная цифра – а сто – да ведь за две минуты, нисколько не сбившись, досчитаешь до ста.

Времени всё время не хватает – вчера вот было у нас рабочее собрание – с экрана на экран – скок – все улыбаются, руками машут, чашками кофе...

Хочется залезть на сайты музеев, – говорят выставили столько всего, и ещё и лекции об отдельных картинах – но день – скорым поездом.

Вчера мы стояли с Альбиром под каштаном, а на нём попугаева стая. И один попугай на нас сбросил шелуху с открывающейся почки – кидался и поглядывал на нас.
И ещё за тополиной жизнью наблюдать. Листочки полезут – сорочьи гнёзда скроют.

Васька свои последние полгода так жил – тополь за окном, дойти до пруда, посидеть у куста сирени, до леса – а там по тропинке до пня... На пне посидеть-поглядеть. И Катя – по лесу до пня – там вздохнуть, на землю ложась, носом в сухие листья.

Мир без нас лезет травой, птицами, которых я по голосам не различаю, звенит лес. Бабочки – рыжие крапивницы – порх с цветка на цветок, а толстенный насекомый тигр шмель лезет, пыхтя в синее пролескино нутро – но куда ему – толст и неповоротлив, залезай шмель лучше в сливовый цветок – на дереве, где кроме слепящих белых цветов сияют прошлогодние мелкие матово-синие дикие сливы.

ПОД СКРИП УКЛЮЧИН

Семь лет прошло...

Пусть будет вот это


***
Бесшумные лопасти вёсел
Ритмичны в недвижной воде,
Шаги одинокого лося
Слышны, но неведомо где:

Прошёл он и ёлки сомкнулись.
Минута – как медленный год,
Рыбак на брезентовом стуле –
А рыба никак не клюёт...

И берег едва проползает,
И вёсла – подобие вил...
Ну хоть бы какой-нибудь заяц
Мне этот пейзаж оживил!

Над озером зеленоватым
Минута – как медленный год...
А лось? Был ли где-то, когда-то?
А вправду ли лодка плывёт?

Скользнула бесшумная выдра
Поближе к прибрежным кустам,
Так что ж рыбака тут не видно?
И треска сорочьего там

Не слышно... Тяжёлые лоси
Топочут неведомо где,
Но жёлтые лопасти вёсел
Мелькают в зелёной воде...

15 сентября 2012



А я, когда неделю назад читала, стоя у пруда, а Таня вынюхивала в траве, - я в одной строчке ошиблась - конечно же, "к прибрежным кустам", ни при чём тут речные тростники... Но пусть всё-таки будет...