Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

У Сашки с Ильёй, с Софи, с Арькой и с Максом...

А в Хельсинки ягоды не килограммами отмеряют, а железными поллитровыми крУжками. В детстве так и было – лесные ягоды в литрах мерили, и цена за литр. Из российкой империи пошло, и вот у финнов осталось.

Мы поленились собирать чернику в лесу, мы её попросту купили. Черничник по дороге от дома на пляж, естественно, обобран. А вот маслята выросли.

Софи, как и положено хозяйственным девочкам, решила собрать малину по ягодке в малиннике, среди крапивы, и тут на полянке наткнулась на земляничник – не сказать, чтоб большой, но всё ж совместными усилиями маааленькую чашечку мы собрали, и даже Арька, которому, как бесхозяйственному мальчику хотелось собирать в рот, тоже принял участие в заготовках. И Сашка сварила варенье – маааленький ковшичек, добавив к нашему урожаю клубнику.

В Хельсинки включили лето – пышущая европейская жара откликнулась жарой северной – прогревшимся заливом, в котором Софи демонстрировала чудеса трюкаческого плавания – кувырок вперёд, зажав нос, кувырок назад, зажав нос, казачий танец с бульканьем и брызгами, а ещё плыла к красному буйку, поворачивала обратно с полпути, горделиво оценив оставшееся до него расстояние, как «совсем чуть-чуть». Арька носился по морю с мячом, и был почти самодостаточным – только иногда пытался оседлать сестру и поплавать немножко верхом.

На балконе диван – усаживаешься на него – и гляди себе в синее небо, где то стрижи чиркают, то чайки крыльями машут.

Возвращаясь с купанья, мы обнаружили совсем у берега большой плот, наверно, кто-то его приспособил, чтоб загорать, и на него от набережной ведёт довольно широкая доска над мелководьем. Мы на этом плоту устраивались под вечерним солнцем, читали вслух, или истории рассказывали – один раз втроём с Софи и с Арькой, а один раз Илья к нам присоединился – отличное место книжки, взятые с собой, читать – ну, как та корова, которая взобралась на берёзу, чтоб есть яблоки, которые у неё с собой были.

В субботу поздним вечером Сашка собралась испечь пирожки с капустой, а детям ещё и булки с сосисками, и вот поставила она булки в духовку, а через десять минут обнаружила, что духовка примерно комнатной температуры – увы, духовки тоже не вечны и иногда умирают.

Как говорила моя бабушка – «голь на выдумки хитра» (кто такая эта голь уж не знаю – типа санкюлотов, надо полагать), и уж не знаю, хитра ли эта голь, а вот Сашка точно хитра – она поставила на плиту кастрюлю – прочную железную, внутрь кастрюли такую тумбочку керамическую, и под объяснения Ильи детям и мне, почему нельзя на раскалившуюся керамику капать водой, уложила на неё две булочки (больше не помещалось) – и был у нас отличный ужин – в два часа ночи. А к трём и все пирожки (по два-то небыстро) испеклись, и что совсем удивительно, даже зарумянились.

Впрочем, и без пирожков, мы, – так называемые взрослые, – ложились в три. А вставали – ну, маленький Макс в десятом часу всё-таки считал, что пора позавтракать.

В одну из ночей наш слух усладили четверо мужиков рассевшихся на лавочке под окном – они вели беседу, содержание которой мы сначала не могли уловить – кроме всё время повторявшегося слова «хуй», другие слова от нас ускользали. Пили они, судя по паре пластиковых бутылок, которые переходили из рук в руки, кока-колу. То ли не-кока-колу они выпили до того, как усесться под окнами на лавочку, то ли в бутылках от коки у них был, к примеру, непонятно как туда попавший ром.

Сашке удалось в конце концов понять, о чём они – «что мы, блядь, в Венецию маршрута на составим» – услышала она.

А ещё мы играли в игру «Битва за Хогвартс», где четверо героев – Гарри, Рон, Хермиона и Невилл сражаются вместе против злодеев, за которых никто из живых игроков не играет, только бессловесные, вытянутые из перетасованной колоды карточки. Наверно, теоретически злодеям-карточкам можно проиграть, но у нас (впрочем, мы сыграли в игры только по первой и второй книжкам, небось, дальше-то пострашней будет) побеждала всё время дружба.

Три полных дня, и ещё один вечер и одно утро – детского дачного...

Там, где в океан впадает речка Абер

Мы гуляли там перед ночью накануне Ивана Купалы.

На обратном пути не то, чтоб заблудились - не перешли речку вовремя, дошли вдоль неё до дороги, на которой собирался народ праздновать - приготовили сучья, ветки, хрен знает что, чтоб разжечь огромный костёр, играл деревенский оркестр, дорогу перегородили, люди собрались, пили пиво, пили сидр, какие-то молодые ребята, какие-то старушкИ и старушки, все с улыбками в поллица.

Мы перешли речку, но вместо того, чтоб идти по тропе, решили скосить к машине через ланды - отчасти сухие, отчасти болотистые со следами цапель, врезанными в глину. Взобрались на холм и за ним спустились на тропу к машине.

Потом мы с Машкой выкупались - там, где был пляж, необъятный, плескалось море, мы попали в какое-то совсем другое место. Узенькая полоска песка, плоская галька, осока - нас там утром не было! Подменили море.

Какие-то ребята мыли в море посуду, как мы сто лет назад в карельских озёрах. Музыка от дороги до нас не докатывалась. Тишь. Гладь...

На некоторых фотках - загадка - ищи цаплю.

DSC03654



DSC03657



DSC03668

Collapse )

(no subject)

Я стояла на крыльце, ждала Кольку, стерегла коробки, которые ему надо было погрузить в машину.

Мокрым вечером, когда я торопливо и привычно шла по пригородной улице возле кампуса – домики, садики, нарциссы, – вдруг на минуту пахнуло прибитой пылью, а потом под дождём легко медово  – вишнёвым цветом – от доброй знакомой – вовсю цветущей в чьём-то палисаднике вишни.

А тут в темноте я стояла и глядела в собственный двор, – на коробки шестидесятых, на прямоугольный газон, по которому все мои собаки гуляли, на светяшиеся окна, и невнятный кусок луны – ни то, ни сё, – не полнолуние и не острый ножик месяца.

Из тьмы соткался чёрный Катин хвост. Васька с Катей медленно шли от меня по газону. И вдруг пахнуло белой акацией – той, которую вырубили, когда перестраивали двор, когда сломали несуразный одноэтажный дом, где был детский сад, – и теперь на месте акации дубы, на месте дома – детская площадка, цветы, открытое пространство...

Сладкие белой акации гроздья душистые...

(no subject)

Мы с Сашкой и с Максом, которому только что исполнилось 11 месяцев, гуляли по вечернему пятничному Парижу.

В эту осень так удивительно, что по вечерам всё-таки темнеет – позвольте, ведь тепло, почему ж темнота сваливается, обволакивает, погружает в восемь часов вечера в ночь?

Найти, где присесть, за какой пустой столик, вечером в Латинском квартале, непросто, в пятницу вечером ещё сложней, а уж если с финской зимонепробиваемой коляской на толстых колёсах, из которой выкарабкивается, вылезая из-под всех ремней, младенец Гаргантюа, совсем трудно. Ведь коляску надо куда-то поставить, по возможности не перегородив тротуар.

Мы прошли по Бюси, отвергая все попавшиеся россыпи столиков – тесно, занято, у Поля, в сетевой булочной, тоже выкинувшей столики на улицу, выпить дают только какое-то фигОвое вино в маленьких бутылочках, как в самолёте.

И тут мы завернули за угол, и оказались перед местом под названием Au Chai de l'Abbaye – в погребе Аббатства. Столик возле здоровой двери соседнего подъезда, свободен, коляской большую дверь забаррикадировуешь не совсем. И у Сашки от взгляда на их карту вин разбежались глаза. Есть мы не собирались, но описание разнообразных бутербродов на тёмном хлебе вызвало отчётливое желание прийти сюда ещё – и их отпробовать.

Сидели мы, вино попивали – два разных, но оба лёгкие красные Луарские, – мы как-то мешали их безбожно, отпивая по очереди то из одного бокала, то из другого – в полном беспорядке – ну, и Макса развлекали, которому совершенно не хотелось сидеть в коляске, а хотелось грызть пепельницу, решётку – ну да мало ли что ещё грызть.

И тут мы увидели человека – он нёс фанерную коробку без одной стенки, а в коробке сидел серый большой какаду.

Ой, bébé – сказал человек, завидев весёлого Макса – Карлуша – обратился он к попугаю – а давай мы ему споём, этому bébé.

– Ля-ля-ля – пропел мужик, чуть приплясывая и покачивая коробку с Карлушей. Карлуша с лёгким запозданием открыл серый мощный клюв – ра-ра-ра – хрипловато пропел он. И опять – ля-ля-ля, и с отставанием по фазе – ра-ра-ра.

Помахали нам рукой и дальше пошли.

Тем временем показались Илья с Софи и с Арькой – они забирались на Эйфелеву башню, пару часов простояв в очереди – дети любят её ещё со своей юной летней жизни в Париже, когда Арьке было два, а Софи четыре.

И мы пошли на автобус на площадь перед Сен-Сюльпис – и фонтан перед церковью изливался подсвеченными струями.

Когда мы вышли на Инвалидах, башня вспыхнула ёлочной игрушкой и пронзила осеннюю вечернюю ночь прожектором.

– Дети, – сказал Илья, указывая на красотку-башню, – я вам рассказывал про гиперболоид инженера Гарина – так вот он перед вами.

(no subject)

У нас чередой пошли жюри по переводу на следующий курс – оценки, пересдачи, несданные предметы... Тем ребятам, кого не переводим и не разрешаем год повторить, тоже надо какой-то выход из положения предложить...

Сегодня с девяти до трёх – без передыху (жевали бутерброды, не отходя от станка) – первокурсники.

Ужасно трудно говорить «стоп – дальше бессмысленно» – даже отпетым двоечникам – этот ленивый, но вдруг да образумится, у того депрессия, у одного папа болеет, а у другого вообще мама умерла...

И вот среди этой печальной работы – дошла очередь до обормота, которого вызывали на дисциплинарный совет за то, что выйдя во двор после того как он не решил задачу на письменном экзамене, он, будучи в отвратном настроении, пошёл войной на мусорные баки – и силён молОдец – ему удалось бак поломать!

И с каким же удовольствием народ отвлёкся и стал обсуждать мусорные баки и с ними обращение, и как на дисциплинарном совете, где его ругали за недостойное поведение, было трудно сохранять серьёзный вид – мне даже показалось, что, может, нам всем немножко завидно – шутка ли так отличиться – целый бак сломать!

В общем, этого мальчишку перевели на следующий курс – с горем пополам, но перевели.
А другого красавца, которому пришлось на совете объяснять, что не надо плевать в девочек, да и в мальчиков не надо – ваще неча плеваться – чай не верблюд – его на второй год оставили.

Впрочем, как и препротивную девочку-ябеду, в которую он плюнул.

Вот ведь – некоторым не объясняют в детском саду, что нельзя плеваться, а некоторым, что нельзя ябедничать. И что мусорные баки и прочее городское имущество не надо ломать, тоже не всегда объясняют.

(no subject)

Утром, пока мы лениво собирались завтракать на террасе – я стряхивала дождевую воду со стола, попросту его наклонив, – пластмассовый стол в силу почтенного возраста слегка прогнулся, и после дождя на нём образуется почти в полный его размер лужа – вдруг залаяла Таня, понеслась через три ступеньки вниз, с террасы в сад. По дорожке с воинственными воплями нёсся наш хозяин по имени Патрис, в одной руке у него были целых две туго натянутые верёвки, а с другого конца каждой из них овца. Тянули они как мощные собаки.

Следом за Патрисом бежали ослы, коза трусила где-то сбоку, а за ослами хозяйские дети, девчонка лет пятнадцати и мальчишка лет двенадцати, за ними хозяйка по имени Флоранс.

Внезапно ослы ломанулись с дорожки в виноградник, Патрис отпустил верёвки, к которым были привязаны овцы, и кинулся вместе с дочкой за ослами. Пытаясь остановить ослов, он стал швыряться в них подобранными на земле палками – в общем, «гром гремит, земля трясётся, поп на курице несётся».

В конце концов, траекторию ослов совместными усилиями они изменили, и минут через десять гонок с препятствиями, сопровождаемых воинственным гиканьем, всех зверей удалось собрать и водворить на новое пастбище. Загородки приволокли со старого, отгородили. И даже ток пустили посильней, предыдущий чувствовался, как почти незаметная щекотка, и накануне коза cумела улизнуть.

Собственно, весь сыр бор она и вызвала, решив в своё удовольствие полакомиться молоденькими виноградными листочками, а когда её попытались уговорить этого не делать, она удрала, не обратив на щекотный ток никакого внимания, и пошла коза бесчинствовать. Так что пока звери весь виноград не сожрали, их загнали под деревья – поместье граничит с лесом, собственно через заднюю калитку прямо в лес и выходишь, и там в углу его единственный не виноградный участок – то есть попросту кусок леса.

У детей каникулы, и они активно занимаются хозяйством – мальчишка лет двенадцати горделиво вёл маленький трактор по винограднику, заметив меня, лучезарно мне улыбнулся и рукой помахал.

***
В лесу уймища дикой лаванды. Она называется лаванда-бабочка, и в самом деле сходство есть – не привычная сине-лиловая кисть, а сиреневый цветок распускается на стебле и хочет взлететь, а если потрёшь лепестки между пальцами, сильнейший лавандовый дух.

А ещё в лесу уймища асфоделей. Я даже не знаю, как именно я узнала впервые, что лилейные белые свечки-соцветия и есть асфодели, но помню, что обнаружив в Лё Гау в саду такой цветок, сразу поняла, – вот и асфодель. Тут ими заросли склоны.

Ещё далёко асфоделей
Прозрачно-серая весна,
Пока ещё на самом деле
Шуршит песок, кипит волна.


Как водится у Осипа Эмильича, внешний мир гнётся, пузырится и создаёт новые формы и связи, не имеющие отношения к смысловым связям природным, или историческим.

Так что на дружинниках развеваются шарфы (может быть, красные шерстяные?), а южная весна севернеет прозрачной серостью.

***
А ещё мы сегодня попали в гости к кабанчикам. Мы отправились в глубину красно-скального невысокого массива Эстерель, на одну из его вершин – Cap Roux – всего-то пятьсот с небольшим метров в высоту вершинка, а тропа к ней вполне горная, местами по осыпи, и в честь воскресенья – воистину народная тропа, по которой забегают на вершину приветливые местные гуляющие – семействами, парами, с детьми, с собаками.

Ну, а по узкой раздолбанной дороге к верхней парковке, откуда подъём начинается, проезжаешь поляну, на которую выходят кабанчики, прямо под надпись: «кормить диких животных запрещается».

На пути туда мы вдруг увидели у дороги сначала одного свина, потом почти мгновенно осознали, что он далеко не один, и что стоит у края дороги машина, и оттуда кабанчикам дают хлеб через окно. Разноголосое хрюканье услаждало мой слух, но когда Машка раскрыла дверь, одна свинюха, недовольная тем, что хлеба у нас нет, раскрыла рот намерении её укусить.

На обратном пути сначала совсем в другом месте два кабанчика перебежали нам дорогу, а потом на той же полянке, где мы видели свинюх на пути туда, собралось общество из свиней и людей. Народ дисциплинированно никого не кормил, а только прогуливал человечьих малышей среди малышей свинячьих. Самый маленький человечий с соской ещё не совсем твёрдо ходил, а малыши свинячьи сосали маму, зарывали в песок пятаки и позировали – их, само собой, – все фотографировали. Уехать от свиней было очень трудно, Таню только жалко, которую в машине пришлось оставить, – она повизгивала в желании познакомиться.

Ну, в конце концов, мы всё таки поехали домой.

Я вытащила комп на террасу, долго этот текст писала, настала пора ужин готовить, и я не отнесла осликам припасённой морковки. Овцы, кстати, как мы вчера выяснили, от морковки тоже не отказываются!

DSC01111

(no subject)

Я съездила, как каждую осень, на викенд к Ишмаэлю.

Лимонные лиственницы на склонах, если глядеть вверх, красные черничники, ежели под ноги, снег где-то там над деревьями и скалами, ледниковые голубые языки. Пёстрые виноградники. Мохнатые коровы – чёрные с белой поперечной широченной полосой – поясом поперёк живота. Чёрноголовые овцы с ягнятами – мамаши разговаривают толстыми голосами, а дети тоненькими. И когда маленький ягнёночек старательно произносит своё писклявое «бееее», виден в открытом рту его смешной язычок. Всё вместе – такой вот пир цвета, загрести побольше перед зимой.

Ну и, как Марья Синявская говорит, «тары-бары, почём товары» – трындёж-пиздёж. И впридачу два чудесных новых знакомства.

Осенние лиственницы – я не скажу, как Ишмаэль, что именно их показывают в небесном раю, хотя, может, и скажу – «и их тоже» – список – «нет ничего прекрасней» – очень у меня длинный, – но почему мы не ездили в детстве в Линдуловскую рощу осенью? Весной с юными лиственными только вылупившимися иголочками помню её, а вот когда осенние лиственницы – так только склоны, снег наверху, толокнянка красными шариками понизу, и изредка вдруг рядом кустик брусники – только когда вместе и отличишь их друг от друга, а то схватишь толокнянку и наполняется рот её мучнистой не имеющей вкуса трухлявой мякотью. И лиственницы, лиственницы, лиственницы…

(no subject)

Говорят, жара на юге, потому что сирокко дует из Сахары. Впрочем, у нас жара откликается – теплейшей водой в море и ветром по плечам. К утру подтягиваешь одеяло, под простынёй зябко.
Суббота – рыночный день в Йере, и нам там обрадовались, как родным – «давно не были» – «ну да, год прошёл».

Мой любимый тянущий носовые южный акцент.

Главная французская новость последних дней – панда Хуан-Хуан родила двойню в зоопарке Боваля. Увы, второй, которого попытались выходить в инкубаторе, несмотря на все человеческие усилия, не выжил. А панды, оказывается, если рожают двоих, то оставляют себе сильнейшего, а слабый помирает. Двоих пандихе не выкормить.

Нам сообщили, что либидо у панд почти на нуле, поэтому Хуан-Хуан искусственно осеменили.
Интересно знать, как выживает в природе вид с либидо почти на нуле?

А рождается пандёнок весом в 150 грамм, голый розовый эмбрион.

Говорят, что людям покажут пандюшу месяца через три, но зоопарк тем не менее народ уже осаждает, и вокруг пандового дома толпятся люди, смотрят фотки и читают последние сведения о здоровье мамы с младенцем. Ну, а папа о ребёнке не думает, а только про свежий вкусный бамбук, – сообщают в последних известиях.

Впрочем, папа, возможно, и не в курсе, что он папа.

Глядя на крадущуюся по вечернему саду Гришу, Колька задал риторический вопрос: «Интересно, из тебя и Гриши, кто больше любит Лё Гау». И тут же сам на него ответил: «Наверно, всё-таки Гриша, у тебя ведь есть и другие любимые места».

Гриша ездит и в Бретань, и в Люберон, но сразу видно, что здешний сад – её истинный дом. И Васькин.

У меня, да, есть ещё любимые места, и, наверно, мне, чтоб отгибать пальцы, припечатывая очередную точку в пространстве, оставить свободными обе руки, – но когда, проплыв с часок, сдёргиваешь на несколько минут маску и, пошевеливая одним пальцем, глядя на заросшие лесом холмы, качаешься в нежной воде, ощущая гад морских подводный ход пятками, , – тогда улёт.

На реке

В субботу, оставив Альбира в МорЭ, мы с Таней и с Бегемотом отправились на прогулку вдоль рек. Сначала по речке Луэн до её впадения в Сену, а потом вдоль Сены. Судя по времени, прошли мы километров 18-20 в два конца – возвращались по своим следам –телефона я на запись маршрута не включила, карты мы не взяли, и такая лень в жаркий летний день одолевала, что неохота было возиться с телефонной картой, на которой 250 метров в сантиметре, чтоб уменьшить её масштаб и увидеть, где мы, – не в радиусе ближайшего километра, а хотя б в пределах Иль-де-Франса. Так что выйдя на Сену, которая как известно выписывает такие кренделя, что почти что бубликом со щелью может иногда показаться, мы ухитрились засомневаться, в какую сторону Париж.

А река сияла летним великолепием. Яркие облака не тонули в ней, – плыли надутыми парусами, и разноцветные дома покачивались под масляной водной гладью, изредка морщась от проскочившего весёлого катера.

Река пахла сладкой водой. Минут пятнадцать мы шли паралленым курсом с той же скоростью, что человек, ленивым веслом гребущий, стоя на доске. Рыбаки, как им положено, удили рыбу, и один в шляпе и полосатой футболке с длинными рукавами явно открыл дверцу и вышел прямо из Ренуара. Мальки шныряли на мелоководье у берега, доказывая, что не зря рыбаки стараются.


Река всячески показывала, что она «длинная вещь жизни», извиваясь, плыла вальяжно мимо полей и деревень, перелесков и маленьких пляжей. На пляжах загорали. В какой-то деревне мороженщик выкатил тележку на берег, и скопилась небольшая очередь. Собаки, поставив лапы на изгороди, приветстовали Таню и нас заодно.

Незрелые сливы свешивались с дерева над водой, а незрелые яблоки красовались на ветках, торчащих над садовыми изгородями.

Проплыла утка с совсем малышами, громким кряканьем призывая детей к порядку, чтоб не отставали. Семейство лебедей с детьми-подростками подплыли к берегу. Впереди лебедица ( или лебедь?), потом в сером клочном пуху громадные гадкие утята, и папа( или мама?) замыкающим.

А на обратном пути случилась совсем нежданная радость. Через Сену перекинут мост высоченной дугой. И построен этот мост не для людей, не для поездов, а для громадной толстенной трубы, – лежит она на мосту королевственно, а по бокам немножко места оставлено, наверно, чтоб какие-нибудь ремонтные рабочие проходить могли. Черт его знает, что по такой толстой трубе протекает.

И в 2017-ом году, как в каком-нибудь давнем году двадцатого века, в летнее воскресенье с трубы в воду сигали мальчишки. На ногах, чтоб пяток не отбить, у них были кроссовки. Сигали с гиганьем и бегемотным плеском, а потом через Сену кролем, – чёрный мальчишка впереди. Самым старшим, может, лет по 15, младшим лет 10, наверно.

Сена там широкая, есть где поплавать в удовольствие. Мальчишки взбирались на трубу с берега, противоположного тому, по которому мы шли. Там маленький пляжик. Может, кто-то взрослый на пляжике загорал, может, нет.

Совершенно было ясно, что ребята местные, и Сена им – своя, и с трубой знакомы сто лет...

Мы стояли и глядели заворожённо и завистливо.

Потом на трубе появились две девчонки. Я уж было понадеялась на торжествующий феминизм – но нет, прыгать они не стали, улеглись на верхотуре загорать на полотенцах. На мальчишек поглядывали, – ну, ясно «Белова Танечка, глядящая в окно, - внутрирайонный гений чистой красоты.»

И такое в этом было тривиальное щасливое китчевое ковриком с лебедями сейчас и всегда, – пусть компьютерные игры, фейсбук, мобильники,  – а вот оно – прыгают мальчишки в воду с трубы, на которую влаз запрещён, плывут наперегонки, глядят на них девчонки...

***

«После восьми рыба уходила отсюда — между причалом и деревней начинал тарахтеть речной трамвайчик, появлялись моторные лодки. Надо было переезжать на другой берег; там были тихие бухточки, где пряталась рыба, но в солнцепек сидеть было невыносимо — ни дерева, ни куста, голый луг в жесткой траве.»...

«Мама очень старалась, чтоб все было как всегда. Был
невероятно холодный вечер, необычный для августа, даже для конца. Вечер
был, как в октябре. Никто не купался. На противоположном берегу, низком,
заливном, едва видном в сумерках, кто-то жег костер, и отражение костра
светилось в стылой воде длинным желтым отблеском, как свеча...»


***

"Реки и улицы -- длинные вещи жизни"

(no subject)

У нас и грозы-то не было, – так, ночное дальнее ворчанье, но враз закончилась жара, которая дней пять под синим небом чуть колыхалась.

Услужливый планшет, помимо новостей общего значения, сообщил, что в Иль-де-Франсе несознательные граждане в двухстах, по крайней мере, местах добрались до противопожарной воды, и фонтаны били из люков, и дети вместе с взрослыми в них купались.

В городе Мант-ля-Жоли воду 4,5 часа не могли прикрутить, кран заело, и в воскресенье длинного викенда никак не могли дозвониться до водяной компании.

Пожарные взывают к совести и к уму, – «вот как останетесь без воды, как напор ослабнет, как до верхних этажей вода не доберётся, – вот тут и попляшете».

А сегодня ленивые облака, день крался на мягких лапах. Из садов пахнет жасмином.

Кончается весёлый месяц май. В отличие от января, он – галопом, и только эхо копыт в воздухе – а казалось бы, тоже 31 день...

И сплошное привычное уже неуспеванье – вот, думаешь, - занятия кончились, выборы прошли, – тут бы за «Эхо» с толком-с расстановкой взяться – спокойно, с наслаждением.

Но отметки, но подготовка к сентябрю, – новые преподы, новые программы – и нет мая, как есть, – кончился. На июнь надежда? На июль? На август? Тянись, лето....