Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

(no subject)

Под сеющим дождиком в городке Фрет, или, может, в деревне Фрет – я всегда затрудняюсь в определении – вот если церковь, рынок, несколько кафе – уже, конечно, городок, а если одно кафе и церковь – что это? Хутор – это когда ни церкви, ни магазинчика, ни кафе... Впрочем, в деревне тоже может не быть ни кафе, ни магазина, разве что автолавка утром приедет, погудит на всю округу – сбегайтесь люди добрые.

Во Фрете под сеющим дождиком с причала ловили рыбку, закидывая в серое море блесну.

На тамошнем пляже, обращённым в пролив, отделяющий наш полуостров от северного, того, где Брест, под ногами хрустят крабовые панцыри, полным-полно устричных раковин, –здоровенные чайки ссорились из дохлой немаленькой рыбины, и задумчиво глядели в крупный мокрый песок цапли.

Так вот да – ловили рыбу, при нас леска задёргались и чёрная девчонка вытащила скумбрию, бросила её в ведро, где уже болтались две других.

Скумбрию я, плавая с маской, ни разу не встречала...

А в голове вертелся стих, который у Васьки вдруг сочинился через много лет после того, как он побывал в Эльсиноре...

Под эспланадой, где призрак разгуливал,
Ловят на удочки камбалу.
Пахнет сосной и тмином на улицах
Датского берега тут на углу
Швеции с Данией.

Лебеди в море
Качаются, молчаливые, скромные,
Клювы пачкают (думают, что моют),
Их гоняют дизели разных паромов,
Дым солярки ложится на скалы тёмные...

Балтика справа, а Северное - в другую сторону:
Вода остается водой, и землей - земля,
И Офелия занята, как всегда, вздором:
Бредёт за травками в перепаханные поля...

Мы тогда в Сильвию Плат были полностью погружены... И стих, конечно, очень из Плат выплыл...

(no subject)

Над садом пролетела мелкая белая цапля. Никакое не событие. И вчера пролетела и вот сейчас, сию минуту. Вроде и белая цапля – морская птица, но нет в её полёте чайковости – летит совсем как сухопутная цапля.

А чайки – в их полёте волна видна. И какая же белизна на фоне чёрных туч – белой цапле этой морской выбеленной белизны, в которой обломки кораблекрушений, не достичь ни за что.

Лиса, которую только Сенька успел увидеть, приходила на коровье поле, когда коровы уже ушли спать в светлой начинающейся ночи. Впрочем, возможно с ней встретилась взглядом Гриша – очень уж она была возбуждена и напугана, когда мы вернулись вечером домой. А может, всего лишь с соседской кошкой, просочившейся под наш забор, повстречалась Гриша.

Мне-то повезло всего лишь глянуть в изрытых в хлам дюнах на крольчищу размером с зайчищу. У Тани, солидной собаки семи с половиной лет от роду, крышу щенячески снесло в этих дюнах, – брала след, неслась, только и орали, и свистали мы: Таня, Таня...

А часть нор огромные – казалось, и лисам не нужны такие норы – прям для волков норы! Может, это были дюны, где обедающие живут вместе с обедуемыми? Но почему обедуемые не переехали?

Никто не ближе к вечности, чем собаки в их короткой вместительной собачьей жизни. Вот и несётся собака за мячиком, за палкой по отливному песчаному пляжу. Где скачут блохами мелкие креветочные, где зарываются в песок крабики.

Впрочем, и пляж, где этим июнем особенно гигантские приливы – почти 7 метров – шутка ли – и он про вечность. И нежный коровий мык. И даже съезжающий вниз на доске с волны, как со снежной горки на ногах, не падая, – и он по касательной её трогает.

Ну, а ещё – зайти в воду и глядеть, как крадутся волны, как поднимаются их спины, и как кричат они, обваливаясь на дно, и шипят, докатившись до берега.

(no subject)

Вышли мы из моря, в море и уплывём китами, а кто и дельфинами. Вот ещё б фонтан научиться как следует пускать!

В новостях – всюду жарища, кроме побережий, что океанских, что Средиземных, что всяких там северных!

По всей стране за тридцать, жарища, а у нас в Бретани, как водится, 25-26. И вода тёплая!

Но вот пока сидим за компами – четыре человека, четыре работы, две собаки спят, одна кошка по саду гуляет – в море, в море – ни в какую не в Москву.

(no subject)

Когда я сижу на террасе, то даже когда гляжу на экран, каким-то образом кроны под ветром, кусты – зеленью лезут в глаза, а уж стОит на минуту взгляд отвести от монитора, как плещет разноцветье – розами, лавандой, маками...

Стёкла я раздвинула – так что лёгкий ветер тычется в ноги. И бычки с поля за забором иногда что-то говорят густыми басовыми голосами.

А если оторваться на минуту – выбрать кадр – не чтоб снимать, нет, чтоб вглядеться – тут-то и понимаешь – вот так работать – это будто твой рабочий кабинет перенесли в зал в Орсэ – нет, даже ещё лучше. Ведь в зале – ни ветра, ни мычанья.

(no subject)

Мы с Бегемотом в Бретани.

Сейчас вот тишина аж звенит, а я сижу на террасе, дверь открыта. Вот ветер в деревьях прошуршал. Только что удалось выпроводить в сад огромную бабочку, которая с безнадёжным упорством билась о стекло.

В дальнем углу поля за забором спят белые бычки.

А Гриша с Таней не спят, они тут спят гораздо меньше, чем в городе. Ведь в городе звери спят от скуки, а в доме с садом скучно не бывает. Во тьме Гриша носится по саду с толстенным хвостом, пугает светляков. Таня переговаривается с соседом, засовывает нос во все цветы и траву. Ну, а иногда просто стоит, поставив лапы на бортик террасы и оглядывает владенья.

Пока работы столько (конец семестра, проверки, отметки!!!!), что гуляли мы только по ближнему пляжу вечером, благо темнеет тут в 11. Вчера по кромке воды носился человек под парашютом на доске, а сегодня трое на досках качались подальше от берега. Вчера на суше мы встретили двух человеков с двумя левретками, а сегодня и вовсе никого. Только Таня сердилась, что забыли в городе мячик, а на пляже ни одной палки – а откуда палкам взяться, если дюны только травой заросли. Но потом она утешилась погоней за прыгучими по песку морскими блохами.

Дождики проносятся – по несколько в день, и сразу солнце – в щель между тучами!

Куры несутся, и лиса не приходила, не утащила яиц, – нам достались!

А когда мы позавчера вечером приехали, в саду на невысокой ветке, так что можно было им полюбоваться, нас встретил щегол.

В любом раю, как известно, должна быть какая-нибудь недолжная иголка-булавка, какая-нибудь, хоть ничтожная, но песчинка на зубах. Есть она, есть – раньше я её не замечала, потому что ни разу не работала тут, приклеившись жопой к стулу. В доме нет компьютерного кресла! Понятное дело – Роже и Мари-Этьен не сидят по целым дням за компом... Вот и нету. Приходится – под жопу подушку, за спину подушку... Уж больно не хочется уходить в дом на диван...

(no subject)

Город был лёгкий, почти воздушным шариком в воздухе подрагивал. Лето пробегает тополиным пухом, вот уж и катальпы отцвели, а магнолии наоборот зацветают вторым цветом.

Кто-то в масках, кто-то без, иногда в стайке-в семействе, вместе идущих по тротуару, кто-то с, а кто-то без. Кто-то пешком, кто-то на роликах, кто-то на велосипеде, а мы на машине – мимо – мимо трамвая на остановке, мимо рельсов в траве, мимо людей за уличными столиками.

И потом, плюхнувшись неподалёку от place d’Italie на стул за серебристый железный столик, зажав в руке бокал с холодным белым пивом, глядя на людей, дома, платаны, лениво болтая, – фамильярничать с городом, за ухом чесать его, как я фамильярничаю с лесом, хлопая буки по стволам, покрытым серой гладкой кожей.

(no subject)

В лесу сегодня мы встретили старого знакомца – шофёра-дальнобойщика, у которого всегда была уйма собак. Он утверждал, что они все у него образовывались без малейших усилий с его стороны – эдакие найдёныши, подброшенные на крыльцо.

Обычно он гулял в обществе четырёх-пяти собак, не меньше. А сейчас гуляет с одной, толстой гладкой сукой, по виду, может, побывал в ней когда-то кто-то в каком-то поколении слегка стаффордширский. Но совсем не агрессивная. С Таней они с удовольствием при встречах плечами толкаются. Независимая такая дама, далеко от него на прогулках отбегает. Иногда приходится и вовсе её на поводок брать после того, как возьмёт да и перебежит дорогу. Мужик не привык к такому поведению, все у него собаки ходили сами, независимо.

И вот подбежала к нему Таня – как она всегда к людям бежит, он её за ухом потрепал и говорит: «она вот не улыбается».

Улыбалась Нюша – двадцать лет скоро, как она умерла. Называлась у нас в Медоне: «Собака, которая смеётся». Да – говорит – у нас за все эти годы было 17 собак... Я вспомнила гиганта Арлекина, пёстрого, в котором, конечно же, побывал дог. Он его взвешивал вместе с собой и грузовиком на грузовичных весах.

Что ж удивительного, что он помнит Нюшину улыбку? И я вот помню овчарку Султана, на радость детям прыгавшего через забор на детскую площадку пса, Арлекина вот помню, да столько помню всяких и разных.

Есть собаки и люди, знакомые, но не такие, чтоб было, у кого осведомиться об их судьбе, когда вдруг перестаёшь их встречать. А ведь разговаривали, слушали чужие истории, рассказывали свои – отчасти соседи по месту и времени – как попутчики по вагону.

Вот был старик, у которого в кармане всегда были куски сахара для встреченных собак, и уж никак не скажешь ему, что не надо бы собакам сахар давать. Наверняка умер он давно. В Нюшино время был он старик. Улыбка у него была удивительно нежная.

Или очень немолодая женщина с лицом-камеей, сначала они ходили втроём, с мужем и с собакой – гладким дворником, вечно взлаивающим при встречах с Катей. Она говорила, что их пёс боится шерстяных собак. Мы с Васькой, она с мужем... Потом вдвоём с псом они ходили.

Чем дальше, тем больше трогают меня чужие окна. Каждый ведь достоин небольшого рассказа. Но только не каждому достаётся.

(no subject)

После ночного дождя и под начинающим крапать дневным мы с Таней нашли первый белый гриб в новом, но уже не с иголочки, лете. Довольно увесистый.

Перед тем, как он выскочил нам навстречу на край дорожки, мне почудился гриб в деревяшке, валявшейся возле пня, – и вот пяти минут не прошло. Колосовик.

И ещё о совпадениях. Вчера промелькнуло в новостях, что ирландский представитель на собрании совета Европы был без штанов, – ну, прям, новость так новость – вот сегодня на обсуждении курса по теории вероятностей, который несколько школ вместе должны разработать к осени для африканских студентов, Даниэль тоже был без штанов – телефон у него зазвонил и он со стула вскочил – без штанов! Мне тоже понадобилась ручка на другом столе, до которого не дотянуться – но я вспомнила, что без штанов, и видео отключила на секунду.

Сколько нас, интересно в мировой бесштанной команде? Небось, немало!

(no subject)

Из-за карантина я не была у моего любимого хиропрактика Брюно с начала марта. Так что шея моя как нос у Буратино стала, только не такая длинная, но такая же деревянная. И вот позавчера он мне её раскачал и подвинтил.

В Париже очень было празднично и ветрено, и доброжелательно. В небо резче, чем мы привыкли, втыкаются башни и шпили. Конечно, не сравнить с тем, как в Индии вышел человек из дому и долго тёр глаза, впервые в жизни увидев на горизонте Гималаи, но всё равно приятно. Правда, я не разглядела в Сене с моста дна, как обещал мне один приятель, но – тихая речная вода, возле стоянки барж травяные запахи мешаются с водяными. Зелёные водоросли-волосы под водой колышатся, напоминая о том, что русалки бывают речные и морские, и жизнь у них очень разная. Ну, как сравнишь бретонских рыбаков с крестьянами средних широт?

Народу порядком, половина в масках. Друг от друга на набережной не шарахаются, а, улыбаясь, кивая друг другу, пропускают. Немало ресторанов открыты – можно купить еды на вынос. И стоят огромные скамейки на улицах, почему-то часто красного цвета. Вот и сидят кой-какие люди, негусто, – у некоторых маска с уха свисает, едят из мисочек, или бутерброды жуют.

Мы с Брюно, как родные, друг другу обрадовались. Он мне рассказал, как он чудесно провёл карантин. Они несколько лет назад купили громадный сарай высоко в горах под Монбланом. К лету после некоторого переоборудования присвоили сараю звание дома. И вот совершенно непреднамеренно они оказались с женой и с младшим сыном там на хвосте лыжного сезона. Когда объявили карантин, туда приехали остальные двое сыновей с подругами и стало их там семь человек. И – никого – во всей округе – звери, птицы и вот они. Дети и детские друзья все студенты – все учились, жена работала на удалёнке – ну, а он что мог – гулять, да читать, да еду добывать и готовить...

Младший его сын учится в инженерной школе, и он нашёл себе до всякого карантина стаж (то что раньше производственной практикой в Союзе называлось, а как сейчас, не знаю) в Бретани. Над ним все смеялись – дескать, чего это ты так близко от дома, когда можно уехать на практику в дальние страны. А он говорил, что ему кажется интересным то, что он будет делать, и команда симпатичная. И вот же – оказался он со всех сторон в выигрыше. Уехал в Бретань сразу после карантина, и всё ему очень нравится – и люди, и работа... А бедолаги, собиравшиеся в дальние страны, остались без практики...

***
А в лесу нашем появились сойки – совсем не редкие птицы, но почему-то у нас их не было, и вот прилетели, поселились и трещат с сороками целыми днями. Вот бы иволги завелись или (и) щеглы! Иволгу я один раз встретила, просверкала жёлтым пузом над поляной и затерялась в кустах. И щегла один...

(no subject)

Человеки много чему могут научиться у собак.

Вот спит Таня в кресле, хвост закрученный кверху торчит. Ещё не вечер, так что солнце не бьёт в окно слепящей жарой, затопляя комнату, а как-то сбоку мягко пятнает прямоугольником ещё довольно белую после недавней парикмахерской спину в мелких курчашках. Облачко за тополем висит.

А утром по лесу скакала козой, траву щипала, с огромным чёрным лабрадорищем заигрывала, попой вертела, а потом уселась на песок, блюдя девичью честь.

Так и бродим мы с Таней каждый день через раннее лето, и она совершенно не пытается разгадать секрет времён – лес, пруд, белка на дереве, бурундук проскользнул, полоской просверкал.

И никакого тебе завтра и вчера. Одни огромные лопухи.