Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

(no subject)

Я прочитала тут, что людям очень не хватает в нынешние времена полётов на самолётах. Не летают они, почти как когда вулкан Вицли-Пуцли извергался – обращаешь внимание на каждый след в небе.

И вот в Азии и в Австралии людям предлагают круговые полёты – с возвращением в тот же аэропорт. И они платят за это деньги. И самолёты пачкают небо. Правда, говорят, что если они летать не будут, то развалятся. Что ж – небось, и самолёт немножко живой.

А в некоторых аэропортах людям даже предлагают просто посидеть в самолёте, никуда не лететь – пройти секьюрити (наверно, ботинки снимать заставляют, общупывают, если в воротцах зазвенел) – и иди себе, сиди. Говорят, билеты раскупают как горячие пирожки. Платят люди несколько сот долларов за то, чтоб в самолёте посидеть, не хватает им самолётов.

Вот интересно, если б человек приоизошёл не от обезьяны, а от какого-нибудь зверя посимпатичней… К примеру, от слона. Какова была бы цивилизация? У нас была бы хорошая память и хобот, а летали бы мы на собственных ушах…

Миядзаки. Ветер крепчает

Это второй фильм Миядзаки, который я посмотрела. На этот раз благодаря Носорогу.

История японского авиаконструктора – настолько реалистическая, что я тут же кинулась к википедии – и конечно, немедленно нашла героя, – Дзиро Хорикоси. И он очень похож в фильме на свою фотографию.

Мульпликационность даёт определённое отстранение, которого никак не могло бы быть в игровом фильме. Возникает ощущение, что смотришь книжку с картинками, подробными, как иллюстрации Доре.

Вот страшнейшее землетрясение 23-го года, после него пожар, в котором выгорело больше половины Токио – не документальные кадры с ранеными и убитыми, к которым мы привыкли, с кровавым месивом, – нет, дома складываются спичечными коробками, паровоз аккуратно сходит с рельс...

Отстранённость вместо погружения, взгляд через рамку.

Сильнейшая перекличка с «Волшебной горой». Там всё кончается началом первой мировой, тут – второй, а самой войны нет ни там, ни тут.

Жена Дзиро умирает от туберкулёза, но и смерти в фильме нет, – она уезжает умирать в горный санаторий, вот такой вот, как у Томаса Манна – убегает тайно...

Во всём этом тоже отстранение, рассказ, задуманный рассказом, а не соучастием зрителя. И только один кадр – кровь на палитре – обнажённо страшный, но и он по-японски красив!

Прямым отнесением к Томасу Манну появляется на минуту персонаж по имени Касторп, который в деревенской гостинице в горах подсаживается за столик к герою. И говорит – о надвигающемся ужасе – но словами не Ганса Касторпа, а, я тут согласна с Носорогом, – скорее Сеттембрини.

В начале тридцатых молодых японских конструкторов отправляют в командировку на авиационный завод в Германию – дат в фильме нет – но есть кадр – ночью, когда они возвращаются с завода, – по тёмной улице преследуют кого-то штурмовики.

Дзиро конструирует истребитель, а приятель его строит бомбардировщик. И искусство для искусства тут выявлено в полную силу – для них обоих в этих самолётах волшебная красота, – в техническом совершенстве, в элегантности косточки скумбрии, которую Дзиро в студенческой столовой вынул когда-то из собственной тарелки и увидел в ней изгиб будущего самолётного крыла.

Очень странное чувство – как в детстве, когда читая книжку, хотелось вмешаться,– ведь мы-то знаем, чем дело кончилось, а они нет, и хочется им из будущего крикнуть...

Лезу в википедию и узнаю, что Дзиро Хорикоси пережил войну и успел построить какие-то мирные самолёты...

(no subject)

В парижском аэропорту, где вечно кролики прыскают врассыпную от самолетов, хотя, наверно, и не боятся их, раз там живут, нашему самолету помахала на прощанье крылом черная французская ворона, а встретила нас в Милане на летном поле русско-итальянская ворона в сером жилете.


Откуда у них такое уважение к государственным границам?

А белую ворону кто-нибудь когда-нибудь видел?

Posted via LiveJournal app for iPad.

(no subject)

Васька в статье о Тарковском пишет, что Тарковскому свойственны обратные сравнения, редкий, в общем, приём. Приводит два примера:

«И только стрекоза, как первый самолет,
О новых временах напоминает.»

И ещё:

«И дуб в кафтане рваном,
Стоит, на смерть готов,
Как перед Иоаном
Последний Колычёв.»

Я тут на телефоне на бегу слушала Городницкого – бывает со мной такое иногда, что в такт мыслеощущениям – что-нибудь бардовское (при всей нелюбви к этом слову, не знаю, как их ещё обобщательно называть).

И попалась мне славная песня – пожалуй, из самых неплохих – про «постоялые дворы – аэропорты 19 века.»

И там «Рванутся тройки, словно лайнеры на взлёте» – обратное сравнение рывком останавливает внимание – очень зримо вышло.

8. Клочья памяти. Америка. Первый день. Июнь 1979.

7. Клочья памяти. Италия, поездки, май 1979 г.

Первое, что мы увидели, снижаясь над Нью-Йорком, – это огромные машины, ползущие по широким дорогам. В тогдашней Италии машинки бегали крошечные, игрушечные. А тут – мастодонты. Потом почти все мы, свеженькие эмигранты, обзавелись чудищами погромадней –  машинами выпуска 60-х. В 79-ом американские машины как раз стали уменьшаться – был первый нефтяной кризис, поэтому бензин начали экономить – машины делались меньше, появились неавтоматические коробки передач, скорости на дорогах ограничили до 50 миль в час.

А старых гигантов один мой знакомый профессор-славист называл еврейскими байдарками – за 100 долларов можно было приобрести какого-нибудь пукающего прихрамывающего на одно колесо старичка –  их покупали эмигранты, аспиранты и прочие безденежные люди.

Часть наших попутчиков по самолёту в Нью-Йорке встречали друзья. Завидно было остро, почти до слёз. В голове проносилось – ты выходишь из самолёта, и кто-то родной бросается к тебе. Мы были среди тех, кого встречали только представители Найаны – американской еврейской организации, которая вслед за ХИАСом подхватывала эмигрантов.

Нас отвезли в гостиницу, откуда на следующее утро должны были забрать и отправить на самолёте в Провиденс.

Влажный горячий вечер, и глухая тоска – какое-то вселенское одиночество – сыро, жарко, темно.

Мы отправились на поиски магазина – хотелось есть. Бегемот задал вопрос первому встеченному человеку. Это был огромного роста молодой негр. Он что-то ответил, Бегемот, прилично знавший английский, не понял ни слова.

Сейчас трудно себе представить, каким образом американский, небыстрый в сравнении с британским, английский мог быть таким непонятным. Но по первости всем приходилось тяжко – люди, отлично знавшие язык, всё могли сказать, и их понимали, а они – нет.

Самыми «понятными» были иностранцы, а ещё в Брауновском университете был чудесный мистер Райан – заведующий лингофонным кабинетом. В его обязанности входило подписывать заветные бумажки, удостоверяющие достаточное для поступления в аспирантуру владение языком. И как же красиво, чётко и понятно он говорил. Даже мне в августе, после моих сумасшедших двух месяцев, в которые я только и делала, что учила язык, он дал такую бумажку. Изысканный мистер Райан – не доктор, – мистер, не профессор, – заведующий лингофонным кабинетом.

 

Collapse )

(no subject)

О Мещёре

Обидно до слёз.

Из всего, что эти преступники делают, самое невообразимое - отказ от немецкой помощи неделю назад. Немцы были готовы организовать палаточные лагеря, предлагали вывезти детей в Германию.

Саркози сказал, что Франция готова немедленно помочь - есть самолёты с резервуарами, которые можно отправить в Россию в любой момент. Опыт тушения лесных пожаров огромный - у нас на юге часто в жару горят леса. И эти пожары останавливают!

Я видела, как из вертолётов тушат приморский лесной пожар. Вертолёты залетали в море, черпали воду и сбрасывали её на лес с очень маленькой высоты. Вертолёт раз в 5 ммнут подлетал.

Эти подонки пока что приняли только два самолёта от Берлюскони - лучшего друга Путина.

Что ж - оказывается, страну можно просто спалить.

Из дальних странствий возвратясь

Самолет туда...

А всё-таки зачем столько сурепки, или, может быть, горчицы? Когда я только начала жить во Франции, чёрт подери, 23, кажется, года назад, в Анси, в альпийских предгорьях, когда мы ездили весной на велосипедах, и вокруг сияли и горько пахли эти поля, и я глядела в это радостное жёлтое, и радовалась, что непохоже на Америку, что какой-нибудь серый шпиль торчит из-за поля вверх. А потом через несколько лет мы с Н заблудились в таком поле окола городка Амбуаз на Луаре. Мы жили в палатке в кемпинге на островке посреди реки, а на берегу лез вверх всей своей грузностью и весом замчище, – на Луаре никак их не обойдёшь. И мы гуляли по дорогам в майском нежном тепле, а потом, когда захотели сократить обратный путь, залезли в сурепку, и она нас заглотила, накрыла с головой, и там кто-то жужжал и летал, и чесались руки от колючих стеблей, в суреповых просветах сияло густое небо.

И вот сейчас в самолёте в Сан-Франциско мы пролетели на Ламаншем, казавшимся рекой, перелетели его над самым узким местом, из Кале в Дувр, и со стороны Кале тянулись песчаные языки направо в Бельгию, а у Дувра аккуратные меловые зубы торчали вверх, а под пару им меловые скалы у Этрета не были видны в моём окне, но зато с обеих сторон этой ламаншевой реки – сурепковые поля – квадраты, трапеции, прямоугольники сурепки.

Самолёт, увы, полон, и я не знаю, что окажется сильней – сонность, или селёдочная зажатость в банке, почти неподвижно висящей над ватными облаками. Впрочем, о каком самолётном неудобстве можно говорить после вчерашнего возвращения из Дордони – на заднем сиденье трое, не считая собаки. Как выяснилось, самое удобное в этой ситуации лечь на дно, оставив Кате честную половину сиденья, – так я и лежала и видела очень изредка верхушки пробегающих дереьев.

Впрочем kattly, сидящей надо мной, как на жёрдочке, в позе паука, было ничуть не легче. А Кате, вытянувшейся в кусок своей длины и плюхнувшей нос на колени к катлиной маме Тане было, в целом, неплохо, хоть и жарко.

В Дордони цвела белая акация, как никогда. То ли год такой акациевый, то ли никогда мы с ней настолько не совпадали, но впервые тащили, волокли эти наплывающие волны запаха, эти белые деревья и лепестки под ногами густой дорожкой куда-то там туда.

Посчитав, поняла, что 8 лет мы ездим в Дордонь. Анри хоть куда, возится в саду и в огороде, а Моник стала слабей, болеет часто, и многое из того, что раньше она делала, уплыло постепенно в ведомство Анри.

Мы уезжали из Дордони в начале жаркого яркого дня – пусть и это утро останется.

А сейчас в самолёте, несущемся на запад, самое время подумать о том, что не обманешь – лети-лети на запад под ясным солнышком, всё равно в конце концов повернёшь на восток и время рывком вскочит в другие сутки.

В Америке я очень давно не была, около двадцати лет. И глядя во все глаза на обитателей самолёта – американцев в большинстве – всё пытаюсь представить, какими они были тогда, в восьмидесятые, - вот дядька поджарый, мой ровесник, с шерстяными руками и заклеенным пластырем крючковатым носом.

В кого превратились щены тогдашние. После тридцати время внутри перестало течь, наверно, не только ведь у меня, и узнавание совсем не происходит с дяденьками и тётеньками – разве что вдруг улыбнутся тогдашие щены – ну и ладно.

Collapse )

задумчивое

Сидим на семестровом жюри последнего курса, обсуждаем отметки, проходной балл. Все отчасти замученные - тётенька, которая обычно занимается всей технической работой по введению отметок в комп, статистикой и прочей халабудой, - на больничном, пришлось справляться самим, к тому же завтра день открытых зверей, нужно хоть в относительный порядок привести свои офисы - у меня бумаги и книги горами на огромном столе, а ещё грязные чашки, кофейные пятна - испугаться могут посетители. Ну и у остальных не лучше.

Рывком потеплело, и в комнате жарко, и всем лень встать и подкрутить радиатор. В общем, сидим-обсуждаем, очень хотим закончить побыстрей, а при этом от усталости зацепляемся языками за любую ерунду.

Кто-то говорит - ну, давайте зачтём паре человек, у которых почти 10, ну, сделаем проходной 9,5 - предмет трудный - чего уж так злобстовать.

Шеф мой - directeur des études - громко вздыхает и ворчливо - а потом самолёты падают. Все неконтролируемо ржут.

(no subject)

В лесу, в ежевичной чащобе, шурш, шелест и шорох - всё-таки как по-русски мало звукоподражательных слов!

Звери? Птицы? - Катя прислушивается изо всех ушей - она же не знает, что это падают жёлуди.

А я к тому же трясу нижние ветки, обрываю листья, чтоб в огурцы засунуть.

Поднимаю голову - игрушечный нестрашный самолётик, а какие они свирепые, когда перелетают возле аэропорта автостраду, - в настоящем поднебесье, на высоченном каштане, огромная ворона.

"лишь бы радовал видеоряд"

Вроде как - отпечатывается в зрачке - и всё в порядке. Хоть и новая осень.