Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

(no subject)

Хмурый день, и долгожданный дождь обещали, а теплынь всё медлит уходить.

И вот по песку капли, с шуршаньем почти неотличимым от шуршанья желудей, цепляющихся по дороге к земле за жёсткие от осени и засухи листья.

Медленные редкие капли. И меланхолический запах прибитой пыли памятью о всех обещаниях, о говорящих зверях, о чужих окнах, о прожитой проживаемой жизни.

Цветные стёкла дачной веранды – предвестниками витражей готических соборов, а оторванный тополиный лист сейчас ли, когда-то ли, лист на черенке в пальцах верчу, – вечный поиск сюжета...

И вот уже дождь, настоящий дождь... И проходит воскресенье.

(no subject)

У набережной пришвартован искусственный островок – железный– переходишь мостик, – там трава, кусты, шезлонги, столики – и огромные гамаки. Плюхаешься – гляди в небо. И вдруг город утекает за плывущие облака. Где-то там торчит Большой дворец, мосты, но – крапивой пахнет, дачей. Островок покачивается на воде корабликом. Жёлтая бабочка из ста лет одиночества залетела на куст боярышника, громоздятся облака, время сворачивается облачным клубком – тссс – не будить, только не будить!

***
А сегодня по пустым дорогам под то так – то сяк дождиком мы доехали до нашей Бретани. Всё на месте – дом, сад, душистый горошек и кинза, и носатый вертолёт в поле возле таблички с объявлением, что не зря он бензин ел – 2300 душ за сорок лет трудовой жизни спас...

И медлит свет в одиннадцать, но всё-таки уходит, и лампочки-свечки из люстры отражаются в чёрном стекле.

Наша первая большая прогулка – обход мыса по приморской тропе.

Мыс называется Capo di Muro, и там одна из очень немногих генуэзских башен, на которую можно залезть – на самую верхушку.

Из каждой башни, а их несметно, чуть не на каждом мысе по башне, а кажется, вся Корсика протянула в море мысы-щупальцы. Из башни непременно должна быть видна другая башня. Мне бы казалось, что логично было б видеть из башни две других башни, но нет, – одна видна обязательно, а вторая не всегда.

Башни очень грубые – утилитарные башни – чтоб нападающих с моря турок углядеть вовремя.

На Корсике поражает – по крайней мере в южной прибрежной части – малость тысячелетнего человечьего присутствия. В Провансе – в синих холмах, – остро чувствуешь растущую из глубин цивилизацию – виноградники, оливковые рощи среди лесов, разноцветные деревни на холмах, торчащие шпили.

На Корсике – дикая мощная самодостаточная природа, бьюшая по нервам, ослепляющая, – эй, не залупайся! – и человек – робкими пятнами неинтересных современных строений возле моря, грубо слепленными каменными деревнями на холмах. Вроде бы, возле моря на юге почти и не селились до двадцатого века.

Дух захватывает по много раз на дню – на берег накатывают волны с белыми гривами – на песчаных пляжах сразу глубоко – два шага сделал и уходишь с головой. Вырвиглазной желтизной цветёт дрок. Асфодели заполоняют открытые поляны, дикие цикламены в лесу – фонариками светятся. Скалы разевают страшные пасти, готовясь сожрать путника, а иногда перелаиваются друг с другом через голову этого самого незадачливого путника.

Бросив машину у конца дороги, мы сначала через лес по тропе, то и дело как-то так заворачивающей так, что море вдруг показывалось, где его и не ждали, дошли до башни. Вскарабкались на смотровую площадку – поглядели во все стороны...

А потом от башни через лес, через скалы спустились к морю и пошли вдоль него по тропе – веерх-вниз – по мощным камням. Я вспомнила страшную сказку Жорж Санд про Пиренеи – про каменного великана, придавившего лесоруба, как комара.

В этих скалах, в бьющихся волнах, – не прирученное пространство – не ест с руки, нет... И – никого – несмотря на то, что кого-то мы всё-таки встретили – всё равно никого – пожалуй, это пространство нас всех просто не замечало. Цвело, билось волнами, и скалы наизготовку – пасти раскрыты в безмолвном крике.
Где-то в каменных нагромождениях каменный же сарайчик – часовня. Под крышей статуи мадонны, а ещё всякая фигня – какие-то рыбки костяные висят на верёвке, какие-то цветочки, написано на табличке – приносите сюда всякое разное для путников, оставляйте. Нам оставить, к сожалению, было решительно нечего. Но часовня эта очень напомнила нам встреченные в дождливый первый день рыбацкие открытые сарайчики на берегу – тоже много всего сложено, возможно имеющего смысл для людей, которые это что-то непонятного посторонним назначения туда принесли...

Ну, и потом от моря вверх – на собственные следы – и лес куда более мягкий, чем море...

(no subject)

После работы я поехала к ней. На Ситэ, естественно, не пускают. Толпа на левом берегу, на набережной.

На месте, стоит наша Дама, закопченная, побитая, – и прекрасная!

Утром по радио читали  отрывки про неё из разных книг, и в том числе про пожар из Гюго. И тогда тоже горела крыша.

А ещё сказали, что огонь – конечно, страшно, но вода камням – куда страшней, и что самое первое, что надо сделать, – это укрепить внутри огромный защитный зонтик.
Сейчас будут думать, какой шпиль прилаживать – в точности Виоле-лё-Дюковский, или прежний. Ведь Виоле-лё-Дюк в 19-ом веке – это первая огромная реставрация, конечно, с добавками своими.

Рассказали, что, после романа Гюго и стали нашу Даму приводить в порядок...

Васька всегда радовался – при Луи Филиппе, короле с зонтиком, культурой ведали Мериме, Гюго, Виоле-лё-Дюк...

А ещё обсуждают, как реставрировать – применять ли современные материалы. Оказывается, эти деревянные дубовые стропила, – потенциальная опасность пожара с ними связана. Вроде как, внутри, в глубине дубовых брёвен  может начаться пиролиз от чего-то совершенно случайного (чаще всего пожары возникают во время реставрации), не из искры даже, а просто от какого-то соприкосновения с металлом, и в глубине стропил без всяких внешних признаков пожар может готовиться неделями, а потом, – вспыхивает враз, потому что дерево раскалилось.

Готические соборы очень много горели, горели и выстаивали. Шартрский собор горел в 19-ом веке. Нантский в 20-ом. В Шартрском теперь железные стропила. В Реймском, разбомбленном в первую мировую, стропила бетонные.

Компаньоны, гильдия строителей стропил, существующая со Средних веков, предлагают строить медленно, из прежних материалов, открыто, чтоб люди приходили и глядели. Но это вряд ли всё ж.

Орган не пострадал от огня, но промок. Его будут перебирать, сушить...

И главный парижский пожарный генерал говорил – ситуация была – ça passe ou ça casse – если б ещё полчаса не удалось бы убрать основной огонь – то всё... Мог упасть тяжеленный колокол...

Когда я подходила к ней, по радио сказали, что собрали уже 700 миллионов частных пожертвований, а сейчас уже 800...
И моей любимой химере я снизу помахала – сидит себе, на Париж глядит.

IMG_20190416_183146



IMG_20190416_183149



IMG_20190416_182958

Collapse )

(no subject)

Пока мы сидели за большим столом и обсуждали программы по математике на будущий год, на заоконном голом тополе вдруг появился зелёный дятел.

Я рассказывала нашим ответственным за разные majeures на двух старших курсах, чему и как мы пытаемся научить на младших, и перелистывая слайды, глядела не столько на экран, сколько на дятла. Он скакал по стволу, иногда перепрыгивал на ветку, потом опять на ствол.

Так было странно – один одинёшенек зелёный дятел – жёлтый хвост, красная голова – на голом тополе, которому листьев ждать ещё месяца полтора-два – вроде, весёлый дятел – о чём думает, есть ли у него подружка?

Сколько всяких жизней проходят совсем рядом с нами, – а поговорить?

И голые деревья – застыли, ждут...

***
Личность летнего дерева скрыта листвой
И от взглядов так заслонена...
Лишь когда всё осыплется – только зимой
Разглядишь на стволах письмена.

В этих чёрных узорах живут письмена –
В них древнейшая мудрость есть,
Ещё в те, в те записанная времена,
Когда некому было прочесть...

Ну какую же клинопись можно сравнить
С тесным текстом, с древесной корой?
Разве что... вот когда-то... и так... может быть –
Был пограмотней зверик лесной?

Да не только в лесу. Даже тут, во дворе
Тоже скрыто немало всего,
И не думай наивно... что в тёмной коре
Не рассказано ничего,

Кто б сумел разобрать эту вязь. Да, постой –
Повесть до-временных этих лет,
Если нам не прочесть уж и вовсе простой,
На снегу хоть вороний след?

Впрочем крестик вороний читать? Ерунда:
Всё же не забывай о том,
Что безграмотный и человек завсегда
Расписывался крестом!

Личность зимнего дерева перед тобой,–
Но как взглядом ни шарь по стволам,
Никому не дано идиотской судьбой
Разобрать, что написано там...

Буквы там в завитках, а не просто узор,
Столько смыслов упрятанных есть –
Так взлетающий в готике старый собор
Целиком никогда не прочесть.

Скрытый в переплетениях витражей,
Персонажей и символов ворох
Нам рассказывает многоцветностью всей
То, что знать нам дано о соборах...

А собор ни один не похож на других,
И органно звучит – не бумажно –
И раскручивается, как медлительный стих,
Где всё стройно и чётко и важно...

Контрфорсы ли, своды в пути к облакам,
И лесной безымянный труд,
Мир забрасывает безвестным векам,
И не знает – найдут – не найдут...

Ну а вдруг этим текстам и впрямь повезёт
Хеттской письменности судьбой?
Или – как той записке в бутылке, что вот –
На песок нам выносит прибой?

1 ноября 2012

(no subject)

Вчера вечером ходили с Машкой, Таней и Бегемотом через наш лес в парк Медонской обсерватории, откуда сверху хорошо глядеть на Париж, на пригородную электричку на виадуке, на золотую сияюшую голову Инвалидов... Когда-то мне не нравилось, что её позолотили, а сейчас кажется, что так оно всегда и было, и быть должно...

Яблони, глицинии.

Встретили огромного ньюфа... Оказалась девочка весом в 75 кило. Катя всего 55 весила, Нюша 60 с небольшим... В отличие от Кати вовсе не доминантная сука, Таню на место ставить не пыталась, обнюхались доброжелательно.

И сирень там вовсю цветёт


IMG_6535



IMG_6538

Collapse )

Праздник среди недели

Я вчера ездила в Шартр – в технический двухгодичный колледж, по-французски Institut Universitaire Technologique – на людей поглядеть и нас показать. Половина ребят после таких колледжей идут учиться дальше, поступают прямо на третий курс. Вот и проводят в таких заведениях форумы, на которые приезжают представители всяческих инженерных школ и прочих учебных заведений, куда ребята могут поступать после колледжа.

Я привезла кучу наших рекламных буклетов, которые разошлись горячими пирожками, как и буклеты других школ – похоже, что не только внуки бэбибумеров выросли, но ещё и инженерное, и научное образование входят опять в моду (тьфу-тьфу-тьфу). Говорят даже, что будущих психологов и менеджеров меньше становится...

Шартр невелик. От вокзала до института по гугловской карте около полутора километров. Приехала я заранее. И вот выхожу из вокзала – и сразу вижу собор, – ну, и с автострады, когда на машине в Шартр едешь, собор тоже издали виден – у города на макушке. Я так и рассчитывала, что по дороге в колледж успею туда зайти.

Когда мы большой компанией ездили в Шартр в Рождество 2011-го и впервые увидели крошечный кусочек отмытых добела стен, нам всем показалось, что это неправильное дело – отчищать многовековую копоть. Тьма стен, из которой выступают волшебные витражи – чёрная шкатулка с драгоценностями – как можно было чистить её – смывая годы.

Конечно, на стене висела объяснительная – дескать, в 12-13-ом веках собор был белым. Тьма – это поздний 15-ый век, наслоения.

Васька тогда с нами не ездил, было холодно и тяжело ему было выходить из дому в почти мороз. А когда я рассказала ему про то, что собор станет белым, он вдруг в этот белый свет поверил, обрадовался!

Через год, на Рождество 2012-го, мы опять, кажется, в почти том же составе съездили в Шартр. И уже не маленький клочок – треть собора побелела. И я начала сомневаться в своём недоверии к белому. Вернувшись, сказала Ваське, что, кажется, он совершенно прав – да здравствует светлый собор.

И вот вчера оказалось, что тёмных кусков почти не осталось, и это – праздник! Нет, витражи больше не в заточении в тёмных стенах, они свободно и радостно играют на белых. Собор – не тёмная шкатулка с пленными драгоценностями, – это огромное светлое пространство праздника – сплошная радость.

На пути на вокзал я опять туда зашла. Играл орган, и небольшая группа людей его слушала. Сейчас не каникулы, народу, в общем, нет…

Орган заполнил пространство целиком, он играл сам по себе где-то в поднебесье под сводами.

Я не узнала, что именно играл этот орган без человека – кого-то из не самых главных композиторов 19-го века, так мне показалось.

Пьеса закончилась, и сидящие посреди собора на стульях люди подняли кверху головы и захлопали. Кому они хлопали? Самоиграющему органу? И тут в уголке возле органных труб появился человечек, такой маленький в норке в огромном органе... Он поднял руку и помахал нам, сидящим внизу, и мы в ответ тоже стали ему махать.

Потом человечек сыграл ещё что-то. И ещё раз появился, совсем малюсенький на огромной высоте, и опять помахал нам рукой.

И орган замолк. А я на поезд пошла...

ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС
Рождество в Шартрском соборе

Ты привык, забравшись внутрь шкатулки,
Свет витражный видеть среди мглы,
Где слова уже давно не гулки,
И темны колонные стволы.
Под сплетеньем каменных подкрылий
Столько поколений тут прошло...
Закоптили, вусмерть замолили
Всех витражей звонкое стекло!
И в колоннах, и со сводом вровень
По нервюрам затаилась мгла...
Но не только шёпот суесловий,
Даже копоть к небу не дошла!

Так прошли века, года умчались
В темноту готических сплетений...
Только вдруг столетья раскачались
И в Реке Времён отрылись броды:
Засверкали стрельчатые своды
В закоулки загоняя тени!

Гул органный вместо бормотанья
Прямо в небо музыку несёт!
Лазерное синее сверканье –
Метр за метром очищает свод!

Он тысячелетьем нам обещан
Этот благородный белый камень,
От старинной копоти очищен,
От молитв и прочих бормотаний...
Нам теперь перекликаться с теми,
Кто увидел новыми и белыми
Канелюры стрельчатых сплетений,
А витражи – яркими и целыми.
Так смотри глазами тех, кто строил
До тебя тут лет за девятьсот:
Белое, прозрачное, сквозное
Поднимает праздничность под свод.

С тягою земною в вечном споре
Аркбутаны гнутся кружевно...
И вертеп рождественский в соборе
Тот же самый, что давным-давно:
В нём под сенью камышовой крыши –
Люлька, празднично накрытый стол...
Вол смеётся, в четверть уха слыша,
Как болтает с лошадью осёл.
За дощатой дверью ветер веет
И сгоняет снег со щёк земли...
Если звери говорить умеют –
Значит их из сказок привели!
Гул органный вместо бормотанья
Речи их до неба донесёт...

Праздничное синее сверканье –
Шаг за шагом очищает свод.

1 января 2012


IMG_6351



IMG_6359

Collapse )

27 марта, девятый день, часть первая

Предыдущее

По прогнозу погода должна была быть хорошей все оставшиеся нам три дня. Но прогноз предполагает, а дальше – как повезёт.

Утром небо представляло собой серую губку, и губка эта истекала лишней водой. В общем, гулять было совсем невозможно, только ехать в какой-нибудь город. Мы сели в машину и стали думать, с места не трогаясь. Стекло тут же залило, окружающий мир совсем исчез. Минуту подумали про не входившую в наши планы Флоренцию и решили ехать в Орвьето – опять в Умбрию, – чуть дальше, чем в Перуджу, но за полтора часа, вроде, доберёмся. А чтоб в уже ставшем родным кафе выпить утренний капучино, пришлось, выскочив из машины, кенгуриными прыжками в потоках перескочить через дорогу.

Потом мы ехали знакомым уже путём – та же автострада, что в Перуджу, а дождь всё шёл и шёл...

Орвьето – город на холме, и начинается он не от подножья, а где-то от середины – бегут дома по склону вверх, и центр на самой макушке. Сразу захотелось обойти его кругом – по тропинке вдоль крепостной стены по
лесистому боку холма. Но этого нам не дал дождь.

Из-под сочащихися туч мы нырнули в кафе за очередным капучино, – потом пробежались по улицам в перерыв в дожде, и вышли к собору – пожалуй, одному из самых удивительных виденных мной.

Он просторный, и кажется, заполнен пустым пространством – как бывает в цистерианских церквях – там колышется воздух, и изумляешься прозрачной огромности – и тому, что прозрачный воздух, пустота – это не просто отсутствие чего-то видимого, она сама по себе видима и жива.




IMG_5066



IMG_5078
Collapse )

Добавления к парижской книжке 6

Добавления к парижской книжке 5

Монмартр – гора мучеников

Само название Монмартр неясно — одни производят его от горы Марса (по-латыни Mons Martis), храм которого был тут воздвигнут римлянами, другие от горы Меркурия (Mons Mercuri), третьи же — от горы мучеников (Mons Martirium)… К этому этимологическому хаосу якобинцы в дни революции 1789 — 1794 годов добавили еще одно толкование — Гора Марата, несмотря на то, что название это звучало тут за полторы тысячи лет до рождения доктора Марата.

Первые поселения на холме относятся однако даже не к временам древнего Рима, а прямехонько к эпохе неолита.

Холм на берегу тогдашней Сены, ширина которой в каменном веке достигала сорока километров, сложен из осадочных пород, точнее почти из чистого гипсового камня, годного для того, чтобы из него делать гипс. Этот незаменимый строительный материал добывался тут еще до римского завоевания, а уж римляне, неутомимые строители, основательно изрыли холм — «частица Монмартра есть в любой точке Парижа…», — писал Альфонс Додэ.

Итак — римские легионы, Лютеция, Юлий Цезарь…

К третьему веку в Галлию начинает проникать христианство. Этот период истории Парижа связан прежде всего с именем Святого Дениса (Saint Denis).

История святого Дениса имеет множество вариантов, но вкратце сводится к следующим, так сказать, фактам: в середине III века посланные Клементом Первым (третий Папа Римский) для христианизации Галлии монахи-миссионеры Денис, Элефтер и Рустик построили две церкви в южной части Лютеции.

Позднее арестованные по приказу императора Домициана за слишком активное миссионерство, они были уведены двумя стражами на север от острова Ситэ — тогдашнего центра галло-римского города.

На склоне холма, не поднявшись на вершину, где должна была свершиться казнь, конвоиры — они же палачи — остановились в гипсовом карьере и срубили арестованным головы. Этим солдатам, которые выпили за обедом немало пива, очень хотелось как можно скорее избавиться от приговоренных, чтобы спокойно отлить, не боясь, что монахи в это время сбегут.

Тогда Денис наклонился, поднял свою голову и понес ее до того места, где теперь находится названная в его честь знаменитая базилика Сен-Дени — усыпальница французских королей. Причем легенда особо отмечает, что Дени нес свою голову около десяти километров на вытянутых руках.

Базилика же (первая, еще не нынешняя) была построена заботами короля Дагобера и стала потом королевским аббатством и усыпальницей династии Капетингов.

Денис был канонизирован 11 августа 1297 года.

В том месте где по легенде отрубили голову святому Денису, в начале VI века появилась часовня. Ее назвали часовней Святых мучеников.


В 1133-ем году король Людовик VI Толстый с королевой Аделаидой Савойской купили находившееся на вершине монмартрского холма поместье, чтобы превратить его в монастырь бенедиктинского ордена. Посреди монастыря в 1134-ом году была построена церковь Святого Петра (Saint Pierre) на Монмартре, существующая и поныне без значительных перестроек. Это — самая старая из церквей Парижа.

Часовню же Святых Мучеников король велел отремонтировать и вырыть под ней крипту, в которую вели 60 ступенек. Тут же (а не в базилике Сен-Дени, как все короли и королевы!) была по ее завещанию похоронена королева Аделаида, поскольку последние годы жизни она провела здесь, будучи первой аббатисой созданного ею монастыря.

15 августа 1534-го года, вернувшись из паломничества в Иерусалим, испанский дворянин Игнатий Лойола с шестью единомышленниками образовали Общество Иисуса, более известное как Орден Иезуитов. Они собрались в этот день в подземой крипте под Часовней Святых Мучеников. И с тех пор каждые два года эти первые иезуиты возвращались сюда, чтобы повторить свою клятву в верности католицизму и вновь пообещать положить все силы на алтарь просвещения и обращения в христианство всех, кто не верует.

Во время революции часовня Святых мучеников была разрушена, но крипта осталась. Теперь на месте часовни стоит церковь, которую открыли в 1887-ом году (11, rue Yvonne-Le Tac, метро Abesses, открыто по пятницам с 14:30 до 18). Кроме крипты, от прежних времен тут барельеф 1252-го года, изображающий мученичество святого Дениса.


В 1590-ом году Генрих Четвертый, тогда еще вождь протестантов, во время осады Парижа расположился в монастыре на вершине Монмартра. Он поставил свои две пушки «на античной террасе» (остатки храма Марса?). Осадил город он с крохотной армией в 1200 человек. Этого было явно мало для того, чтобы покорить Париж, но вполне достаточно, чтоб покорить сердца монахинь. И вот — «проклятого гугенота» поносили во всех церквях города не столько за осаду, сколько за то, что он сделал аббатису знаменитого бенедиктинского монастыря своей подругой.

«Самый знаменитый парижский монастырь обернулся борделем, поскольку почти все монахини последовали ужасному примеру грешной своей аббатисы» — писал в гневном послании к пастве тогдашний архиепископ Парижский.

Действительно, большая часть монашек и послушниц завели себе кавалеров среди офицеров и солдат протестантского войска, и когда Генрих, в то время еще король Наваррский, король без королевства, снял осаду и ушел от стен Парижа, монастырь опустел: настоятельница монастыря ушла вместе с Веселым королем. Почти все монахини опять же последовали примеру своей аббатисы и ушли с армией Генриха, напоминавшей, по свидетельству современника, скорее цыганский табор, чем войско христианского государя.

В 1611-ом году на месте часовни Святых мучеников была построена церковь Святых Мучеников, и посещение паломниками знаменитого подземелья стало одной из главных статей дохода бенедиктинского женского монастыря, новое население которого стыдливо делало вид, что забыло о том, почему за два десятилетия до того монастырь опустел.

В 1790-ом году монастырь был разграблен, монахини разогнаны, а последняя, сорок шестая его аббатиса Луиза де Монморанси-Лаваль, стала одной из последних жертв якобинской диктатуры. Ее гильотинировали в 1794-ом году, за несколько дней до Термидора.

В 1814-ом году после победы над Наполеоном в пустом помещении бывшего монастыря разместились английские и русские войска. Но им оставалось только завидовать солдатам Генриха IV, легенды о постое коих в монастыре за две с лишним сотни лет обросли многими живописными подробностями…

С Монмартром связано имя полузабытого писателя-романтика первой половины XIX столетия Жерара де Нерваля. Вот что он писал: «Меня влекут сюда эти старые деревья Замка Туманов, этот виноградник, помнящий еще как на его склоне обезглавили святого Дени, эти вечерние представления с участием дрессированных лошадей и собак, этот античный (по стилю только!) фонтан, в бассейне которого девушки стирают белье и поют так, как пели в первой главе гетевского Вертера»…

Многие художники писали этот Замок туманов на аллее туманов. Адрес замка вполне прозаический: 13, rue Girardon. Но действительно вдоль его стены проходит заросшая травой дорожка, почти тропинка.

В XVII веке были здесь ферма и мельница, и в плохую погоду, которая в Париже не редкость, они скрывались в тумане. В 1764-ом году кусок земли, обнесенный стеной, вместе с обветшалым домом и мельницей купил богатый адвокат.
Он построил тут элегантное здание – «Дом туманов». Получилась славная загородная резиденция – дом, винный погреб, роща, колодец, немного сельскохозяйственной земли.

Жерар де Нерваль называл это поместье помпейской виллой.

В 1850-ом хозяйственные постройки снесли, чтоб выстроить несколько небольших домов. В одном из них жил Огюст Ренуар.

Потом Замок туманов обветшал, как-то так получилось, что за ним никто не следил. Вокруг него выросли самодельные хижины, где жили бродяги.

Хозяин этого «Замка» и земли здесь и не бывал. Запустение длилось лет 20. Потом хозяин решил все-таки отреставрировать останки того, что было когда-то элегантным домом.

За это время тут едва все не перестроили – был план проложить улицу между rue Girardon и rue Simon-Dereure.

За Замком туманов располагается террасный садик – сквер Suzanne-Buisson (7-bis rue Girardon, метро Lamarck-Caulaincourt)

Тут стоит статуя Святого Дениса и бьет фонтан там, где по легенде был родник с целительной водой.

Святой Денис стоит здесь неспроста. Он проходил тут с головой в руках и в роднике мыл бедную отрубленную голову.

В начале XX века за землей, на которой теперь находится этот садик, ухаживал совершенно удивительный садовник по имени Александр Годфруа-Лебеф (Alexandre Godefroy-Lebeuf). В теплицах он выращивал экзотические растения, которые как-то приспосабливал к местным условиям: у него росли кофейные деревья, чайные кусты, какао, гуава и даже каучуковые деревья, про которые некоторые люди говорили, что их историческая родина – Монмартр.

И еще одно место на Монмартре связано с Жераром де Нервалем – дом 22 по улице Norvins (метро Lamarck-Caulaincourt).

В XVIII веке этот особняк принадлежал некоему господину Сандрену (Sandrin), поэтому он и до сих пор носит его имя.

В 1805-ом году доктор Пьер-Антуан Прост (Pierre-Antoine Prost) преобразовал этот дом в психиатрическую лечебницу.

По тем временам это был очень прогрессивный врач. Он говорил, что душевные болезни нельзя лечить только лекарствами, надо еще пытаться психологически помогать пациентам.

В 1820-ом году бразды правления этой больницей принял доктор Эсприт Бланш (Esprit Blanche). Больница принимала и бедных, и богатых.

Жерар де Нерваль стал самым знаменитым ее пациентом. Он попал сюда в первый раз в 1841-ом году. Диагнозы 19-го века трудно переводить на современный язык. Слово депрессия еще не было в ходу. Говорили – расстроенные нервы, мания...

Так или иначе, Жерар де Нерваль, как ни странно, с нежностью писал о доме на холме, откуда открывается чудесный вид, о весенних запахах, о заботливом уходе и о долгих спокойных днях, которые он тут провел.


Жерар де Нерваль был великий шутник и мистификатор, и когда я прочел в книге Жака Илларэ (Jacques Hillairet), самого авторитетного историка Парижа, о том, что Нерваль, шатаясь по кабачкам Монмартра, «водил по улицам живого омара на тонком собачьем поводке», я не усомнился, что это так и было, пока… в другом (первом») издании того же Илларэ не появился уже не омар, а лангуст. Причем я прочел, что «с этим лангустом писатель спускался в Париж и прогуливал его в саду Пале Ройяль». Поскольку расстояние от Монмартра до упомянутого сада более пяти километров, то я как-то задумался…

И вдруг, когда я в очередной раз рассказал эту небылицу, пришло разъяснение этого странного факта. Мне заметили, что ни лангуст, ни омар на воздухе долго не проживут, и все это может быть правдой только в том случае, если Нерваль в каждой рыбной лавке по пути покупал нового лангуста вместо сдохшего… И не проще ли, мол, предположить простую опечатку в первом издании книги Илларэ и, заменив одну только букву, представить себе писателя, ведущего на поводке не водного жителя лангуста, а маленького пушистого «Рикки-тики-Тави», то есть мангуста?

Ну а то, что лангуст в другом издании стал омаром — неудивительно, ведь даже те, кто любит поужинать этими ракообразными, не всегда их отличают одно от другого, вот и редактор…

На Монмартре находится и Галетная мельница (Moulin de la Galette) с картины Ренуара «Бал на Галетной мельнице», и розовый дом с картины Утрилло.

Галетная мельница – на самом почти верху улицы Lepic (если чуть спуститься с площади Тертр). Это одна из немногих уцелевших в Париже мельниц. Было их в ХIХ веке более тридцати.

А розовый дом Утрилло стоит совсем рядом с музеем Монмартра.

*****

Витринный житель

661646_original

Collapse )