Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

(no subject)

Осень подкралась на мягких лапах – жарко-жарко-жарко – и паф – натягиваешь куртку.

Правда, сегодня удалось нам с Лионелем посидеть за уличным столиком на маленькой улочке недалеко от Монпарнаса под крапающим дождём под большим кафешным зонтиком, – поесть блинов, запивая сидром. Небось, когда встретимся в середине дня в следующий раз, придётся забираться внутрь – впрочем, обогревалки поставят.

Когда я возвращалась домой, в палисадниках пахло прибитой пылью, и тянули головы из-за заборов эти всякую осень цветущие громадные жёлтые ромашкоподобные цветы.

У Эйфелевой башни пути электричек расходятся – те, кто к нам, катятся по левому берегу вдоль реки, а кто не к нам – те по железнодорожному мосту уходят на правый берег. На платформе пишут, куда идёт поезд. Остановки у нас не объявляют голосом, они в вагоне высвечиваются на табло.

И вдруг у Эйфелевой башни машинист явно по собственному почину сообщил, что поезд наш идёт в Версаль, чтоб если кому в другую сторону, те бы вылезти не забыли, следующего ждали… Приветливый такой машинист.

Один раз я зазевалась, влезла не в тот поезд, опомнилась на мосту. Пришлось вылезать, ехать остановку обратно, переходить на другую платформу. Напротив меня сидела тётенька с белым небольшим пуделем, он важно разлёгся на сиденье. Февральским ночным вечером.

В тот вечер умерла Катя. Я пришла домой, позвала её, а она не вышла. Она умерла в своей постели – за креслом, там, где все собаки считают, что конура – уютный безопасный угол… Васька был дома. Он сидел за столом в другой комнате, работал. Катя ничего не сказала. Просто умерла. А Ваське оставался месяц.

Самая близкая мне философия – если ты держишь вожжи, не отпускаешь ни на секунду, не теряешь из поля зрения, не забываешь как следует беспокоиться – беда не случится, стоит отпустить – случается. Ну, а ещё «Тлён» – крылечко существует, пока есть кому на него выходить.

Я подобрала в лесу кленовый лист, жёлтый, с зелёными прожилками. Но не погладила, как когда-то мы гладили утюгом – вот и лежит он скукожившийся у меня на столе возле компа.

(no subject)

В последнее апрельское хмурое воскресенье мы шли, куда глаза глядят, по хвойному лесу возле деревни Meyrargues - самая провансальская классика - холм, на холме замок. Если выйдет синьор (не Помидор, конечно, выше бери - в замке не меньше, чем графини Вишни проживают) - посмотрит сверху на крыши горожан на его попечении...
А на поляне возле деревни остатки римского виадука. Стоят себе в траве. Тут и римская дорога проходила.
Ночью облака по доброте душевной разбежались, чтоб круглая красавица луна поглядела на нас доброжелательно.

DSC02942



DSC02943

Collapse )

(no subject)

На ёлку глядишь – мигают разноцветные глаза, позванивают прозрачные шарики … Окно приоткрыть, носом в ветки ткнуться… И светится в полутьме стеклянная игрушка, где снег идёт, когда её встряхнёшь – на черепичные крыши, на снежную бабу с морковным носом – да хоть на дворника с метлой. И шнырк туда, под падающий снег. И прокручивается плёнка назад – быстрей, быстрей. Станция Вылезайка: поехали, дубль!

Застыла ёлка, смотрит не мигая.

А на пруду растут деревья вниз головой, в утонувшее небо. И бакланы сушат крылья, и у нахохленной пёстрой цапли топорщатся на ветру перья. Мы с Таней разбудили её, и она взмахнула, взлетая, огромными крыльями, и мы услышали их шелест.

(no subject)

Мы посмотрели последний фильм со Смоктуновским – «Белый праздник» ¬¬– 96-го года. По рекомендации mi¬ _ze – Эллы из Канады.

Фильм хороший, хоть и перегружен символикой.

Несмотря на символику, не вышло ни напыщенно, ни глупо, ни примитивно. Может, прежде всего благодаря Смоктуновскому с Джигарханяном, и ещё благодаря сценарию Тонино Гуэрра, благодаря оператору, у которого вылупляется красота из развалин жизни. Ну, и Наумов оказался очень неплохим режиссёром.

Я в 90-ые в России не жила, но наезжала – и из этого фильма на меня нахлынули воспоминания об этих приездах.

Фильм, конечно, всё-таки вторичный – привет Тарковскому – причём, в нём смешались «Жертвоприношение» с горящим домом и демиурговщиной (в «Белом празднике» горит лестница, а Джигарханян ходит за старым профессором Смоктуновским с козьим пергаментом…) и «Ностальгия», где итальянский собор отражается в русской луже… – здесь пересохшие венецианские каналы, и карнавал, и маски…

При всей моей нелюбви к символизму – картина Брейгеля, в которую перетекает московская жизнь, соседи – это получилось совершенно органично…

И старый патефон на улице, играющий Пьяцоллу, и смерть героя – Джигарханян захлопнул блокнот – козий пергамент…

Вот у Васьки

***
Петербург

Наступает на тени дворцов топот сумерек серых,
И вода неминуемой тенью глотает закат,
Словно слизывая с переулков и ветреных скверов,
Где последние пятна ещё на деревьях дрожат.
Их не стоит ловить –
и пускай покрываются синью,
Из которой ни люди, ни сфинксы не выловят снов!
...И упала звезда.
И звезда называлась Полынью,
И полынною горечью веяло вдоль берегов.

И никто не заметил, когда изменились стихии,
Словно звуки рояля, который накрыли тряпьём,
Серебро почернело,
как чернеют окошки пустые,
И смешалось с тяжёлой водой то, что было вином.
И совсем не листва – разложенья подсохшая пена
Засыпала булыжник, звеня на трамвайных путях,
Пианист сумасшедший играл кулаками Шопена,
И аккорды его ударяли в гранитный костяк.

1993 г

Вот так мы услышали и не полюбили тогдашнего юного Кисина.

И вот ещё это, написанное через два года после предыдущего…

***
Якову Гордину

Вызывает безумную жалость
То, что жизнью когда-то считалось:
Парапеты, огни, мостовая,
В переулках поспешность объятий,
Эти ржавые скрипы трамвая
И кресты кораблей на закате...

Вызывает нелепую жалость
Этот новенький крест над собором,
Эти сборища, сборнички, сборы,
И заклеенные заборы
У метро – что ещё не распалось.

И ещё – бесполезная жалость
К тёмным сводам стеклянных вокзалов,
К тем прохожим, теряющим тени.
К одичанию их сновидений,
От которых на стенках осталась
Память кухонных в-гости-хождений...

И когда непонятным укором
По плащу шебуршит осторожно
Мелкий дождь ежедневного вздора –
Быть прохожим почти невозможно:
Так храбрится он, ветер осенний,
Так нелепо, отважно, несложно
Как с фасада подкрашенный город...
И прожектор подсветкою ложной
Разукрасит его, обесценит,
Перепутав прологи с финалами,
Бросит вниз на колючие тени
Фонарей, отражённых каналами.
1995 г.

(no subject)

***
Вчера в нашем лесу на просеке мы встретили двух волков – серых с торчащими ушами на высоких ногах. Они шли с бородатым лохматым парнем, – один волк самостоятельно, а второго, заметив нас, парень взял на длинную верёвку, которая до того волочилась по земле далеко у волчары за хвостом.

Тот, что без верёвки, подошёл к Тане и обнюхал её. Таня стояла неподвижно, только слегка подрагивала, всем своим невинным овечьим видом говоря: «не ешь меня, я очень положительная девочка». Шерсть на волчьей холке слегка дыбилась.

Я попросила мужика всё-таки его придержать, потому что овечке без красной шапочки определённо страшновато.

В принципе, я сразу поняла, что это за волки, но захотелось всё ж подтверждение получить.

Есть такая порода – недавняя, – сказала я полуутвердительно, – да нет, лет шестьдесят уже ей – ответил волчий человек.

И я сообразила, что читала я про них в девяностые. Один голландец скрестил волков, серых волков, с восточно-европейскими овчарками.

Два представителя этой породы и шли навстречу нам по просеке.

– А как с ними живётся?
¬¬– Очень хорошо. Но они, конечно, независимые.

В статье о них, которую я когда-то прочитала в собачьем журнале, утверждалось, что эти собаковолки совсем не агрессивные, но что если вдруг живущий с ними человек посчитает, что они, скажем, будут с ним охотиться в его человечью пользу, то он тут глубоко заблуждается.

***

А сегодня простоял хрустальный осенний день.

Как-то после возвращения с моря мы никуда не ездили, всё в нашем лесу гуляли, – работы слишком было много, и викенды ею сжирались почти целиком.

А тут слегка развиднелось, и мы на радость обожающей ездить в машине Тане отправились в лес Рамбуйе. И как-то вдруг остановились у просеки, не доезжая до того места, откуда чаще всего в Рамбуйе гуляем.

Мы там очень давно не были. Как всегда, когда после перерыва куда-то попадаешь, глаз незамылен, и пространство разговаривает с тобой, и радостно раскланиваешься с самыми разнообразными знакомыми – вот, например, речка у дороги образует ванну, – в ней Катя не упускала выкупаться. А вот на этом подъёме всегда чертыхался Васька, а я ему назидательно говорила, что мы не в городе Ленинграде, – без подъёмов-спусков нету троп.

Мокрые папоротники, болотце, цветы – невесомые по осени – букашник, львиный зев. Они откликнулись станцией Красницы, куда с родителями мы ездили с Витебского вокзала. Летом снимали дачу, если не в Усть-Нарве, так на Карельском, а осенью и весной почему-то ездили на эту неприметную станцию, которую мама особенно любила – идёшь по просеке, а там лёгкие лесные цветы.

И я подумала – наш лес – всем он хорош, но вот – травяной папоротниковый Рамбуйе, – просеки, ручьи-речки… Вроде как в каком-нибудь дальнем веке – повседневно ходил человек в свою придомную деревенскую церковь, а по воскресеньям и праздникам – в главный собор. Бегемот, правда, справедливо заметил, что скорей всего в одну и ту же на все случаи жизни церковь ходил средневековый человек. Особенно если учесть, что огромные соборы часто в маленьких деревнях…

Но да – Рамбуйе уже из тех лесов, которые соборы, а наш всё ж поскромней будет... Удивительным образом это очень хорошо знает Таня, а до неё Катя и Нюшенька тоже знали.

(no subject)

У набережной пришвартован искусственный островок – железный– переходишь мостик, – там трава, кусты, шезлонги, столики – и огромные гамаки. Плюхаешься – гляди в небо. И вдруг город утекает за плывущие облака. Где-то там торчит Большой дворец, мосты, но – крапивой пахнет, дачей. Островок покачивается на воде корабликом. Жёлтая бабочка из ста лет одиночества залетела на куст боярышника, громоздятся облака, время сворачивается облачным клубком – тссс – не будить, только не будить!

***
А сегодня по пустым дорогам под то так – то сяк дождиком мы доехали до нашей Бретани. Всё на месте – дом, сад, душистый горошек и кинза, и носатый вертолёт в поле возле таблички с объявлением, что не зря он бензин ел – 2300 душ за сорок лет трудовой жизни спас...

И медлит свет в одиннадцать, но всё-таки уходит, и лампочки-свечки из люстры отражаются в чёрном стекле.

Наша первая большая прогулка – обход мыса по приморской тропе.

Мыс называется Capo di Muro, и там одна из очень немногих генуэзских башен, на которую можно залезть – на самую верхушку.

Из каждой башни, а их несметно, чуть не на каждом мысе по башне, а кажется, вся Корсика протянула в море мысы-щупальцы. Из башни непременно должна быть видна другая башня. Мне бы казалось, что логично было б видеть из башни две других башни, но нет, – одна видна обязательно, а вторая не всегда.

Башни очень грубые – утилитарные башни – чтоб нападающих с моря турок углядеть вовремя.

На Корсике поражает – по крайней мере в южной прибрежной части – малость тысячелетнего человечьего присутствия. В Провансе – в синих холмах, – остро чувствуешь растущую из глубин цивилизацию – виноградники, оливковые рощи среди лесов, разноцветные деревни на холмах, торчащие шпили.

На Корсике – дикая мощная самодостаточная природа, бьюшая по нервам, ослепляющая, – эй, не залупайся! – и человек – робкими пятнами неинтересных современных строений возле моря, грубо слепленными каменными деревнями на холмах. Вроде бы, возле моря на юге почти и не селились до двадцатого века.

Дух захватывает по много раз на дню – на берег накатывают волны с белыми гривами – на песчаных пляжах сразу глубоко – два шага сделал и уходишь с головой. Вырвиглазной желтизной цветёт дрок. Асфодели заполоняют открытые поляны, дикие цикламены в лесу – фонариками светятся. Скалы разевают страшные пасти, готовясь сожрать путника, а иногда перелаиваются друг с другом через голову этого самого незадачливого путника.

Бросив машину у конца дороги, мы сначала через лес по тропе, то и дело как-то так заворачивающей так, что море вдруг показывалось, где его и не ждали, дошли до башни. Вскарабкались на смотровую площадку – поглядели во все стороны...

А потом от башни через лес, через скалы спустились к морю и пошли вдоль него по тропе – веерх-вниз – по мощным камням. Я вспомнила страшную сказку Жорж Санд про Пиренеи – про каменного великана, придавившего лесоруба, как комара.

В этих скалах, в бьющихся волнах, – не прирученное пространство – не ест с руки, нет... И – никого – несмотря на то, что кого-то мы всё-таки встретили – всё равно никого – пожалуй, это пространство нас всех просто не замечало. Цвело, билось волнами, и скалы наизготовку – пасти раскрыты в безмолвном крике.
Где-то в каменных нагромождениях каменный же сарайчик – часовня. Под крышей статуи мадонны, а ещё всякая фигня – какие-то рыбки костяные висят на верёвке, какие-то цветочки, написано на табличке – приносите сюда всякое разное для путников, оставляйте. Нам оставить, к сожалению, было решительно нечего. Но часовня эта очень напомнила нам встреченные в дождливый первый день рыбацкие открытые сарайчики на берегу – тоже много всего сложено, возможно имеющего смысл для людей, которые это что-то непонятного посторонним назначения туда принесли...

Ну, и потом от моря вверх – на собственные следы – и лес куда более мягкий, чем море...

(no subject)

После работы я поехала к ней. На Ситэ, естественно, не пускают. Толпа на левом берегу, на набережной.

На месте, стоит наша Дама, закопченная, побитая, – и прекрасная!

Утром по радио читали  отрывки про неё из разных книг, и в том числе про пожар из Гюго. И тогда тоже горела крыша.

А ещё сказали, что огонь – конечно, страшно, но вода камням – куда страшней, и что самое первое, что надо сделать, – это укрепить внутри огромный защитный зонтик.
Сейчас будут думать, какой шпиль прилаживать – в точности Виоле-лё-Дюковский, или прежний. Ведь Виоле-лё-Дюк в 19-ом веке – это первая огромная реставрация, конечно, с добавками своими.

Рассказали, что, после романа Гюго и стали нашу Даму приводить в порядок...

Васька всегда радовался – при Луи Филиппе, короле с зонтиком, культурой ведали Мериме, Гюго, Виоле-лё-Дюк...

А ещё обсуждают, как реставрировать – применять ли современные материалы. Оказывается, эти деревянные дубовые стропила, – потенциальная опасность пожара с ними связана. Вроде как, внутри, в глубине дубовых брёвен  может начаться пиролиз от чего-то совершенно случайного (чаще всего пожары возникают во время реставрации), не из искры даже, а просто от какого-то соприкосновения с металлом, и в глубине стропил без всяких внешних признаков пожар может готовиться неделями, а потом, – вспыхивает враз, потому что дерево раскалилось.

Готические соборы очень много горели, горели и выстаивали. Шартрский собор горел в 19-ом веке. Нантский в 20-ом. В Шартрском теперь железные стропила. В Реймском, разбомбленном в первую мировую, стропила бетонные.

Компаньоны, гильдия строителей стропил, существующая со Средних веков, предлагают строить медленно, из прежних материалов, открыто, чтоб люди приходили и глядели. Но это вряд ли всё ж.

Орган не пострадал от огня, но промок. Его будут перебирать, сушить...

И главный парижский пожарный генерал говорил – ситуация была – ça passe ou ça casse – если б ещё полчаса не удалось бы убрать основной огонь – то всё... Мог упасть тяжеленный колокол...

Когда я подходила к ней, по радио сказали, что собрали уже 700 миллионов частных пожертвований, а сейчас уже 800...
И моей любимой химере я снизу помахала – сидит себе, на Париж глядит.

IMG_20190416_183146



IMG_20190416_183149



IMG_20190416_182958

Collapse )

(no subject)

Пока мы сидели за большим столом и обсуждали программы по математике на будущий год, на заоконном голом тополе вдруг появился зелёный дятел.

Я рассказывала нашим ответственным за разные majeures на двух старших курсах, чему и как мы пытаемся научить на младших, и перелистывая слайды, глядела не столько на экран, сколько на дятла. Он скакал по стволу, иногда перепрыгивал на ветку, потом опять на ствол.

Так было странно – один одинёшенек зелёный дятел – жёлтый хвост, красная голова – на голом тополе, которому листьев ждать ещё месяца полтора-два – вроде, весёлый дятел – о чём думает, есть ли у него подружка?

Сколько всяких жизней проходят совсем рядом с нами, – а поговорить?

И голые деревья – застыли, ждут...

***
Личность летнего дерева скрыта листвой
И от взглядов так заслонена...
Лишь когда всё осыплется – только зимой
Разглядишь на стволах письмена.

В этих чёрных узорах живут письмена –
В них древнейшая мудрость есть,
Ещё в те, в те записанная времена,
Когда некому было прочесть...

Ну какую же клинопись можно сравнить
С тесным текстом, с древесной корой?
Разве что... вот когда-то... и так... может быть –
Был пограмотней зверик лесной?

Да не только в лесу. Даже тут, во дворе
Тоже скрыто немало всего,
И не думай наивно... что в тёмной коре
Не рассказано ничего,

Кто б сумел разобрать эту вязь. Да, постой –
Повесть до-временных этих лет,
Если нам не прочесть уж и вовсе простой,
На снегу хоть вороний след?

Впрочем крестик вороний читать? Ерунда:
Всё же не забывай о том,
Что безграмотный и человек завсегда
Расписывался крестом!

Личность зимнего дерева перед тобой,–
Но как взглядом ни шарь по стволам,
Никому не дано идиотской судьбой
Разобрать, что написано там...

Буквы там в завитках, а не просто узор,
Столько смыслов упрятанных есть –
Так взлетающий в готике старый собор
Целиком никогда не прочесть.

Скрытый в переплетениях витражей,
Персонажей и символов ворох
Нам рассказывает многоцветностью всей
То, что знать нам дано о соборах...

А собор ни один не похож на других,
И органно звучит – не бумажно –
И раскручивается, как медлительный стих,
Где всё стройно и чётко и важно...

Контрфорсы ли, своды в пути к облакам,
И лесной безымянный труд,
Мир забрасывает безвестным векам,
И не знает – найдут – не найдут...

Ну а вдруг этим текстам и впрямь повезёт
Хеттской письменности судьбой?
Или – как той записке в бутылке, что вот –
На песок нам выносит прибой?

1 ноября 2012

(no subject)

Когда я в школе училась, естественные науки не вызывали у меня ни малейшего интереса, – и вот я с великим удивлением только сейчас осознала, что день в январе удлиняется вечером, а утро приколочено к часам почти что намертво. В январе вечерняя ночь отодвигается по сравнению с декабрём, и в половине шестого только сгущаются сумерки, ну, а утром просыпаешься в восемь и зажигаешь свет... Я всегда этому страшно удивлялась и думала, что от ужаса перед тьмой успевала к январю декабрь забыть. Сомнений у меня не было, что одинаковый кусочек дня прибавляется утром и вечером... Пока Димка К. не объяснил мне, что это совсем не так – и самый ранний закат не в тот день, когда самый поздний рассвет.

Рассвет у нас нынче без двадцати девять, и в это время я обычно еду в автобусе.

Вот и сегодня ехала, и когда вдруг подняла глаза от книжки, – почти ещё рассветное солнце ударило в окно новенького двухэтажного квартирного дома, отразилось от стёкол – и подсветило золотом крылья пролетавших мимо двух чаек. А когда я второй раз поглядела в окно – увидела увидела одинокий нарцисс на газоне возле решётки сада.

Вечером я шла от Трокадеро к сияющей Эйфелевой башне – подходила к мосту – и тут вдруг будто ниоткуда, будто их фокусник из волшебного чемоданчика выпустил в небо над рекой, взметнулась вверх стая чаек – белые крылья их сверкали в башенной подсветке, – пара минут – и они растворились во тьме, и вдруг – ещё одна стая – а третьей уже не было. Казалось, это постановка, театр, живые картины...

В Шартре вечерами – лазерным светом на стенах собора рисуют историю его постройки, и вдруг из ниоткуда на стене возникает стая белых птиц – вот ровно так, как сегодняшние чайки, – вспыхивают фейерверком, и растворяются во тьме.