Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

(no subject)

В последнее апрельское хмурое воскресенье мы шли, куда глаза глядят, по хвойному лесу возле деревни Meyrargues - самая провансальская классика - холм, на холме замок. Если выйдет синьор (не Помидор, конечно, выше бери - в замке не меньше, чем графини Вишни проживают) - посмотрит сверху на крыши горожан на его попечении...
А на поляне возле деревни остатки римского виадука. Стоят себе в траве. Тут и римская дорога проходила.
Ночью облака по доброте душевной разбежались, чтоб круглая красавица луна поглядела на нас доброжелательно.

DSC02942



DSC02943

Collapse )

(no subject)

На ёлку глядишь – мигают разноцветные глаза, позванивают прозрачные шарики … Окно приоткрыть, носом в ветки ткнуться… И светится в полутьме стеклянная игрушка, где снег идёт, когда её встряхнёшь – на черепичные крыши, на снежную бабу с морковным носом – да хоть на дворника с метлой. И шнырк туда, под падающий снег. И прокручивается плёнка назад – быстрей, быстрей. Станция Вылезайка: поехали, дубль!

Застыла ёлка, смотрит не мигая.

А на пруду растут деревья вниз головой, в утонувшее небо. И бакланы сушат крылья, и у нахохленной пёстрой цапли топорщатся на ветру перья. Мы с Таней разбудили её, и она взмахнула, взлетая, огромными крыльями, и мы услышали их шелест.

(no subject)

Мы посмотрели последний фильм со Смоктуновским – «Белый праздник» ¬¬– 96-го года. По рекомендации mi¬ _ze – Эллы из Канады.

Фильм хороший, хоть и перегружен символикой.

Несмотря на символику, не вышло ни напыщенно, ни глупо, ни примитивно. Может, прежде всего благодаря Смоктуновскому с Джигарханяном, и ещё благодаря сценарию Тонино Гуэрра, благодаря оператору, у которого вылупляется красота из развалин жизни. Ну, и Наумов оказался очень неплохим режиссёром.

Я в 90-ые в России не жила, но наезжала – и из этого фильма на меня нахлынули воспоминания об этих приездах.

Фильм, конечно, всё-таки вторичный – привет Тарковскому – причём, в нём смешались «Жертвоприношение» с горящим домом и демиурговщиной (в «Белом празднике» горит лестница, а Джигарханян ходит за старым профессором Смоктуновским с козьим пергаментом…) и «Ностальгия», где итальянский собор отражается в русской луже… – здесь пересохшие венецианские каналы, и карнавал, и маски…

При всей моей нелюбви к символизму – картина Брейгеля, в которую перетекает московская жизнь, соседи – это получилось совершенно органично…

И старый патефон на улице, играющий Пьяцоллу, и смерть героя – Джигарханян захлопнул блокнот – козий пергамент…

Вот у Васьки

***
Петербург

Наступает на тени дворцов топот сумерек серых,
И вода неминуемой тенью глотает закат,
Словно слизывая с переулков и ветреных скверов,
Где последние пятна ещё на деревьях дрожат.
Их не стоит ловить –
и пускай покрываются синью,
Из которой ни люди, ни сфинксы не выловят снов!
...И упала звезда.
И звезда называлась Полынью,
И полынною горечью веяло вдоль берегов.

И никто не заметил, когда изменились стихии,
Словно звуки рояля, который накрыли тряпьём,
Серебро почернело,
как чернеют окошки пустые,
И смешалось с тяжёлой водой то, что было вином.
И совсем не листва – разложенья подсохшая пена
Засыпала булыжник, звеня на трамвайных путях,
Пианист сумасшедший играл кулаками Шопена,
И аккорды его ударяли в гранитный костяк.

1993 г

Вот так мы услышали и не полюбили тогдашнего юного Кисина.

И вот ещё это, написанное через два года после предыдущего…

***
Якову Гордину

Вызывает безумную жалость
То, что жизнью когда-то считалось:
Парапеты, огни, мостовая,
В переулках поспешность объятий,
Эти ржавые скрипы трамвая
И кресты кораблей на закате...

Вызывает нелепую жалость
Этот новенький крест над собором,
Эти сборища, сборнички, сборы,
И заклеенные заборы
У метро – что ещё не распалось.

И ещё – бесполезная жалость
К тёмным сводам стеклянных вокзалов,
К тем прохожим, теряющим тени.
К одичанию их сновидений,
От которых на стенках осталась
Память кухонных в-гости-хождений...

И когда непонятным укором
По плащу шебуршит осторожно
Мелкий дождь ежедневного вздора –
Быть прохожим почти невозможно:
Так храбрится он, ветер осенний,
Так нелепо, отважно, несложно
Как с фасада подкрашенный город...
И прожектор подсветкою ложной
Разукрасит его, обесценит,
Перепутав прологи с финалами,
Бросит вниз на колючие тени
Фонарей, отражённых каналами.
1995 г.

(no subject)

***
Вчера в нашем лесу на просеке мы встретили двух волков – серых с торчащими ушами на высоких ногах. Они шли с бородатым лохматым парнем, – один волк самостоятельно, а второго, заметив нас, парень взял на длинную верёвку, которая до того волочилась по земле далеко у волчары за хвостом.

Тот, что без верёвки, подошёл к Тане и обнюхал её. Таня стояла неподвижно, только слегка подрагивала, всем своим невинным овечьим видом говоря: «не ешь меня, я очень положительная девочка». Шерсть на волчьей холке слегка дыбилась.

Я попросила мужика всё-таки его придержать, потому что овечке без красной шапочки определённо страшновато.

В принципе, я сразу поняла, что это за волки, но захотелось всё ж подтверждение получить.

Есть такая порода – недавняя, – сказала я полуутвердительно, – да нет, лет шестьдесят уже ей – ответил волчий человек.

И я сообразила, что читала я про них в девяностые. Один голландец скрестил волков, серых волков, с восточно-европейскими овчарками.

Два представителя этой породы и шли навстречу нам по просеке.

– А как с ними живётся?
¬¬– Очень хорошо. Но они, конечно, независимые.

В статье о них, которую я когда-то прочитала в собачьем журнале, утверждалось, что эти собаковолки совсем не агрессивные, но что если вдруг живущий с ними человек посчитает, что они, скажем, будут с ним охотиться в его человечью пользу, то он тут глубоко заблуждается.

***

А сегодня простоял хрустальный осенний день.

Как-то после возвращения с моря мы никуда не ездили, всё в нашем лесу гуляли, – работы слишком было много, и викенды ею сжирались почти целиком.

А тут слегка развиднелось, и мы на радость обожающей ездить в машине Тане отправились в лес Рамбуйе. И как-то вдруг остановились у просеки, не доезжая до того места, откуда чаще всего в Рамбуйе гуляем.

Мы там очень давно не были. Как всегда, когда после перерыва куда-то попадаешь, глаз незамылен, и пространство разговаривает с тобой, и радостно раскланиваешься с самыми разнообразными знакомыми – вот, например, речка у дороги образует ванну, – в ней Катя не упускала выкупаться. А вот на этом подъёме всегда чертыхался Васька, а я ему назидательно говорила, что мы не в городе Ленинграде, – без подъёмов-спусков нету троп.

Мокрые папоротники, болотце, цветы – невесомые по осени – букашник, львиный зев. Они откликнулись станцией Красницы, куда с родителями мы ездили с Витебского вокзала. Летом снимали дачу, если не в Усть-Нарве, так на Карельском, а осенью и весной почему-то ездили на эту неприметную станцию, которую мама особенно любила – идёшь по просеке, а там лёгкие лесные цветы.

И я подумала – наш лес – всем он хорош, но вот – травяной папоротниковый Рамбуйе, – просеки, ручьи-речки… Вроде как в каком-нибудь дальнем веке – повседневно ходил человек в свою придомную деревенскую церковь, а по воскресеньям и праздникам – в главный собор. Бегемот, правда, справедливо заметил, что скорей всего в одну и ту же на все случаи жизни церковь ходил средневековый человек. Особенно если учесть, что огромные соборы часто в маленьких деревнях…

Но да – Рамбуйе уже из тех лесов, которые соборы, а наш всё ж поскромней будет... Удивительным образом это очень хорошо знает Таня, а до неё Катя и Нюшенька тоже знали.

(no subject)

У набережной пришвартован искусственный островок – железный– переходишь мостик, – там трава, кусты, шезлонги, столики – и огромные гамаки. Плюхаешься – гляди в небо. И вдруг город утекает за плывущие облака. Где-то там торчит Большой дворец, мосты, но – крапивой пахнет, дачей. Островок покачивается на воде корабликом. Жёлтая бабочка из ста лет одиночества залетела на куст боярышника, громоздятся облака, время сворачивается облачным клубком – тссс – не будить, только не будить!

***
А сегодня по пустым дорогам под то так – то сяк дождиком мы доехали до нашей Бретани. Всё на месте – дом, сад, душистый горошек и кинза, и носатый вертолёт в поле возле таблички с объявлением, что не зря он бензин ел – 2300 душ за сорок лет трудовой жизни спас...

И медлит свет в одиннадцать, но всё-таки уходит, и лампочки-свечки из люстры отражаются в чёрном стекле.

Наша первая большая прогулка – обход мыса по приморской тропе.

Мыс называется Capo di Muro, и там одна из очень немногих генуэзских башен, на которую можно залезть – на самую верхушку.

Из каждой башни, а их несметно, чуть не на каждом мысе по башне, а кажется, вся Корсика протянула в море мысы-щупальцы. Из башни непременно должна быть видна другая башня. Мне бы казалось, что логично было б видеть из башни две других башни, но нет, – одна видна обязательно, а вторая не всегда.

Башни очень грубые – утилитарные башни – чтоб нападающих с моря турок углядеть вовремя.

На Корсике поражает – по крайней мере в южной прибрежной части – малость тысячелетнего человечьего присутствия. В Провансе – в синих холмах, – остро чувствуешь растущую из глубин цивилизацию – виноградники, оливковые рощи среди лесов, разноцветные деревни на холмах, торчащие шпили.

На Корсике – дикая мощная самодостаточная природа, бьюшая по нервам, ослепляющая, – эй, не залупайся! – и человек – робкими пятнами неинтересных современных строений возле моря, грубо слепленными каменными деревнями на холмах. Вроде бы, возле моря на юге почти и не селились до двадцатого века.

Дух захватывает по много раз на дню – на берег накатывают волны с белыми гривами – на песчаных пляжах сразу глубоко – два шага сделал и уходишь с головой. Вырвиглазной желтизной цветёт дрок. Асфодели заполоняют открытые поляны, дикие цикламены в лесу – фонариками светятся. Скалы разевают страшные пасти, готовясь сожрать путника, а иногда перелаиваются друг с другом через голову этого самого незадачливого путника.

Бросив машину у конца дороги, мы сначала через лес по тропе, то и дело как-то так заворачивающей так, что море вдруг показывалось, где его и не ждали, дошли до башни. Вскарабкались на смотровую площадку – поглядели во все стороны...

А потом от башни через лес, через скалы спустились к морю и пошли вдоль него по тропе – веерх-вниз – по мощным камням. Я вспомнила страшную сказку Жорж Санд про Пиренеи – про каменного великана, придавившего лесоруба, как комара.

В этих скалах, в бьющихся волнах, – не прирученное пространство – не ест с руки, нет... И – никого – несмотря на то, что кого-то мы всё-таки встретили – всё равно никого – пожалуй, это пространство нас всех просто не замечало. Цвело, билось волнами, и скалы наизготовку – пасти раскрыты в безмолвном крике.
Где-то в каменных нагромождениях каменный же сарайчик – часовня. Под крышей статуи мадонны, а ещё всякая фигня – какие-то рыбки костяные висят на верёвке, какие-то цветочки, написано на табличке – приносите сюда всякое разное для путников, оставляйте. Нам оставить, к сожалению, было решительно нечего. Но часовня эта очень напомнила нам встреченные в дождливый первый день рыбацкие открытые сарайчики на берегу – тоже много всего сложено, возможно имеющего смысл для людей, которые это что-то непонятного посторонним назначения туда принесли...

Ну, и потом от моря вверх – на собственные следы – и лес куда более мягкий, чем море...

(no subject)

После работы я поехала к ней. На Ситэ, естественно, не пускают. Толпа на левом берегу, на набережной.

На месте, стоит наша Дама, закопченная, побитая, – и прекрасная!

Утром по радио читали  отрывки про неё из разных книг, и в том числе про пожар из Гюго. И тогда тоже горела крыша.

А ещё сказали, что огонь – конечно, страшно, но вода камням – куда страшней, и что самое первое, что надо сделать, – это укрепить внутри огромный защитный зонтик.
Сейчас будут думать, какой шпиль прилаживать – в точности Виоле-лё-Дюковский, или прежний. Ведь Виоле-лё-Дюк в 19-ом веке – это первая огромная реставрация, конечно, с добавками своими.

Рассказали, что, после романа Гюго и стали нашу Даму приводить в порядок...

Васька всегда радовался – при Луи Филиппе, короле с зонтиком, культурой ведали Мериме, Гюго, Виоле-лё-Дюк...

А ещё обсуждают, как реставрировать – применять ли современные материалы. Оказывается, эти деревянные дубовые стропила, – потенциальная опасность пожара с ними связана. Вроде как, внутри, в глубине дубовых брёвен  может начаться пиролиз от чего-то совершенно случайного (чаще всего пожары возникают во время реставрации), не из искры даже, а просто от какого-то соприкосновения с металлом, и в глубине стропил без всяких внешних признаков пожар может готовиться неделями, а потом, – вспыхивает враз, потому что дерево раскалилось.

Готические соборы очень много горели, горели и выстаивали. Шартрский собор горел в 19-ом веке. Нантский в 20-ом. В Шартрском теперь железные стропила. В Реймском, разбомбленном в первую мировую, стропила бетонные.

Компаньоны, гильдия строителей стропил, существующая со Средних веков, предлагают строить медленно, из прежних материалов, открыто, чтоб люди приходили и глядели. Но это вряд ли всё ж.

Орган не пострадал от огня, но промок. Его будут перебирать, сушить...

И главный парижский пожарный генерал говорил – ситуация была – ça passe ou ça casse – если б ещё полчаса не удалось бы убрать основной огонь – то всё... Мог упасть тяжеленный колокол...

Когда я подходила к ней, по радио сказали, что собрали уже 700 миллионов частных пожертвований, а сейчас уже 800...
И моей любимой химере я снизу помахала – сидит себе, на Париж глядит.

IMG_20190416_183146



IMG_20190416_183149



IMG_20190416_182958

Collapse )

(no subject)

Пока мы сидели за большим столом и обсуждали программы по математике на будущий год, на заоконном голом тополе вдруг появился зелёный дятел.

Я рассказывала нашим ответственным за разные majeures на двух старших курсах, чему и как мы пытаемся научить на младших, и перелистывая слайды, глядела не столько на экран, сколько на дятла. Он скакал по стволу, иногда перепрыгивал на ветку, потом опять на ствол.

Так было странно – один одинёшенек зелёный дятел – жёлтый хвост, красная голова – на голом тополе, которому листьев ждать ещё месяца полтора-два – вроде, весёлый дятел – о чём думает, есть ли у него подружка?

Сколько всяких жизней проходят совсем рядом с нами, – а поговорить?

И голые деревья – застыли, ждут...

***
Личность летнего дерева скрыта листвой
И от взглядов так заслонена...
Лишь когда всё осыплется – только зимой
Разглядишь на стволах письмена.

В этих чёрных узорах живут письмена –
В них древнейшая мудрость есть,
Ещё в те, в те записанная времена,
Когда некому было прочесть...

Ну какую же клинопись можно сравнить
С тесным текстом, с древесной корой?
Разве что... вот когда-то... и так... может быть –
Был пограмотней зверик лесной?

Да не только в лесу. Даже тут, во дворе
Тоже скрыто немало всего,
И не думай наивно... что в тёмной коре
Не рассказано ничего,

Кто б сумел разобрать эту вязь. Да, постой –
Повесть до-временных этих лет,
Если нам не прочесть уж и вовсе простой,
На снегу хоть вороний след?

Впрочем крестик вороний читать? Ерунда:
Всё же не забывай о том,
Что безграмотный и человек завсегда
Расписывался крестом!

Личность зимнего дерева перед тобой,–
Но как взглядом ни шарь по стволам,
Никому не дано идиотской судьбой
Разобрать, что написано там...

Буквы там в завитках, а не просто узор,
Столько смыслов упрятанных есть –
Так взлетающий в готике старый собор
Целиком никогда не прочесть.

Скрытый в переплетениях витражей,
Персонажей и символов ворох
Нам рассказывает многоцветностью всей
То, что знать нам дано о соборах...

А собор ни один не похож на других,
И органно звучит – не бумажно –
И раскручивается, как медлительный стих,
Где всё стройно и чётко и важно...

Контрфорсы ли, своды в пути к облакам,
И лесной безымянный труд,
Мир забрасывает безвестным векам,
И не знает – найдут – не найдут...

Ну а вдруг этим текстам и впрямь повезёт
Хеттской письменности судьбой?
Или – как той записке в бутылке, что вот –
На песок нам выносит прибой?

1 ноября 2012

(no subject)

Когда я в школе училась, естественные науки не вызывали у меня ни малейшего интереса, – и вот я с великим удивлением только сейчас осознала, что день в январе удлиняется вечером, а утро приколочено к часам почти что намертво. В январе вечерняя ночь отодвигается по сравнению с декабрём, и в половине шестого только сгущаются сумерки, ну, а утром просыпаешься в восемь и зажигаешь свет... Я всегда этому страшно удивлялась и думала, что от ужаса перед тьмой успевала к январю декабрь забыть. Сомнений у меня не было, что одинаковый кусочек дня прибавляется утром и вечером... Пока Димка К. не объяснил мне, что это совсем не так – и самый ранний закат не в тот день, когда самый поздний рассвет.

Рассвет у нас нынче без двадцати девять, и в это время я обычно еду в автобусе.

Вот и сегодня ехала, и когда вдруг подняла глаза от книжки, – почти ещё рассветное солнце ударило в окно новенького двухэтажного квартирного дома, отразилось от стёкол – и подсветило золотом крылья пролетавших мимо двух чаек. А когда я второй раз поглядела в окно – увидела увидела одинокий нарцисс на газоне возле решётки сада.

Вечером я шла от Трокадеро к сияющей Эйфелевой башне – подходила к мосту – и тут вдруг будто ниоткуда, будто их фокусник из волшебного чемоданчика выпустил в небо над рекой, взметнулась вверх стая чаек – белые крылья их сверкали в башенной подсветке, – пара минут – и они растворились во тьме, и вдруг – ещё одна стая – а третьей уже не было. Казалось, это постановка, театр, живые картины...

В Шартре вечерами – лазерным светом на стенах собора рисуют историю его постройки, и вдруг из ниоткуда на стене возникает стая белых птиц – вот ровно так, как сегодняшние чайки, – вспыхивают фейерверком, и растворяются во тьме.

"Palais de glace", Tarjei Vesaas

Всё-таки северные европейцы – норвежцы, шведы – не такие как все – перефразируя Скотта Фицжеральда.

Книжку эту мне дала Софи, я никогда не слышала ни про неё, ни про её автора, фамилию и имя которого я не берусь произнести. А меж тем вики утверждает, что это один из крупнейших писателей двадцатого века. Родился в 1897-ом, умер в 1970-ом. «Ледяной дворец» написан в 1963-ем.

Я сразу погрузилась в Гамсуна, в Юхана Боргена, в Бергмана. Ни Гамсуна, ни Боргена я не перечитывала с юности, когда я обоих очень любила. От Весааса то же самое ощущение сжатой пружины, кипящего под крышкой котла. Снаружи спокойно всё, взрыв такой неожиданностью оказывается. Северяне они все, такие северяне.

Многомесячная ледяная зима. Тьма.

Начинается история с того, как девочка одиннадцати лет по имени Сисс идёт по ледяной ноябрьской дороге в гости к однокласснице по имени Унн. Снег ещё не выпал, но озеро уже под твёрдым льдом, и в этом неподвижном ледяном мире время от времени слышны хлопки – это лёд звучит, схватываясь ещё сильней и прочней.

В переводе на французский дело происходит в деревне – но очевидным образом, норвежская деревня, - это разбросанные по лесу неподалёку друг от друга дома.

Две девочки – Сисс местная, а Унн после смерти матери переехала к одинокой немного нелюдимой тётке. Унн очень хорошо учится и при этом ни с кем не общается, отвергая все предложения дружить. Сисс – весёлая заводила, главарь девчонок, – заинтригована, но все её попытки вовлечь Унн в общие игры кончаются неудачей. И вдруг Унн всё-таки приглашает её  в гости.

А дальше – сплошные вопросительные знаки.

Что между девчонками возникает? Детская дружба, первый проблеск любви? Невнятная сексуальность, ощущаемая то ли как грех, то ли как игра?

В этот вечер, который девчонки проводят вместе, им неловко друг с другом. Вся инициатива идёт от Унн, но при этом – ничего не происходит... Унн зачем-то предложила Сисс раздеться догола, и Сисс радостно разделась, считая, что они будут голыми беситься. Но нет – Унн решает, что нужно тут же одеться. Потом Унн хочет поделиться с Сисс каким-то секретом, но в последнюю секунду не решается. Только говорит, что из-за этого секрета она не попадёт в рай.

Сисс неловко, она так хотела дружить, – и вот наконец она в гостях у Унн, но девчонки молчат, секрет не раскрыт, и Сисс остаётся только заторопиться домой.

Книжка постепенно захватывает, околдовывает ледяным молчанием...

На следующее утро Унн прогуливает школу, чтоб оттянуть встречу с Сисс, в которую она явно влюблена. И вместо школы уходит гулять – далеко вдоль озера, к огромному водопаду, про который рассказывают, что он заледенел.

Когда Унн до него доходит, видит этот гигантский ледяной дворец, – она зачарованная, как за дудочкой,  проникает внутрь, идёт из зала в зал.

Дворец Снежной королевы? Он затягивает её, как мальчика Кая. Она заблудилась в комнатах и залах, и заснула.

К концу дня становится известно, что Унн пропала. Вся деревня ищет её и не находит.

***

А Сисс даёт себе клятву ни с кем не дружить и ждать возвращения Унн.

И проходит зима. И к началу весны тётка Унн примиряется с тем, что Унн никогда не вернётся. Она навсегда уезжает из деревни в неизвестные дальние края, на прощанье освободив Сисс от её клятвы.

И наконец весенней ночью ледяной дворец обрушивается, стекает в озеро с громом и плеском...

***

Странность этой ледяной жизни захватывает, окружает, проникает под кожу, в ней замираешь, как мальчик Кай, складывающий слово «вечность».

Нет, не хотела бы я родиться в Норвегии... И ни в какой другой скандинавской стране...