Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

(no subject)

И вот дождь наконец, с ветром, бросившим пригоршню капель на стекло. Даже сейчас в чёрном окне, за которым чужие светятся окна, отсвечивают ёлочной игрушкой эти капли.

Вчера, засыпая рядом с Таней, вытянувшейся во весь свой не такой уж малый рост королевского пуделя, с головой на подушке, а Гриша с другой стороны, на узкой кровати, которая получается из раздвинутого кресла в гостиной, где я теперь живу, я, вытянувшись солдатиком, ведя с Таней разговор – о собаках, – связующем человеков и зверей звене, в который раз пыталась спросить у Тани – о чём она думает, – явно не о будущем, собаки живут настоящим.

Да, так дождь, сирень потихоньку засыхает, белая, впрочем, ещё радостно цветёт.

Дачным вечером под холодным дождём. В свитере. Купальницы в гуцульской вазе на столе, ваза-то не разбилась, живёт у Машки. Подумать только – мы с прочим скарбом каждый год возили на дачу вазу. В раннем детстве нас на дачу возил папин приятель и сослуживец по фамилии Брон. У него от дяди-академика была победа. И он тихо-тихо (взрослые говорили, как на похоронах) на ней ездил, нас на дачу вёз. В Сестрорецке мы тогда снимали. Однажды раскладушка с крыши ёбнулась на шоссе – с тихохода этого. А потом нас возил мамин театральный шофёр Валя – на микроавтобусе в Усть-Нарву, мы там снимали компанией, автобусик был очень к месту.

Как оно всё растерялось, с возу попАдало – возить на дачу вазу, переодеваться в филармонии в сменную обувь, ставить на стол гостевую посуду с бульоном в супнице, которую папа из Германии привёз... И одежда бывала нарядная. А на школьный вечер в восьмом классе причёска «греческий узел» в пандан к взбесившимся гормонам – в принципе влюблялась я во взрослых мужиков, в родительских друзей, но как же было обидно, когда не приглашали потно качаться под музыку ничем кроме того, что не девочки, а мальчики, не привлекавшие одноклассники.

В дождь в дачной электричке, глядя в грязное стекло, на сосны за размазанными каплями.

«Годами когда-нибудь в зале концертной» – ой, а ведь именно под Брамса с Айзеком Стерном, надо же... Вот затих сумбурным аккордом. Говорил один мой знакомый – и чего европейская музыка 19-го века вечно кончается оргазмом?

В зелёном вагоне из весны в лето, из лета в осень, в зиму, в весну, из Питера в Париж, – а, что, время и вправду линейно и непрерывно?

(no subject)

Лёжа на чужом широком каменном парапете в роли изгороди, глядя в серое в клочьях кое-как разорванных облаков небо... Зяблик над головой выводил свои несоловьиные трели, море внизу шуршало, прилив неотвратимо наступал, оставляя от пляжа полоску вдоль скал.

Чуть поодаль в волнах качались какие-то в чёрном – люди в гидрокостюмах на досках, марсиане, чудища морские? Вот один отделился и бодро подгребая поплыл к берегу. Но не вышел, встал с доской подмышкой, развернулся и опять лёг в волны.

Пахло раздухарившейся к вечеру жимолостью. И всё шуршало, да шлёпало море.

А я думала – вот странно как – я совсем не хочу в своё совершенно щасливое детство – не, не надо «когда я снова стану маленьким, когда я снова стану зябликом» – а снег яблоком так и пахнет, и сейчас,... Не хочу – потому что совсем не могу вообразить жизни, где решают за меня – да, за родителями, как за каменной стеной, но – вот это вот – решают за меня – нет, не хочу в детство...

Но – каждый раз в Бретани в какой-нибудь вечер – Бабанины руки режут картошку в салат... Песок... Балтийские болота в уголке огромного волшебного зеркала.

Дача – сирень, песчаные дороги, запах резинового мяча... Каждый год всё сходилось, – к даче... Негородской я что ли житель? Молоко в эмалированном бидончике с клубничиной – впрочем, придумала я клубничину, не помню я, какая была картинка.

Десять раз перечитанные «Большие надежды», которые поехали с нами в Усть-Нарву, и книжек на лето всегда не хватало. И всё равно я сейчас оттуда помню только какие-то жалкие огрызки.

И до сих пор куски негородского пространства, встреченные вдруг в городе, сжимают горло, – одуванчики, лопухи – почему? Не-верой в не-вернуть?

Джейк, слушая мои телефонные по-русски разговоры, запомнил три русских слова – нет ничего никогда. Именно против них выходят шеренгами лопухи и мальвы между городских домов? Море шуршит и шлёпает...

(no subject)

У набережной пришвартован искусственный островок – железный– переходишь мостик, – там трава, кусты, шезлонги, столики – и огромные гамаки. Плюхаешься – гляди в небо. И вдруг город утекает за плывущие облака. Где-то там торчит Большой дворец, мосты, но – крапивой пахнет, дачей. Островок покачивается на воде корабликом. Жёлтая бабочка из ста лет одиночества залетела на куст боярышника, громоздятся облака, время сворачивается облачным клубком – тссс – не будить, только не будить!

***
А сегодня по пустым дорогам под то так – то сяк дождиком мы доехали до нашей Бретани. Всё на месте – дом, сад, душистый горошек и кинза, и носатый вертолёт в поле возле таблички с объявлением, что не зря он бензин ел – 2300 душ за сорок лет трудовой жизни спас...

И медлит свет в одиннадцать, но всё-таки уходит, и лампочки-свечки из люстры отражаются в чёрном стекле.

(no subject)

Зависло раннее лето, страшно его спугнуть – облака лепные по небу, жёлтые ирисы на пруду, медленно льётся медовым светом вечер, в полдесятого обращаясь в синие сумерки.

Что тут скажешь? Вот двое молодых ребят с бутылкой розового на мостках устроились – мальчик и девочка. Водяная уточка с коряги в воду плюхнулась.
Боярышник цветёт, жимолость... Травы в рост. В последние годы вместо цивилизованных клумб между домов у нас кусочки леса, болотца – если не глядеть вбок и вверх на многоэтажки, если сосредоточиться на том, что совсем рядом, ограничить охват, то оказываешься без усилий в детском дачном, – нет, даже не так, – оказываешься в идеале детского-дачного, – дорожка почти что из жёлтого кирпича, – из светлых плит, а по бокам заросли – бузина, крапива в рост, кусты, а внизу канавка с жёлтыми ирисами – и утром я повадилась ходить на дальнюю остановку, чтоб вот мимо-мимо...

Каждый – центр собственной вселенной – и всё равно не согласиться со своей малостью в мироздании – в этом притихшем недвижном раннем лете – ползучие розы особенно в этом мае удались на деревянной стене ферменного магазинчика, где мы творог покупаем, коровы-пеструшки, коровы-бурёнки в подпарижской траве – не горная, конечно, но длинная вымахала... Собачий нос – трёшься о него носом – всё ж собаки очень щедрые существа – даёшь ей душу на сохранение – и таскает она твою душу безропотно и даже весело – вот, как бежит вприпрыжку по лесу за палочкой – пока здоровье позволяет...

IMG_20190528_193239



IMG_20190528_194208



IMG_20190528_194232



IMG_20190528_194333



IMG_20190528_194338



IMG_20190528_194349

(no subject)

Щавель вымахал на полянке – наглый весёлый.

Пока я с хрустом отдирала листья от стеблей и за отсутствием мешка, кидала их прямо в рюкзак, я не услышала, как ко мне подошёл элегантный – в очках и в заломленной шляпе – пожилой месьё.

Естественно, чтоб поинтересоваться, что это я тут собираю.

На мои слова, что это дикий щавель, ничуть не хуже домашнего с грядки, он, естественно, сорвал листик и сжевал. Нежный какой – удивился.

– Надо же, а я до сих пор знал дикий щавель только очень горький, его страшно курицы любят, я всегда, как его встречу, обязательно им в подарок приношу.

Вот и я новое от него узнала – конский щавель – выходит, курицы любят...

(no subject)

На бегу, на скаку, на припрыжке – мимо зацветающих скоро лип, мимо разноцветных взлохмаченных роз, жёлтых ирисов в канаве по дороге к автобусной остановке, крапивы в человеческий, хоть и маленький рост, – мимо, мимо, колется то там, то сям несделанное, неуспетое, улетевшая в раннее лето весна – упрёк в очередное незамеченное недолюбленное.

И вдруг – возле кампуса – домик-садик – качели, верёвкой привязанные к черешне, на которой зелёные черешенки – торчат ещё прыщиками – дощечка на верёвке – а перед кчаелями грядка бело-розовых пионов – угол сада – качели, грядка с десятком пионов возле забора – кто-то сажал эти пионы, и не клумбой, – грядкой, и возле качелей посадил, или качели возле пионов подвесил – дощечка на верёвке,  пионы – сейчас, лет сто назад, лет сто вперёд – точка неизменности – остров, обтекаемый временем. А пространство? Средние наши широты...

Дощечка, пионы, забор, -– гвоздик мироздания.

Вот так

extérieur

intériur

rosace de sud notre dame

Она устояла!

***
У Нотр Дам над рекой, на растресканном парапете,
Запертые грязно-зелёные ящики букинистов.
И не смахнёт незаметный, слабеющий утренний ветер
С крышки облезлой, с краски пожухлой, бугристой –
Несколько жёлтых разлапых платановых листьев...

Это – последние,
Каждый велик непомерно.
Даже чуть страшно:
В сравнении с ними почти незаметны
Там, над собором, далёкие мелкие башни,
И неразличимы на башнях химеры,
Будто они затерялись меж листьев опавших
Где-то под дачными заколоченными воротàми,
Запертыми, как книжные ящики перед мостами...

На зиму серыми досками заколочены дачи...
В них – тоже книги на полках оставлены...

Только вот к ящикам утром придут букинисты,
Старые книги расставят по полочкам ящиков старых.
Тут же появятся стулья, или скамеечки низкие,
На серых растрескавшихся тротуарах...
Но не исчезнут ни бледные тени химер,
Ни разноцветные листья...

К лету пробьются на светлых деревьях новые листья...

Снимут ли доски с заколоченной дачи?
Кто знает:
Не букинист, не ветер, не ключник
Её отпирает...

9 декабря 2012

Первый вечер на даче в Бретани

Как водится, две недели тут будем – вшестером с Машкой, Бегемотом, Альбиром, Таней и Гришей.

В этом году мы приехали на неделю раньше, чем обычно. И вот доцветают рододендроны, цветёт белыми цветами неизвестное дерево…

Едешь-едешь шестьсот километров, или около того, – и сначала замшелая церковь Сент Мари выходит к дороге, потом сразу море слева внизу огромное, и « вот моя деревня, вот мой дом родной ».

Таня носится по саду кругами, Гриша целенаправленно мчится под куст ловить невидимых мышей.

Мари Этьен с Роже, наши хозяева, притащили нам уйму яиц, неделю их собирали ­­– курицы поживают отлично, несутся как заведённые, но только повадилась одна сорока яйца воровать. Дверь в курятник закрыли, дык она дырку отыскала. Детей сорочат кормить-то надо – чужими яйцами.

И стемнело в одиннадцать, потому что пасмурно, а то б и тянулся свет. Потухла под серой тучей красная полоска. И птицы замолчали. Только какое то неуловимое дрожанье в воздухе осталось, да щекотный запах роз.

В Дордони у Анри с Моник

– Я на 5 дней уезжаю.
– К себе на дачу – говорит Николя
– На одну из своих дач – поправляет Софи.

Анри за год очень постарел – рывком – изменилась осанка, лицо грустное. Пока мы разгружали барахло, он на тракторе к дому подъехал, и издали он показался таким одиноким. Побежала навстречу, замешкавшись на секунду.

Встретил он нас словами: ещё один год. Обнялись. Да – говорит – вот мы и опять болтаем возле дома – Ну, и отлично.

И таки да. Анри 84. И косит, и сеет, и огород городит. На тракторе он спускался с холма, с покоса.

Когда впервые мы с Васькой сюда приехали в 2002-ом, Анри по воскресеньям на велосипеде по окрестным холмам катался. Так он воскресенье отмечал.

Все самые прекрасные деревни в округе мы знаем от него.

Утром я бежала за хлебом мимо огорода, а он там возился. На дверь в сарай повесил куртку. В носочках и в кроссовках, в штанах чуть ниже колена и в шапочке с козырьком, – эдакий скаут, тяпал что-то тяпкой.

«А в огороде тепло-тепло, а в огороде тихо-тихо» – с детской пластинки про страшного Пыха голосом Николая Литвинова. В огороде артишоки, салат...

Когда мы приезжаем в Дордонь, всегда разок либо мы зовём Анри с Моник на ужин, либо они нас. На этот раз к ним пошли.

В этих местах никогда не обходится без фуа гра. Потом в юго-западном стиле утка, которую долго-долго тушат. И салат с огорода.

– А в первую нашу с Моник поездку, мы отправились вверх по долине Дордони. 35 лет назад. Мы тогда опять начали жить.

У обоих второй брак. И было им к пятидесяти, когда они сошлись.

На фотографии четверо внуков с подружками – трое от сыновей Анри, один от дочки Моник, канадец. Он приехал в Дордонь  с женой сразу после свадьбы. Сняты они на лужайке перед рестораном, недавно приобретённым одним из внуков Анри. Готовит там его жена со своей мамой, а он подаёт. Днём у них «рабочие ланчи»  – 13 евро с вином – недорого, и всегда много народу в обеденный перерыв. По субботам обязательно танцы. И ещё тематические вечера они  устраивают – вечер кускуса, вечер паэльи...

Анри с Моник собираются на неделю на остров Олерон жить в гостинице на всём готовом – это подарок от канадской дочки на оба дня рожденья.  В сентябре они поедут к армейскому товарищу Анри на море в Вандею, как почти каждый год ездят.

– Анри, а куда девался ослик, который в прошлом году на полянке у магазина пасся?

Полянка на месте, аккуратная такая, чистенькая, и загончик под крышей на месте, а ослика не видно.

– Да он на другой поляне пасётся сейчас. Там ещё и пони. Три есть поляны, и они  по очереди на них пасутся.

– Да какой пони – вступает Моник – это целая лошадь.

– Месьё завёл лошадь, чтоб ослику было нескучно.

Я вспомнила заметку в зверином журнале о том, что ослам необходимы друзья – можно собаку для ослика завести, или хотя бы курицу – ослы неприхотливы.

– Этот тип – он вообще-то отсюда, но я его не помнил, он давно уехал в Париж. Пожарным там работал, но особым, он был ныряльщик. Женат был, но совершенно не мог в Париже жить, очень всегда хотел вернуться. А жена у него парижанка, они совсем разные. Разошлись. И вот перевёлся сюда, в мэрии работает. Ну, и заканчивает работу в пять вечера,  до заката вон сколько ещё времени остаётся, надо же ему чем-то заниматься – а у него страсть – лошадиная.

– Только он в неправильное время этого своего пони завёл. Ослик же девочка. Перед тем, как пони к ней запускать, надо ж его кастрировать было. И ветеринар сказал, что в мае кастрировать нельзя, потому что лето, жарко, мухи в рану полезут. До сентября надо ждать. Ну, вот всё лето он и бегал между ослихой и лошадью. На разных полянах их держал.

– А знаешь, я поссорилась со своей двоюродной сестрой. Она очень славная, но мы из-за политики поссорились. Ей вообще-то 94 года. И, представь, она голосовала за Фийона. Я ей говорю: как ты за этого вора можешь голосовать? А она мне: так все же политики такие. Я ей: ну, во-первых не все, а во-вторых это его не оправдывает. А племянница моя, её дочка, ездила в Париж на эту профийоновскую демонстрацию на Трокадеро. Семьдесят лет ей. Недавно я этой своей сестре звонила. А она со мной разговаривать не хочет. Говорит, что не забыла, как я её ругала.

Перед тем, как ехать на остров Олерон, Анри непременно нужно прополоть грядки с тыквами, «а то приеду, а там сплошные джунгли из сорняков».

Эти тыквенные грядки на горке за домом, я туда и не ходила никогда.

Анри с четырнадцати лет работает. С тех пор, как он перестал держать коров, они с Моник стали по-настоящему ездить на каникулы.
Сейчас-то всё гораздо легче, электродоилки и прочие усовершенствования. Современные крестьяне сговариваются. Сын Анри с женой ездят на каникулы не меньше других, и пока их нет, сосед приглядывает за коровами-овцами.

Во времена молодости Анри в деревне кучу работ выполняли коллективно, но про каникулы не сговаривались. Просто принято не было.

Анри зашёл попрощаться вечером накануне нашего отъезда, на утро запланирована прополка огорода.

Обнялись.

– Анри, только оставайтесь оба в добром здравии. До следующего года!
 

(no subject)

Из вечера на Средиземном море – в вечер на даче в Усть-Нарве, в вечер у Трифонова на реке за троллейбусным кругом, там, где давно уже Москва, – звук упругого удара теннисной ракетки о мячик, – или пусть бадминтонной о волан, или хоть ладони о волейбольный мяч…

Самый летний, самый дачный звук…

Дальние страны – это где мы не были, или где были и не полюбили. А как полюбишь – так сразу оказывается, что руку протянуть… От мелкого бледного залива к Средиземному морю, от тех сосен к этим…