Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

(no subject)

И вот дождь наконец, с ветром, бросившим пригоршню капель на стекло. Даже сейчас в чёрном окне, за которым чужие светятся окна, отсвечивают ёлочной игрушкой эти капли.

Вчера, засыпая рядом с Таней, вытянувшейся во весь свой не такой уж малый рост королевского пуделя, с головой на подушке, а Гриша с другой стороны, на узкой кровати, которая получается из раздвинутого кресла в гостиной, где я теперь живу, я, вытянувшись солдатиком, ведя с Таней разговор – о собаках, – связующем человеков и зверей звене, в который раз пыталась спросить у Тани – о чём она думает, – явно не о будущем, собаки живут настоящим.

Да, так дождь, сирень потихоньку засыхает, белая, впрочем, ещё радостно цветёт.

Дачным вечером под холодным дождём. В свитере. Купальницы в гуцульской вазе на столе, ваза-то не разбилась, живёт у Машки. Подумать только – мы с прочим скарбом каждый год возили на дачу вазу. В раннем детстве нас на дачу возил папин приятель и сослуживец по фамилии Брон. У него от дяди-академика была победа. И он тихо-тихо (взрослые говорили, как на похоронах) на ней ездил, нас на дачу вёз. В Сестрорецке мы тогда снимали. Однажды раскладушка с крыши ёбнулась на шоссе – с тихохода этого. А потом нас возил мамин театральный шофёр Валя – на микроавтобусе в Усть-Нарву, мы там снимали компанией, автобусик был очень к месту.

Как оно всё растерялось, с возу попАдало – возить на дачу вазу, переодеваться в филармонии в сменную обувь, ставить на стол гостевую посуду с бульоном в супнице, которую папа из Германии привёз... И одежда бывала нарядная. А на школьный вечер в восьмом классе причёска «греческий узел» в пандан к взбесившимся гормонам – в принципе влюблялась я во взрослых мужиков, в родительских друзей, но как же было обидно, когда не приглашали потно качаться под музыку ничем кроме того, что не девочки, а мальчики, не привлекавшие одноклассники.

В дождь в дачной электричке, глядя в грязное стекло, на сосны за размазанными каплями.

«Годами когда-нибудь в зале концертной» – ой, а ведь именно под Брамса с Айзеком Стерном, надо же... Вот затих сумбурным аккордом. Говорил один мой знакомый – и чего европейская музыка 19-го века вечно кончается оргазмом?

В зелёном вагоне из весны в лето, из лета в осень, в зиму, в весну, из Питера в Париж, – а, что, время и вправду линейно и непрерывно?

(no subject)

Лёжа на чужом широком каменном парапете в роли изгороди, глядя в серое в клочьях кое-как разорванных облаков небо... Зяблик над головой выводил свои несоловьиные трели, море внизу шуршало, прилив неотвратимо наступал, оставляя от пляжа полоску вдоль скал.

Чуть поодаль в волнах качались какие-то в чёрном – люди в гидрокостюмах на досках, марсиане, чудища морские? Вот один отделился и бодро подгребая поплыл к берегу. Но не вышел, встал с доской подмышкой, развернулся и опять лёг в волны.

Пахло раздухарившейся к вечеру жимолостью. И всё шуршало, да шлёпало море.

А я думала – вот странно как – я совсем не хочу в своё совершенно щасливое детство – не, не надо «когда я снова стану маленьким, когда я снова стану зябликом» – а снег яблоком так и пахнет, и сейчас,... Не хочу – потому что совсем не могу вообразить жизни, где решают за меня – да, за родителями, как за каменной стеной, но – вот это вот – решают за меня – нет, не хочу в детство...

Но – каждый раз в Бретани в какой-нибудь вечер – Бабанины руки режут картошку в салат... Песок... Балтийские болота в уголке огромного волшебного зеркала.

Дача – сирень, песчаные дороги, запах резинового мяча... Каждый год всё сходилось, – к даче... Негородской я что ли житель? Молоко в эмалированном бидончике с клубничиной – впрочем, придумала я клубничину, не помню я, какая была картинка.

Десять раз перечитанные «Большие надежды», которые поехали с нами в Усть-Нарву, и книжек на лето всегда не хватало. И всё равно я сейчас оттуда помню только какие-то жалкие огрызки.

И до сих пор куски негородского пространства, встреченные вдруг в городе, сжимают горло, – одуванчики, лопухи – почему? Не-верой в не-вернуть?

Джейк, слушая мои телефонные по-русски разговоры, запомнил три русских слова – нет ничего никогда. Именно против них выходят шеренгами лопухи и мальвы между городских домов? Море шуршит и шлёпает...

(no subject)

У набережной пришвартован искусственный островок – железный– переходишь мостик, – там трава, кусты, шезлонги, столики – и огромные гамаки. Плюхаешься – гляди в небо. И вдруг город утекает за плывущие облака. Где-то там торчит Большой дворец, мосты, но – крапивой пахнет, дачей. Островок покачивается на воде корабликом. Жёлтая бабочка из ста лет одиночества залетела на куст боярышника, громоздятся облака, время сворачивается облачным клубком – тссс – не будить, только не будить!

***
А сегодня по пустым дорогам под то так – то сяк дождиком мы доехали до нашей Бретани. Всё на месте – дом, сад, душистый горошек и кинза, и носатый вертолёт в поле возле таблички с объявлением, что не зря он бензин ел – 2300 душ за сорок лет трудовой жизни спас...

И медлит свет в одиннадцать, но всё-таки уходит, и лампочки-свечки из люстры отражаются в чёрном стекле.

(no subject)

Зависло раннее лето, страшно его спугнуть – облака лепные по небу, жёлтые ирисы на пруду, медленно льётся медовым светом вечер, в полдесятого обращаясь в синие сумерки.

Что тут скажешь? Вот двое молодых ребят с бутылкой розового на мостках устроились – мальчик и девочка. Водяная уточка с коряги в воду плюхнулась.
Боярышник цветёт, жимолость... Травы в рост. В последние годы вместо цивилизованных клумб между домов у нас кусочки леса, болотца – если не глядеть вбок и вверх на многоэтажки, если сосредоточиться на том, что совсем рядом, ограничить охват, то оказываешься без усилий в детском дачном, – нет, даже не так, – оказываешься в идеале детского-дачного, – дорожка почти что из жёлтого кирпича, – из светлых плит, а по бокам заросли – бузина, крапива в рост, кусты, а внизу канавка с жёлтыми ирисами – и утром я повадилась ходить на дальнюю остановку, чтоб вот мимо-мимо...

Каждый – центр собственной вселенной – и всё равно не согласиться со своей малостью в мироздании – в этом притихшем недвижном раннем лете – ползучие розы особенно в этом мае удались на деревянной стене ферменного магазинчика, где мы творог покупаем, коровы-пеструшки, коровы-бурёнки в подпарижской траве – не горная, конечно, но длинная вымахала... Собачий нос – трёшься о него носом – всё ж собаки очень щедрые существа – даёшь ей душу на сохранение – и таскает она твою душу безропотно и даже весело – вот, как бежит вприпрыжку по лесу за палочкой – пока здоровье позволяет...

IMG_20190528_193239



IMG_20190528_194208



IMG_20190528_194232



IMG_20190528_194333



IMG_20190528_194338



IMG_20190528_194349

Вот так

extérieur

intériur

rosace de sud notre dame

Она устояла!

***
У Нотр Дам над рекой, на растресканном парапете,
Запертые грязно-зелёные ящики букинистов.
И не смахнёт незаметный, слабеющий утренний ветер
С крышки облезлой, с краски пожухлой, бугристой –
Несколько жёлтых разлапых платановых листьев...

Это – последние,
Каждый велик непомерно.
Даже чуть страшно:
В сравнении с ними почти незаметны
Там, над собором, далёкие мелкие башни,
И неразличимы на башнях химеры,
Будто они затерялись меж листьев опавших
Где-то под дачными заколоченными воротàми,
Запертыми, как книжные ящики перед мостами...

На зиму серыми досками заколочены дачи...
В них – тоже книги на полках оставлены...

Только вот к ящикам утром придут букинисты,
Старые книги расставят по полочкам ящиков старых.
Тут же появятся стулья, или скамеечки низкие,
На серых растрескавшихся тротуарах...
Но не исчезнут ни бледные тени химер,
Ни разноцветные листья...

К лету пробьются на светлых деревьях новые листья...

Снимут ли доски с заколоченной дачи?
Кто знает:
Не букинист, не ветер, не ключник
Её отпирает...

9 декабря 2012

(no subject)

В Синтре, королевском курортном городке возле Лиссабона, - он к лесу повернулся задом, прислонился спиной к заросшему холму - мы стояли на верхотуре, - в облаке запахов - травы, меда, цветущих вишен - под мелким сеющим дождиком, - от океана, хлюпающего в рыжие крошащиеся камни, - в двух шагах. От детского дачного июня - португальским мартом - в шаге. Торчат мавританские башенки в небо кокетливыми дачами начала прошлого века - через желтое стекло солнечными. Шиповник цветет, песок шуршит, калитка зеленая скрипит - в полувеке тому назад. Между этими дачами и теми, где грибы на верандах чистили, - эмиграция, развал Союза, появление интернета, сегодняшнее ненавистное бешенство неандертальцев с бомбой...

Моя жизнь с Васькой, моя жизнь с Васькой, моя жизнь с Васькой - между ними. Между ними - картошка с малосольными огурцами, пирожки, истекающие черникой, со сковородки на керосинке; устрицы в Канкале с белым вином из пластикового стаканчика, - моя жизнь между ними. Звенит велосипедный звонок, скрипит мокрый песок, ползут мелкие балтийские волны, заливая в ямках на пляже рыбку колюшку. Пьем мы с Васькой чай из расписных синих чашек под улыбку английской тетеньки с буклями, и за окном волны побольше плюхают в дебаркадер. И хлещут под дождем волны в рыжие камни у Cabo da Roca - у самой западной точки Европы.

Машину времени!!! Я не буду злиться по пустякам и огорчаться из-за ерунды не буду, я на бабочку не наступлю, - мне чужого не надо, - мне только б в свое... Год прошел. Год. Год.

Posted via LiveJournal app for iPad.

(no subject)

«Тони и волшебная дверь», «Колдунья и платяной шкаф», «Золотой ключик» – мы ходим в бассейн по буйно-цветущей улице, мимо усыпанной одуванчиками лужайки у без особых примет дома. В траве каменный стол, покрытый цветной грязной клеёнкой, на неё за зиму нападала труха с деревьев... Скамейки каменные в землю врыты.

Я каждый раз предвкушаю встречу с этим столом. Фотографировать его бесполезно, я уж примеривалась – ну, займёт кадр – стол и стол, хоть и среди одуванчиков.

Если б рисовала – точно был бы сюжет.

И кого я надеюсь встретить – говорящего зайца, который чай разливает, или молодую маму? Но не водились на ленинградских дачах уличные столы, только террасы с цветными стёклышками и башенки в стиле belle époque.

(no subject)

В лесу ещё не помёрзли  влажные грибы, на грядках бурые помидоры выпачкались в холодной липкой глине.

Шерстяные рыжие шотландские коровы дышат громко и мокро, на их острые рога хочется что-нибудь нанизать, по яблоку на каждый рог, например.

В сумерках холодает, на ферме тыквы в огромном деревянном ларе освещают пространство.

Эти ноябрьские холода заледенили внезапно, ещё даже по деревьям не видно, что они лысеют, только по шуршанью под ногами, да по запаху понимаешь, что да, недолго им ещё стоять разноцветной стеной вдоль тропинки. Пирамидальные тополя вдоль дорог совсем зелёные.

На лошадях, понуро грызущих траву, надеты попонки, деревни стоят притихшие – каменные, пустые воскресным вечером.

А перед закатом из-под облака били в землю лучи, прятались в кусты.

«Il pleure sans raison
Dans ce coeur qui s'écoeure.»

И вдруг, отойдя от себя в сторону, остро ощущаешь – надо же – вот осень, вот дрожащие деревья, мокрая глина, потом до весны доживём – вот он, мир без нас, – пускают поглядеть в окошко, ненадолго – холодные яблоки хрустят на зубах.

(no subject)

Из автобуса видела громадные оранжевые тыквы на чьём-то огороде.

Потом напротив калитки в кампус виноград – мелкий, зелёный, ползущий по железным столбикам изгороди – гроздья торчат кверху. Под ногой хрустнул фундук – второй день думаю, что надо бы собрать, а то пропадёт никому не нужный.

Вчера на закате тыкала объективом в небо – из окна – розовые барашки бежали над крышами в прячущуюся за углом темноту.

Эта постоянная смена декораций, эти деревья-свидетели. Кидаешь камушки в воду, они с тихим плеском укладываются на дно, над ними плывут тихие рыбы. А может, бредёшь по берегу реки, ведёшь рукой по краю высокой травы.

Идёшь, раздвигаешь время руками. Тыквы, виноград, фундук. Маленькая девочка на качелях в саду – и огромный как лопух зелёный лист катальпы бесшумно спланировал на рыжую мохнатую клумбу.

(no subject)

Сирень рифмуется с дачным мокрым серым забором, а холодный майский дождик в окно с городом Триестом, которого на свете нет.

В который 25 лет тому назад мы долго добирались из Флориды, где мокрая жара висела непросохшей простынёй в серой и тесной кладовке возле ванной.

А в Европе шёл холодный дождь. Он шёл в Люксембурге, куда мы прилетели исландской авиалинией, потому что билеты дешёвые, и коньяк в пути давали, а ещё платили за поезд - до Парижа или до любой точки Швейцарии. И мы долго ехали в Локарно, ночью в тогдашней поездной тесноте. А в Люксембурге голубоволосые старушки с пуделями пили кофе и ели пирожные в маленьких кондитерских. Нет в живых тех старушек и тех пуделей, и не знаю, народились ли новые.

Когда мы плыли на катере в Стрезу, ту, что из "Прощай оружия", тоже шёл дождь, и по озеру рядом со следом катера плыли пузыри.

И клумба на улице в виде лодки с не помню какими цветами ещё не казалась китчем. И курортные отели начала века умиляли.

В Триесте тоже шёл дождь - привычные пузыри качались в порту среди маленьких яхточек, красные апельсины на рынке жизнерадостно сверкали мокрыми боками, и тяжеловесная венская архитектура на площади взлетала, потому что смотрелась прямо в море.

В ресторанчике, где нас кормили фритурой мистой и спагети аль вонголе, клетку с крикливым попугаем накрывали платком, а в физическом институте, где работал Джейк, предлагали в буфете кофе и американский кофе - подкрашенную горячую воду.

И шёл дождь. Плюхал в зелёное море, шуршал бамбуком в парке императора Максимилиана на берегу. Кран выключили в середине июня. На каменной набережной загорали прекрасные полуголые девицы, по дну торжественно ходили на длинных ногах крабы-пауки, и на меня впервые напали медузы - я проплыла насквозь через стаю совсем маленьких и жгучих.

Если поднять голову, увижу серое клочковатое небо, бегущее над окном - светлей-темней-опять светлей.

Столько разных разностей ещё не случились 25 лет тому назад. Сколько всего началось, сколько кончилось.

Мы когда-то жили на даче неподалёку от Дубков - дубовой рощи, насаженной Петром Первым. Мне было лет шесть или семь. А на Средиземном море у меня есть знакомая тысячелетняя олива, по крайней мере, так на ней написано.

Деревья живут долго, по человечьим меркам они почти бессмерты. Дриадам просто повезло.