Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Чисто дневниковое

Как каждый август, – я отращиваю плавники.

Утром до кофе 45 минут проплывки вдоль пляжа с Таней, после кофе ¬– с детьми и с Ильёй ещё 40 минут, после завтрака – с Бегемотом и с Маринкой пару часов, перед ужином – опять с Софи, Арькой и Ильёй, а если припозднились, и пляж уже пуст, дык и с Таней – ещё минут 40. Ну, и справедливо ли, что плавники всё не выросли, и ласты приходится натягивать вместо отросших!

Софи в 10 лет в ластомаске чувствует себя совершенно рыбно, – и как ещё, если под нами рыбы. Арька в 8 лет только что поплыл – и сразу легко и бесстрашно. Он уже в прошлом году понял, что если держать голову под водой, то ко дну при всём желании не пойдёшь. И когда он натянул нынче очень распространённую маску, совмещённую с трубкой, в которой, на мой взгляд, долго не проплаваешь, потому что как-то не очень в ней легко дышится, он немедленно поплыл к буйкам и за них – без малейшего страха и упрёка. Поплыл как-то очень ловко извиваясь, страшно быстро.

В ближнем кемпинге живут Маринкины дети Филипп и Матьё вместе с другом их ТомА. Димка (наша первая ласточка по дороге из Техаса в Израиль, сумевший в мае не только залететь, но и приземлиться в Париже на 10 дней) благополучно долетел к нам из Израиля – за столом нас, когда дети из кемпинга приходят к нам жрать, оказывается 10 человеков, под столом Таня, и Гриша рядом шастает!

В свободное от плаванья время умеющие рисовать (Маринка, Софи, Арька, Филипп) – рисуют, а я завидую. Маринка учит Арьку с Софи акварели. Сегодня вот они рисовали, а я услаждала их слух чтением про Рикки-Тики-Тави.

Времени только катастрофически не хватает. Маринка всё собирается облагообразить мою стрижку – я незадолго до отъезда из Парижу самостоятельно перед зеркалом коротко подстриглась – результат кривоват – так каждый раз уже темнеет, когда мы вспоминаем об этом Маринкином намерении.

(no subject)

Вчера ночью снег пошёл. Под фонарями – на крыши машин, на землю – снег сыплет-засыпает, пеленой окутывает, проводки какие-то внутренние соединяет – и я уже качусь по чёрному на тротуаре катку, – и в детстве нехолодно, варежек на руках нет. А потом еду в автобусе, – и снег всё гуще за окном, и я ужасно боюсь за Ваську, который, я знаю, сегодня на машине уехал из Парижа, – мы вместе ещё не жили… Снег, – и мой любимый до прожилок, до детских припухлых желёз пастерначий снег, и его никакой дурацкий фильм не может забаналить-испортить…

А сегодня день собак и детей – холодно – снег не растаял ­– дети с санками, лопатами и прочим важным, а собаки с ушами, хвостами и носами – а носы в снегу. Один человек, наверно, года с чем-нибудь невеликим от роду, топал, качаясь, – в лыжном  комбинезоне с капюшоном, а Таня даже не сделала движения к нему пристать – ну, во-первых, снег – щастье, его можно жевать, нос в него окунать, а во-вторых – ну, человечий щенок, к щенкам не пристают.

И светило наше выплюнул крокодил – несколько дней держал его в пасти – и хоть и знаешь, что всё кончается обычно хорошо, крокодил светило выплёвывает, как когда-то во Флориде аллигатор на пруду захватывал в пасть кувшинковый лист, а потом раскрывал пасть, и лист выплывал, и он тут же его опять забирал в пасть. А солнышко крокодил всё ж не сразу в пасть забирает – оставляет нам на порадоваться – и что б мы без светила-то делали?

А на берегу незамёрзшего пруда – небось, слишком недолго холодно, – кафе – и они выставили на улицу несколько столиков, стулья, – и разожгли костёр! В сетчатой урне – поленья сложили в неё – огонь потрескивал и пахло костром, и люди за столиками покуривали, кофе попивали, на светило щурились…

DSC02444



DSC02448



DSC02455

Collapse )

Не только о Мише Яснове

Мишу я видела всего-то несколько раз в жизни. В последний раз в Питере в 95-ом. Мы с Васькой были в гостях у него и у его тогда ещё не бывшей жены Лены Баевской.

С Леной я училась в Герценовском, она на курс старше, ¬– я на матфаке, а она на филфаке.

А Васька как раз Мишу знал. По переводческим семинарам. Хотя они и принадлежали к слегка враждующим. Миша был у Эльги Львовны Линецкой, а Васька, не просто лояльный к своим, а готовый при случае горло за них перегрызть, – естественно считал, что Эльга Львовна с её французскими классицистами не чета Татьяне Григорьевне Гнедич с её Байроном. И что, естественно, в семинаре Татьяны Григорьевны все и всё значительней!

Миша и Лена были свои – важное слово.

Когда мы у них были в гостях, Миша азартно рассказывал, что готовит новый перевод «Сирано». Васька страшно радовался – его ниспровергательскому духу очень хотелось, чтоб старым переводам утирали нос новые – ну, в любом старом же есть недочёты – и пусть новый будет в сто, в тыщу раз лучше! Васька очень любил пере-переводить уже давно переведённое. Я с ним вечно из-за этого цапалась, уговаривая браться за новое, несуществующее по-русски.

«Сирано» вышел в лит.памятниках, Миша нам его прислал…

Когда кого-то не видишь четверть века, – что тут сказать… Девяностые были вчера и … в другой жизни. Я посмотрела на недавнюю фотографию Миши – очень симпатичный, с седой бородой. Но узнала ли бы я его? Вот же фотография 95-го года, с Леной и с таксой – борода совсем другого цвета… А тогдашняя я узнала бы себя теперь, если б показали?

Пусть тут будет кусочек из книжки «Овальный стол», которую мы с Альбиром готовим.

Collapse )

(no subject)

Пару дней назад я почему-то проснулась среди ночи. Самое плохое – это проснуться в дорассветное почти утро, – вот тогда-то отовсюду вылезают грехи упущения (по Огдону Нэшу), страхи, накопленный за жизнь стыд, – ночное утро – нехорошее время…
К щастью, обычно в пять утра я вижу сотый сон, который, проснувшись, увы, не помню.
А тут я почему-то то ли ещё не заснула, то ли вдруг проснулась – но в безопасное время, если только утром не надо рано вставать, – было всего лишь три часа ночи…
Чёрных мыслей никаких. И уж не знаю почему, но стала я думать, сколько я знаю книг (не детективов), построенных как серия рассказов, объединённых одним героем. Почему в три часа ночи вместо того, чтоб спать, я стала думать об этом, бог весть.
Я вспомнила «Денискины рассказы» и «Мещёрскую сторону». Потом подумала, что «Денискины рассказы» – это лучшее в этом жанре, но есть и другие рассказы о детстве, складывающиеся в книги.
А у рассказчиков – у Чехова, у Хемингуэя, у Бунина, у Казакова, у Мопассана, у Борхеса – рассказы совершенно отдельные. Объединены одним героем только в том смысле, в котором «мадам Бовари – это я».
Выходит, что если писателю не хочется расставаться с героями, у него получается роман. А рассказ – история, которую читатель нередко продолжает сам для себя.
Не потому ли естественно образуются циклы рассказов о детстве, что жизнь ребёнка куда медленней? Месяц – для ребёнка огромное время, а год почти непредставимое. Одновременно жизнь ребёнка куда наполненней событиями, – соответственно сюжет для небольшого рассказа в жизни ребёнка возникает очень часто. И к тому же ребёнок непрестанно меняется, и получается, что рассказы об одном и том же ребёнке с одной стороны и в самом деле об одном и том же – в смысле его «я», а с другой стороны, ребёнок – тот да не тот, – изменился от одного рассказу к другому.
А второй тип циклов рассказов с одним и тем же героем, – условно – «о природе». Я не очень люблю, когда природой называют лес, море, речку, зверей – бюрократически это звучит. Тут тоже понятно – обычно они от первого лица и концентрируются не на я-авторе, а на мире вокруг, – а об нечеловечьем мире вокруг короткие рассказы выходят и почти без сюжетов.
Может, конечно, я притягиваю логику за ослиные или спаниэльи уши в извечном желании классифицировать и устройнить картину.
Так или иначе, найдя какое-то объяснение, может, и криворукое, и хромоногое, я заснула.



Вечернее сентябрьское в нашем лесу

Ребята у пруда, такие маленькие, что я вспомнила про Карика и Валю, гулявших в лесной траве, и как их едва не сожрал муравьиный лев.

С одной картинкой я поиграла, и мне стало жалко её выкидывать.

IMG_20200904_131509



IMG_20200904_131515



IMG_20200904_131515bred

Collapse )

(no subject)

Черепаха так и сидит на коряге, с берега пруда вытянувшейся в воду, с июня сидит, и лапку чёрную балетно отставила. Сверкает лаковым панцирем. Правда, на соседней коряге появилась ещё одна, но её мы быстро спугнули. Заметив нас с Таней, а скорей, услышав, как мы травой шуршим, шлёпнулась она в воду. Всплеск, круги, ­– и тихо.

Вот бы Ваське тема для стиха была – та же черепаха, или другая? Что происходит в обжитом нами пространстве, пока нас нет. Какие без нас резвятся мыши?

Черепаха ж нам не представлялась: Мадлен, или, может быть, Аньес. А имя – это очень важно – назвать по именам, – отличить, выделить. Самое важное было дело у Адама.

Имя – выход из толпы, из группы, из безымянных статистов.
Есть детская фотка, где и родители не знали, я там, или Машка. Девочка лет полутора в китайском шерстяном костюме, который, как водится, сначала на меня напяливали, потом на Машку, а дальше, небось, тоже кому-нибудь отдали.

Смотришь на детские фотки собственные – и ведь даже, когда знаешь – я, я – а что это значит? Разве ж вспомнить, о чём тогда думал? Погромыхивают в картонной коробке, когда встряхиваешь её, носы, хвосты. Я?

А сейчас, глядя даже в самое доброе зеркало, – разве я?

И в каждом месте, куда врастаешь, – я ­– а потом отрываешься, ­– и вдруг тебя уже нет среди пробковых дубов над морем, где мы посадили оливу, обратившуюся неизвестным пока кустом – ещё не цветущей мимозой?

Я – эта вот коробка – потряси – выскочит одно, другое – хоть запах брезентовой палатки под дождём, хоть елового лапника, который под дно её подкладывали, хоть разноцветные искры, когда в Большом зале глядишь, прижмуриваясь, на люстру.

Мы с Васькой и с Нюшей, мы с Васькой и с Катей – что схватить из коробки – травку «Утешение жизни» – Карлику Носу с «утешением желудка» попроще было».

Стучит на стыках зелёный вагон, а выйдешь на площадку, высунешься – время в ушах свистит… А утешает – пространство – сосны вечером на закате, бретонский пляж, Среди-Земное море, не перечислишь всего…

(no subject)

Арька спросил, а почему все здешние плохие вещи – медузы, мистраль, а ещё морской ёж начинаются на букву « м ».

Меня тоже этот вопрос волновал когда-то. И в самом деле, почему? Правда, пришлось Арьку разочаровать – морской ёж по-французски вовсе не на «м ».

***
Софи с Арькой вчера впервые отправились в байдарочное путешествие (не очень длинное, но ведь первое!).

Сначала мы хотели взять одну трёхместную байдарку, так чтоб мы вдвоём с Маринкой гребли, а дети сидели в середине и не рыпались. Но потом решили, что это очень глупо – лучше взять две двухместных, и чтоб дети тоже гребли. Так что Маринка поплыла с Софи, а я с Арькой.
И надо сказать, дети гребли – с усердием и успехом (два слова на букву «у»). Мы с Арькой даже временами гребли по очереди. И ещё он работал вперёдсмотрящим и сообщал, что у нас прямо по борту, слева по борту и справа по борту.

Мы выплыли из нашей бухты, проплыли между крошечным каменистым вполне необитаемым островком и мысом, потом доплыли до следующего мыса и его обогнули, и в конце концов добрались до крошечного пляжа между огромных скал. Там мы высадились, съели провиант – куда ж без провианта! – немного поизучали жизнь актиний, выкупались в очень тёплой, как в ванне, воде, и отправились в обратный путь. Возвращаясь, мы оплыли каменистый островок, убедились, что Робинзону Крузо там бы не понравилось, не живут там козы, не растут деревья – одни камни!



Фотки получились преотвратные, потому что аппарат в водонепроницаемом чехле сразу почти разрядился, и к тому же я не стёрла капель с пластика, защищающего объектив, Маринкин телефон, который с собой у нас был на случай кораблекрушения, на солнце тоже, как выяснилось, снимает посредственно.

IMG_2174



IMG_2175



IMG_2176

Collapse )

(no subject)

Сидела Гриша на спинке кресла и глядела через решётку за окошко – не на кошку (их не было там, даже никаких летучих кошек, как, впрочем, и летучих мышек, нынче на весь мир прославившихся, – они не летают сияющим раннелетним днём – глядела на тополь, на сорок, на окно напротив через двор, где иногда сидит кот.

Гриша сидела-глядела, а мы как дед да баба, ели кашу с молоком. Гречневую, а молоком из кружек запивали. Молоко привезли вчера ребята, которые организуют закупки на фермах и развозят всякое-разное по домам – вместе с молоком прибыла клубника, салат, шпинат и прочие деревенские радости.

На молочном пакете – весёлая корова – курносая с цветочком, и написано, что корова проводит на пастбище не меньше восьми месяцев в году. Вот так вот.
А Гриша всего лишь два. Справедливо ли это?

«Сидела Гриша на лугу, подкралась к ней корова,
Ухватила за ногУ – Гриша будь здорова!»

Но это неправдиво! Гриша бы в пастухи подалась. Завела бы посошок, сзывала бы коров мявом, а если надо, и за ногУ бы кусала! И молоко б ей доставалось – от пуза.

***
Обсуждали мы сегодня организацию обучения осенью. Наши третьекурсники не смогут в сентябре отбыть на семестр за границу, и не достроят наше новое здание, и куча санитарных требований останутся – не набьёшь студентов в аудиторию как селёдок в бочку... И ещё нам всем страшно нравится опыт этого месяца – так что осенью мы переведём часть курсов в онлайн, и ещё часть в наполовину онлайн, а вот экзамены гаврики будут сдавать в присутствии надзирателей, а не дружным коллективом в сети.

Сидели на собрании – кто в Париже, кто под Парижем, Аньес в Нормандии в саду, а Зиад и вовсе в Ливане – тоже в саду...

Летом у первокурсников рабочий стаж, у второкурсников коммерческий – вместо стажей засчитаем мы им всякую разную «тимуровскую» работу – её в разных ассоциациях много предлагается – могут о стариках заботиться, могут чему-нибудь учить интересному, или развлекать детей... Или урожай собирать.

(no subject)

Мы сидели и долго болтали – решали организационные проблемы будущего года, нет, не того, что наступит через две недели, а того, что в сентябре – например, если студенческих групп больше, чем помещений, то как нам всем уместиться – ведь мы же всего лишь бедолаги-маглы, и нет волшебников и ведьмочек нам в помощь. Ну, и – за часы лениво дрались – каждый на себя одеяло тянул.

Человек десять нас было, кто в лес, кто по дрова, – болтали. А за окном берёза, лимонная яркая, только чуть листва прорежена. Сумерки подкрадывались, берёза всё ярче становилась – эдакий взлохмаченный фонарь.

Николя, наш декан, приволок ящик мандаринов, и мы его постепенно опустошали. Только Жан гордо не ел – какой корсиканец станет есть испанские мандарины!

– Жан, а я когда в Париже корсиканские с листиками впервые увидела, тогда других с листиками ещё не было – у них вкус был, как в детстве у грузинских.

Ну, если по-честному, то абхазских, но этого я Жану уже не сказала, чтоб не запутывать.

– У нас они перед Новым годом появлялись.

– И у нас.

– И детям на праздники обязательно в подарках выдавали мандарины, корзиночки бумажные, – там конфеты и непременно мандарины.

– И у нас.

А ещё корсиканская полифония – хоровое без музыки мужское пенье, всюду мы на Корсике видели афиши – то в одной деревне хор, то в другой выступает, и хоров разных уйма – похожа эта корсиканская полифония на грузинскую.

Мандарины я стараюсь покупать только корсиканские, хоть Машка и убеждает меня, что они не слишком похожи на абхазские. Но такие же вкусные кислые, как те детские.

Алексей Сальников. "Петровы в гриппе и вокруг него"

Я наконец прочитала про Петровых в гриппе.

Подступалась я долго. Первую главу настолько неприятно и тягомотно читать, что я её бросала пару раз, но потом всё-таки возвращалась, и в конце концов сжав зубы, решив, что книжку добью, я прорвалась через эту главу почти по диагонали.

А потом мне стало интересно, и я уже читала дальше с нетерпением.

Если б автор не пытался создать постмодернистское произведение, а писал бы честную реалистическую прозу, у него, может быть, получилось бы неплохо. Отдельные главы отлично написаны – убедительно, местами нежно. Детские воспоминания о доме, о ёлке, злобная кондукторша, напомнившая Петрову его собственную крикливую качавшую права мамашу. Да и поездка на ёлку с сыном – это всё у Сальникова получилось. И особенно хорошо вышла глава, где вдвоём Петровы боятся за своего больного ребёнка – очень точное описание страха на подкорковом уровне. Ужас, мелькающий в мозгу в картинках, о которых разве что потом, когда всё обошлось, можно кому-нибудь рассказать. Когда дав ребёнку жаропонижающую таблетку, они уходят в другую комнату, бешено надеясь, что когда вернутся, температура уже спадёт, или когда отправившись за сигаретами, Петров ходит по улицам, загадывая, что вернётся и узнает, что всё хорошо, – собственно – это первобытные заклятья, всем, я думаю, знакомые – чёрного-белого не говорите, на щели между плитами не наступайте, или ещё бормотать «только бы, только бы», отводя беду. Или когда ночью наконец температура у ребёнка спадает, и Петрову, тронувшему холодную ногу, на секунду кажется, что ребёнок холодный, потому что умер. Нет, всерьёз он, конечно, и на секунду не верит, что ребёнок мёртв, но калейдоскоп картинок успевает промелькнуть, вызванный из глубин нутряным ужасом и знанием, что никогда не бывает так, как себе представляешь, и значит, отводить беду надо, воображая самое страшное.

Всё это у Сальникова получилось абсолютно убедительно. Я бы даже сказала, что эти главы – это натурализм, но очень живой.

Ещё про то, как Петров у бабушки картошку копает – какой это кайф – копать её – тоже я читала с удовольствием.

На этом то хорошее, что я могу сказать про «Петровых» кончается и начинается противное. Сальников унасекомливает своих героев. Он лишает их имён, оставляя только фамилию, а имена лишь отстранённо промелькивают – чуть ли не по одному разу. Он убеждает читателя, что Петровы бессмысленно живут жизнь, лишённую содержания, лишённую любви. И только, стряхнув морок, понимаешь, что неправда это, что это автор, это его лишённый любви взгляд. Что жизнь Петровых не чудовищная, не бессмысленная, что на самом деле, они любят друг друга, что Петров для радости рисует комиксы, которые его сын бесконечно читает и рассматривает, что Петрова читает книжки, задавая безмолвные вопросы.

И ещё Сальников, уж не знаю зачем, втягивает за уши в жизнь героев бессмысленный бред – овеществляя вполне существующие в каждом человеке потёмки ненависти и как бы материализуя их в убийства. Видимо, читатель должен задуматься, в самом ли деле убийство произошло.

Совершенно неоправданная полумистика, неубедительные попытки закруглить сюжет, всех со всеми связав, затянув ниточки.

И наконец последняя глава, в которой предельно эпигонски (кажется, сто раз читано) рассказывается история провинциальной девочки, ещё при советской власти приехавшей учиться в почти столичный город Свердловск. Собственно, историю-то Сальников не рассказывает, он даёт зачин и обрывает повествование, – не только вставную главу, но и весь рассказ о Петровых. Читатель пожимает плечами и думает, если у него файл, взятый с «Флибусты»: «а может, тот, кто на «Флибусту» «Петровых» засунул, просто ошибся и случайно забыл отсканировать кусочек книги?

В сухом остатке – книжку хорошей я назвать никак не могу, и при этом мне кажется, что Сальников вполне мог бы писать неплохую прозу.