Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

(no subject)

В воскресенье в лесу Рамбуйе мы гуляли в предгрибье.

Грибной запах щекотал нос, а грибов – раз-два и обчёлся – один белый, два крошечных красных – мужички с ноготки – только из-под листьев выбрались.

Грибы совсем нам не нужны, ещё не съедены замороженные белые то ли прошлогодние, то ли позапрошлогодние, и банка маринованных место в холодильнике занимает.

Ну да что поделаешь с русской национальной идеей? Вглядываешься в листья, прикрывающие мокрую землю – куда денешься? Как с граблями, на которые наступил третий сын Иван-дурак – от судьбы не уйдёшь, и от грибов никуда не денешься.

А так-то у входа в лес – мохнатые рыжие с золотом коровы с раскидистыми торжественными рогами, – травина прилипла в телёночьей губе, вздрагивают мокрые коричневые носы… Лучше б не знать, что эти шотландские коровы – не молочные, нет. А то ведь – три огромных поляны у входа в лес, – они там гуляют, лежат под деревьями ¬– живут да радуются – чем не рай?…

(no subject)

Ужинали мы вчера артишоками – маленькими жареными с чесноком артишочками. Обгладывали листики, почавкивая.

А у стола сидела Таня. Она за пять недель жизни с Софи и с Арькой страшно разбаловалась. Однажды пока мы утром на рынок ездили, Софи ей аж четверную порцию еды выдала. Мы приезжаем, я смотрю, ¬¬ в Таниной миске еда лежит. Ну, Софи мне и говорит, что это не потому, что у Тани аппетит пропал, это просто она ей дала много ¬– два стакана. Ну, это уж не говоря обо всяких перепавших ей человечьих едах – то кусочек ветчины, то мисочка кус-куса. Ну, и понятно, что Таня решила, что это исключительно правильная жизнь, когда собака ест человечью еду. Может, подумала, что уже наступил тот мир, о котором я ей вечно рассказываю – мир, где собачество главенствует, а человеки сбоку припёку из мисочек едят. Правда, я ей всегда напоминаю, что когда наступит такой мир, придётся трудиться, на работу ездить, а не размышлять целый день об нечем вечном.

В общем, сидела Таня у стола и жадно глядела на артишочьи листья. Ну, я ей сказала, что будь она ослом, я б точно листьями поделилась, а собаки, дескать, артишоков не едят. Сказала и осознала, что ведь и правда – артишок же ближайший родственник чертополоха! Конечно, артишок не такой колючий, но когда однажды в Бретани мы с Машкой и Бегемотом заблудились в артишочьем поле (артишоки были выше нас), дык мало нам не показалось – шершавые, сердитые, и где выход, не видать.

В общем, не поделилась я с Таней артишоком. Но осознала, что с ослами мы иногда едим почти одно и то же.

(no subject)

Мы всегда осенью покупали на Василеостровском рынке антоновку. Пахла она так, что сто очков даст какой-то там дудочке крысолова. А ещё штрифель и штрифлинг. Папа антоновки не любил, ему слишком было кисло.

Пока мы жили в коммуналке на Шестой линии, антоновку складывали в широченное пространство между стёклами, ¬¬– окна-то двойные. Правда, холодильника у нас тогда не было, так что на заоконное пространство много какие продукты претендовали – хоть то же сливочное масло. Впрочем, зимой между окнами было для него слишком холодно, а летом слишком жарко, только межсезонье и оставалось.

Осенью после школы самое было сладостное – схватить корзину с яблоками и повалиться с книжкой в руках и с корзиной в обнимку на родительскую тахту.

А страсть к яблокам у меня, похоже, с младенчества – родители рассказывали, что я типа в год с чем-то была застигнута на дорожке Михайловского сада за тем, что подбирала и пожирала яблочные огрызки.

Когда в каком-то раннем возрасте я от кого-то услышала историю про то, как африканцы, которым яблоки были неизвестны (вправду ли?), но у которых росли манго, бананы и прочее экзотическое, впервые попробовали привезённые яблоки – и решили, что их экзотические фрукты – тьфу по сравнению я жизнерадостными краснобокими пришельцами.

А ещё яблоки не знаю какого сорта в районе Пушкинских гор на Псковщине – бабки их продавали у дороги – на пёстрых платках прямо на земле разложены они были ¬¬– большие нежно-полосатые.

Когда мы с Джейком жили в Анси в Альпах, как-то на местном рынке я увидела антоновку. Глазам своим не поверила, бросилась к яблочной тётке с вопросами. А она и говорит – а не знаю, как называется сорт, это бабушкино дерево, а откуда взялось, бог весть. Потом из Анси мы поехали на месяц в Дубну, Джейк напросился к Огиевецкому поработать. В ноябре. У нас была очень тёплая осень, мы в начале ноября ещё в озере купались. Вот и поехали в свитерах и лёгких куртках. В 86-ом на поезде в Москву ездили, никто не летал. В Польше за окном вагона пошёл снег. Как же надо мной издевались! Я ведь тогда была только 7 лет, как из Питера. Но тёплую одежду нам всё-таки добыли. Джейку было непросто одёжку найти. В нём под 190 сантиметров.

Нас институт поселил в гостинице, в роскошном двухкомнатном номере, а приехавшие со мой общаться родители сняли комнатку в каком-то частном домике. Антоновка там, как когда-то, разлеглась в межстекольном пространстве, на посеревшей от времени вате.

И вот вчера в нашем магазине «славянских товаров» (загадочным образом, в славян попали армяне – Россия, Украина, Армения…) я увидела (унюхала?) антоновку. Она валялась среди других яблок в картонном ящике. Польская антоновка.

Я схватила всё, что было, с десяток яблок, и потащила добычу домой, уже подозревая, что антоновка на вкус скорей всего хуже, чем яблоки, которые мы рвём с деревьев на придворной ферме. Антоновка – слишком мягкое яблоко, а на ферме среди десятка, или больше сортов, есть некоторые – твёрдые и сочные, сок прям брызжет, когда кусаешь. Так и вышло. На вкус – есть лучше яблоки, но на запах – дудочка, настоящая дудочка – лежит себе в ящике и пахнет, ждёт своего часа, чтоб попасть на сковородку, или в духовку, если, конечно, я до того я её не сожру.

(no subject)

Солнечные пятна скачут под ветром по стволам огромных платанов и по жёлтым стенам в городке Йере. С рынка шёл мужик с пудельком – похожим на Таню, но маленьким. Пудель никуда не спешил, поднимал заднюю ногу у каждого столбика, у каждого выступа – уж и пИсать было нечем, но старался. Тянул то влево, то вправо, оглядывался, а мужик тянул его вперёд и вверх по узкой улице с блестящей мостовой из мытых каменных плит.

В маленьком магазинчике продаёт оливки и всякое-якое из оливок и овощей очень дружелюбная магребинская тётенька – дала нам попробовать что-то вроде баклажанной икры в одной миске очень острая, в другой не очень – острая явно с кайенским перцем. Я была за острую, Маринка за неострую, и тётенька смешала обе-две в пластиковой коробке – две ложки с верхом неострой на одну острую. Оливковая паста у неё одна с базиликом и фисташками, другая без всего – тётенька хвастливо сказала, что ту, что с базиликом и фисташками, и баклажанную смесь она делает сама, и баклажанную смесь только летом готовит – не те зимой овощи.

На рынке у аккордеониста что-то сладкое латиноамериканское сменилось калинкой-малинкой.

Ветер повосточнел, стала согреваться вода. Но больно много небесных барашков, целое стадо без пастуха.

Гриша тут сбрасывает свои котиные годы – вчера ходила над столом по балкам, увитым глицинией, и кое-где по тонким прутьям. Не упала.

Всё ж потребность хоть как-то криво-курносо, но фиксировать, совершенно неистребима. 19-ый август мы тут. Через год, считай, юбилей. Неизбежны повторы – все оттенки зелёного, и сияющий олеандровый розовый, и густое море, и вечером низкие фонари по краю ведущей к дому дорожки. И синяя занавеска на окне, и отразившаяся в зеркале гроздь винограда. Стареют собаки и кошки, вырастают дети… Васька, Нюша, Катя – где они тут? Под дубами, под соснами…

То дерево, что выросло на месте посаженной нами оливы – это, если верить plant.net – куст из семейства оливковых – филирея! Местный упорный, ничто ему не страшно, ни зимы, ни лета…

Вода в лесном озерце – тёплая и нежная, как молочный кисель, непрозрачная жёлтая, а Тане удивительно, что погружается её собачья спина, и лапами шевелить приходится, чтоб держаться на поверхности.

Сосны, как водится, пытаются улететь, да корни не пускают.

И опять, и опять ползёт в море полуостров Жиен – узкая коса – драконья голова торчит горкой из моря. Всё ползёт и ползёт – от города Йер, где уже после Нобелевки Бунин навещал Одоевцеву с Ивановым, всем хамил, как ему свойственно. Не больно далеко ему из Грасса было доехать.

И горки массива Мавров, поросшие дубами, мимозой, эвкалиптами, соснами – одна за одной – отрезают с севера горизонт.

И утешительно, что всё оно – тут, ждёт и когда тут нет меня – значит, есть зелёная дверь в стене, и за картонкой на камине – никуда не девается волшебная страна… И неча роптать… Софи пририсовала чёрному коту с зелёными глазами крылья – и вышла самая настоящая бабочка!

(no subject)

Мы вышли из лесу на деревенскую улицу – домА там на склоне – за зеленью, за полями светилось море.

Возле одного из домов женщина, примерно моя ровесница, подстригала кусты. С тонким лицом, сама поджарая, как благородная гончая. Увидела Таню и пустилась в беседу – сначала с Таней, а потом и с нами.

Минут пятнадцать мы болтали – узнали, что её отец итальянец, совсем юным попал во Францию, перед войной от Муссолини ушёл через горы. Нередкая история. А мать бретонка. И всю жизнь она в Бретани живёт – и с такой нежностью она говорила о пейзаже. Про то, что зимой ещё лучше, чем летом, – такой тут лёгкий свет, изысканный.

Я не спросила, чем она занимается, по манере, по речи интеллигентная женщина.

Тем временем у неё в саду из-за дома вышли пёстрые куры, Таню мы посадили на поводок. Потом появился из уличной травы её кот. Она ему предложила в ознакомительных целях как следует поглядеть на собаку.

А потом мы пошли дальше, на береговую тропу – очень спортивную, с большими перепадами высот. В густом лесу. Море на нашем полуострове со всех сторон – с этой ближней к нашему дому стороны – узкий Брестский залив – чуть в дымке Брест просвечивает.

Потом мы вышли из лесу на окраину следующей деревни. Там на поляне на взгорке пара столов со скамейками с видом на море. Вечерний медовый свет из-под облаков лился. Мы лениво сидели за столиком. Потом на парковку пониже нашего взгорка подъехала машина, из неё совсем молодой мальчик вышел с большим бумажным пакетом. Поздоровался, уселся за второй столик чуть поодаль, достал пиво, жареную картошку, бутерброд и уселся ужинать, глядя на море.

Мы ушли раньше, чем он закончил трапезу, прошли через деревню, увидели будочку, где он своим ужином обзавёлся, дальше пошли. Июньские бесконечные вечера – домой мы пришли в половине десятого, и ещё было светло.

***
В двух шагах от нашего дома ферма. Мари-Этьен нам рассказала, что занялись хозяйством там молодые ребята. Коровки, сыр. Раз в неделю Орели печёт хлеб, можно заказать у неё. Мари-Этьен с Роже с уверенностью сказали, что можно туда пойти в любое время, кто-нибудь же на ферме будет. Их там трое – двое мальчишек и Орели, девчонка.

Пришли мы туда ранним вечером. И – никого. Сарайчик, домик. Ещё сарайчик, явно в нём и продают всякое-якое. Коровы пёстро-чёрные поблизости пасутся.

Вроде написано, что продают сыр с пяти до восьми, а вот же – нет никого.

Постучали-покричали. Потом я толкнула одну из дверей, она подалась. Мне навстречу откуда-то из внутренних помещений вышел пёс – размером с полслона. Ничего не сказал – голову нагнул – одно ухо вверх, другое вниз: «что вам угодно?».

Я дверь тут же захлопнула, явно не предполагалось, что кто-нибудь выпустит пса во двор.

Так и ушли несолоно хлебавши.

Потом мы нашли в сети телефон, и выяснилось, что только по вторникам у них продажа.

Во вторник мы получили заказанные два литра молока, глаза разбегались, глядя на разложенные на отдельном столе хлеба. Сыр тоже купили. Мой знакомец слоно-пёс был на верёвке привязан у соседнего дерева – ну, чтоб не мешать торговле. Когда мы пришли, кто-то уже был, а когда уходили, приехала ещё одна машина.

Ребята совсем молодые – ну, лет по 25 – по речи – голову даю, что вполне образованные. Разнообразные хлебА мальчик, который с нами беседовал, описывал с большим воодушевлением.

А ещё он считал в уме – очень бодро складывал, не пользуясь калькулятором на телефоне.

***
Сегодня мы шли вдоль речки, – с песчаными берегами – из болотца через пляж и в море – и цапля шла по речке – по воде, высоко поднимая длинные цаплиные ноги. Кабы не то, что Таня помчалась к ней, долго мы бы вместе шли. Но взлетела – маленькая белая цапля – а почему-то полёт завораживает меньше, чем когда цапля, поднимая ноги, бредёт по воде.

(no subject)

Стало тепло, и сразу вдруг ясно, что вот-вот зацветут липы, просвеченные насквозь вечерним солнцем.

Когда-то на этой широченной травяной аллее мы с Васькой и с Катей повстречали ворону.

Не по дедушке Крылову и не по его предку Лафонтену сыра у вороны не было ни кусочка, но зато – булка была – чуть не полбагета. Ворона нас увидела и решила, что булка её в несомненной опасности, надо улетать, хватая имущество. Только где ж полбагета сразу ухватить – она быстренько оторвала от него половину и улетела за липы. Потом вернулась за остатком, – мы честные, не украли.

Ну, а у сегодняшней вороны кусок булки был поменьше, она его сумела в один присест утащить – и не на землю положила – уселась со своей булкой на липу и глядела победительно на по земле ходящих.

На пруду изысканное вечернее собачье общество – от мелкого белого в рыжих пятнах терьеристого пса до громандного леонберга – человек восемь собак. Леонберг, белая овчарка, спаниэль плавали, Таня, известное дело, только с людьми в воду идёт…

А когда мы возвращались, уже в еле обозначенных не сумерках даже, в предсумеречности, когда солнце высвечивает каждый лист – по другой стороне аллеи под липами – велосипед с фонарём на раме – «и запоздалый грузовик, как лёгкий ангел, без усилья» – велосипед с горящим фонарём под солнечными липами – всадника я почти не приметила – а могла бы и яхта под парусами проскользнуть в вечернем сиянье.

Из Михаила Рабиновича

(no subject)

Кто бы мог подумать – май у нас стоит, как когда-то август в Эдинбурге.

Небо – то вдруг – десятиминутным душем окатит, а то и градом чуть-чуть поплюётся, и опять – синее выскобленное до блеска, и только где-то там ходят зубчатые чёрные тучи.

В Эдинбург мы отправились, потому что Джейка пригласили на летнюю школу по физике.

Поселили участников в пустой студенческой общаге. Там стояли обогревалки, которые без стеснения всю зиму жрали студенческие мелкие деньги – кинул монетку, погреешься, а не кинул – на себя пеняй. Но это зимой, а летом – отключены обогревалки – хоть на улице и 15 градусов, и промозгло, и одеяла тонкие. Так что случалось и в свитере в кровать залезать.

По утрам был несъедобный завтрак – в восьмидесятые в Англии было трудно найти съедобную еду в общепите, и в Шотландии не лучше. Бак с коричневой жидкостью, которая называлась кофе. Знаменитый в те времена итальянский теорфизик Феррара выходил в огромную холодную столовку – небритый, похожий на крестьянина из неореалистического фильма – смотрел на этот бачок, вся морда у него сморщивалась, он явственно сплёвывал без слюны, – и убирался восвояси, – сосисок, плавающих в жиру с ошмётками помидоров, он тоже не ел.

Хоть денег у нас тогда мало было, и мы в теории рассчитывали на университетскую еду – «кушайте, гражданка, уплочено» – на практике мы в середине дня, вместо того, чтоб идти на ланч, отправлялись гулять по городу, и уж там где-то что-то перехватывали. Однажды в каком-то фиш-энд-чипсовом месте мы увидели человека, который разговаривал с каждым кусочком картошки перед тем, как его в рот отправить. Очень было занимательно, хоть осталось неясным, отвечали ли ему чипсы – если что-то они и говорили, то совсем негромко.

С великим удивлением мы узнали, что страшно нам понравившаяся готическая башня Вальтера Скотта – девятнадцатого века – а что чёрная, так это закоптилась – долго ли в индустриальной Британии.

Что ещё было в Эдинбурге? Концерт Менухина – когда в гулкой церкви он играл на одинокой скрипке Баха… Огромных размеров красавец-красный гриб, которого Джейк нашёл на лесной воскресной прогулке – отошёл с тропинки пописать – и вот же. После такой находки Джейк стал то и дело отходить пописать – но, увы, больше красных ему не попалось. А ещё нас свозили на кораблике на птичий остров – и у самого галдящего на разные голоса скалистого островка вдруг из воды высунулась усатая интеллигентная задумчивая моржья морда – поглядела на нас и убралась восвояси…

В лесу лужи, лУжки и лужищи. Местами топко. Трава, звездчатка – по пояс. Поднебесные каштаны цветут. Тане после леса приходится лапы мыть. Май, мокрый прохладный месяц май.

(no subject)

В моём любимом кооперативном магазине, куда Франсуа сдаёт виноград и всякие травки, он, когда мы только приехали, велел нам взять впрок спаржу, потому что ожидаются ночные заморозки.

И вправду позавчера ночью было -2. Это после жары-то. По всей Европе несколько дней холодов. На виноградниках по всей Франции жгли костры, и даже просто горящие свечки расставляли, огороды укрыли полиэтиленом.

Потеплело уже. И сегодня в этом самом магазине, куда я зашла за альпийским сырым молоком, которое по пятницам привозят из соседнего департамента, народ заморозки вдумчиво обсуждал. Страшней всего они абрикосам, которые рано цвели, и уже завязались маленькие абрикосики, и оказывается, когда морозит цветы – это не так опасно, как когда морозит юные фрукты, и они делаются посерёдке не зелёными, а чёрными.

И я вдруг вспомнила один из моих любимых чеховских рассказов – «Чёрного монаха». Там ведь начинается с заморозков, и как ночью в саду стелется дым по земле, спасая цветущие фруктовые деревья от утренника…

Как же мир сцепляется крючками, и плетётся ткань – каждому своя.

В стекле отражается люстра, и бьётся о стекло снаружи серый ночной мотылёк.

Из книжки "Эхо", которую я никогда не напишу

ПРО КАНИКУЛЫ, ПРО КЕМПИНГИ, ПРО ГОРКИ, ПРО СОБАКУ НЮШУ, ПРО НАС С ВАСЬКОЙ 1

Предыдущее

***

Медленным медовым июльским вечером мы с открытыми окнами, под жужжанье незнамо каких насекомых тихо катили по маленькой бургундской дорожке, к которой вплотную с обеих сторон подступил лес. Нюша, рассевшись на заднем сиденье, глядела в окно. Мы с Васькой не сразу заметили, что половина Нюши из окна торчала наружу. Остановились, я вышла из машины и запихнула её внутрь – не так-то это просто – полньюфа обратно в машину затолкать.

Зачем, почему – возвратом какой музыкальной темы – этот бесконечный просвеченный насквозь вечер, пахнет он тёплой хвоей, медовыми цветами на опушке, и в конце дороги сладкой озёрной водой – мы едем на озеро, чтоб там в палатке заночевать, а наутро дальше отправиться, в Альпы, на другое озеро, в городок Анси…

Утром в деревне на совершенно пустой улице на террасе кафе – кофе с круассанами – тихо, тепло, деревенька к лесу задом стоит, к нам передом.

Из лесу выехали и в деревню Меркурий приехали, а вокруг неё на холмы натянута лоскутная шкура виноградников – разного размера и даже формы не совсем одинаковой – то квадраты, то прямоугольники. На почти каждом доме вывеска – заходите, гостем будете, отпейте нашего вина.

А уж как зайдёшь – попробуешь и того, и сего, и послушаешь, развесив уши, чем виноградник, принадлежащий этому дому, отличается от соседского, и на каком пятачке холма больше солнца.

Провели мы пару часов в этой гостеприимной деревне, упихали в очень непустой багажник ящики с вином – пора, вроде, ехать. Но на выезде из Меркурия мы заметили врытые в землю деревянные столы со скамейками. Мы упали на скамейки жопами, а головами на стол – в самую жару – и отрубились, по крайней мере, на час. Может быть, именно этот час стоил нам места в хорошем кемпинге. Приехали мы в Анси поздно, и в отличных озёрных кемпингах всё было занято.

[Spoiler (click to open)]

***

Пока мы не обуржуинились и не начали жить на каникулах на даче в домах – в Дордони, в Бретани, в Провансе, мы ездили в кемпинги и жили на даче в палатках.

Между тягой к новому и необходимостью возвращаться стремление возвращаться всегда у нас побеждало.

Если ты кого-то приручил, ты ж за него в ответе – это не только к зверям и людям относится, к пейзажам тоже.

Не уверена я, что страна Дельфиния без нас обходится. Я из того мира, который подробно описан в «Тлёне» – водопой существует, пока звери ходят туда пить, и крылечко, пока на него по вечерам выходят старики.

***

В бесконечной дали, куда глядишь в перевёрнутый бинокль, в 80-ом году вдвоём с подругой мы добирались автостопом из Парижа в Альпы, и вот оказались ранним вечером на набережной большого озера – за озером – скальные вершины, оборачиваешься – черепичные крыши, цветы в ящиках на окнах, разноцветные зонтики уличных кафе по берегам узкого канала, и лебеди, вытягивая из воды змеиные шеи, просят хлеба у сидящих за столиками.

Нас тогда почти сразу подобрал грузовик, и я только галочку в голове поставила, – обязательно вернуться.

Вернулась – почти год я в Анси прожила. Джейк получил там место постдока в небольшой лаборатории теорфизики, напрямую связанной с Церном, до которого из Анси минут сорок ехать на машине.

И чуть-чуть подкручивая бинокль, я падаю в март 1986-го – ранняя Пасха, всюду продают шоколадных зайцев и шоколадные яйца, и очень холодно, выпал снег на цветущие вишни. Я жду Джейка в гостинице возле замка, пока он делает доклад, встречается с людьми. Я хожу в номере из угла в угол, пытаюсь читать. И вдруг стук в дверь, меня зовут к телефону. Джейк – на том конце – ну, изо всех сил сдерживается, чтоб не вопить – Уррра!!!!, и не прыгать на одной ножке – всё ж люди вокруг!!!! – ему предложили место на два года. Мы вечером обедали в каком-то ресторанчике, купили картинку у местного художника, – и всё в тумане – ну, как себя чувствуют люди, которые вдруг выиграли в лотерею миллион?

***

В самый прекрасный озёрный кемпинг возле Анси мы попали случайно, в 92-ом, когда после того, как во Флоренции у нас вскрыли машину, забрав из неё чемодан с футболками по 5 франков штука и сумку с англо-русским словарём и томом Вальтера Скотта, мы решили, что не поедем в Рим в машине со сломанным замком, и вернулись во Францию, в Анси, откуда стартовали в Италию за десять дней до того.

Вечером мы ехали вдоль озера. И вдруг увидели серого осла. Он стоял возле изгороди с табличкой «кемпинг» и меланхолично глядел в даль.

В этом кемпинге с ослом оказались места.

А ещё там росла крупная бело-розовая фуксия, возле скамейки у домика, где кемпинговый офис. Какие-то детали укореняются навек в ячейке памяти, и, к счастью, не теряется ключик. Сокровищница, эдакая пещера Алладина, – сидишь Скупым рыцарем, да перебираешь звенящие монетки – протрёшь одну – и вечер пахнет дождём, и мы с Васькой сидим на скамейке, и Нюша рядом, и я удивляюсь, – надо же, какие фуксии вымахали в открытом грунте...

Мы пили местное вино, даже в Париж немного привезли, хотя и незачем по большому счёту. Средненькое белое, которое делали милейшие владельцы кемпинга. Собственно, я и не знаю особо хороших савойских вин.

К сожалению, ослиный кемпинг не предусматривал системы резервации мест заранее, а наш августовский отпуск не способствовал желанию приезжать и искать.

Так что, начиная с 93-го, мы стали резервировать места для палаток, – иногда для двух, а иногда и для трёх, в другом кемпинге на озере, по соседству с ослиным. Последний раз мы там были в 2001-ом.

Всегда мы селились в самом дальнем углу кемпинга, неподалёку от изгороди, на склоне, – исхитрялись найти ровное место для палаток – и глядели по вечерам сверху на озеро, а в другую сторону посмотришь – и Ментонский замок увидишь, как он торчит из леса на холме.

Ансишное озеро – это были любимые Нюшины места. Когда после целого дня дороги мы подъезжали к кемпингу, она вставала на заднем сиденье, где ехала, развалясь, начинала чуть не подпрыгивать от нетерпения всей своей ньюфской тушей, а иногда и пищать, и лаять тонким от волнения голосом – приехали, скорей же, скорей!

Нюшина каникулярная жизнь была чудесной. Прогулки по горам, вечернее купанье в озере – что может быть прекрасней.

Я научилась находить в горах маршруты, доступные Ваське. Мы ходили втроём с Нюшей. А раз в два-три дня Васька отпускал меня сбегать на горку с прочими участниками кемпинговой жизни. Он оставался в кемпинге – работал, читал, сидя на складном стуле на полянке у палатки. Комп у нас появился только во второй половине девяностых, старый громоздкий мак с крошечным экраном. Уж не в кемпинг его возить. Так что из орудий у Васьки были карандаш, да блокнот, – да блокнот, да карандаш.

Самая сложная горка неподалёку от Анси находится в массиве Аравис Pointe Percée – 2750 в высоту, но перепад от парковки не огромный – не сильно больше тысячи. Часов 5 подъёма. И очень желательно ходить туда в конце лета, – чтоб снега не было, иначе страшноватый по снежнику подъём.

Однажды мы были на этой горке вчетвером – мы с Бегемотом и дети нашей московской подруги Нины. На обратном пути мы долго сидели в альпийском приюте, стоящем над зоной леса, – от приюта начинается подъём по морене, – пили изумительное питьё горных приютов – горячую воду с лимоном и ели лучший в моей жизни пирог с черникой. Из горных радостей – черники немеряно, ребята, которые работают в этих приютах, откуда начинаются восхождения, её собирают и пекут пироги.

Вот и сидели мы, наслаждаясь сознанием того, что поработали, что побывали на вершине, а ещё пирогом и лимонным напитком, иьприятной компанией других людей, спустившихся с вершины, и всеми запахами, и ветром летнего дня. С удовольствием поглядели, как дяденька спускает вниз корпулентную тётеньку, указывая ей, куда ставить ногу. В первый раз мы их встретили на подъёме. Наверно, в горах тётенька была не в первый раз (в первый раз никакой сумасшедший не потащит свою тётеньку на относительно приличную вершину), но и не то, чтоб какая-нибудь у неё к горам была привычка. И вот дошли и спустились к столикам приюта.

Нюшу не взяли на гору, потому что кое-где там надо было слегка карабкаться, и хоть на известковых скалах в Фонтенбло не было равной Нюше скалолазной собаки, мы побоялись её тащить.

***

Иногда в те дни, когда я ходила с Васькой, а ребята отдельно, нам удавалось найти в какой-нибудь книжечке с описаниями маршрутов два маршрута разной сложности из одного и того же места, и тогда, если нас было четверо, или пятеро, мы подъезжали к началу тропы на одной машине, а потом разделялись. Случалось, что мы с Васькой и с Нюшей возвращались к машине немного позже ребят, и тогда Нюша брала след – нос в землю, и хотелось ей припустить бегом, но приходилось нас ждать.

Как-то мы с Васькой и с Нюшей в самом начале предстоящего нам долгого дня шли через деревню. Я выбрала маршрут лёгкий, с перепадом метров в 500, но на пять часов, а Васька всё ж не очень быстро ходил, так что для нас уж совсем длинный. Людей на деревенской улице не было (небось, «народ нынче в поле»), а когда мы проходили мимо сарая с открытыми воротами, из него вышли козы – не одна, не две, не десять, – целое огромное стадо коз – человек сто – и пошли за нами – идут, головами качают, и у каждой на шее колокольчик, и все звенят. Васька сохранял вполне олимпийское спокойствие, нисколько не сомневаясь, что мы не уведём деревенских коз в горы. И правда – у края деревни козы на минуту остановились, пробекали нам что-то прощальное, развернулись и с нежным звоном побрели восвояси. В тот же день в пихтовом лесу я впервые увидела чёрную белку.

Однажды после прогулки мы решили перед тем, как в кемпинг возвращаться, заехать в Анси, –на людей поглядеть, себя показать, пива выпить. Устроились за уличным столиком. Голодные, но решили – пива выпьем и поедем домой в кемпинг ужинать. Однако Нюша не разделила нашей точки зрения, ей определённо казалось, что ужинать уже пора, и нечего тут сидеть. Она начала выражать эту свою точку зрения, – сначала не очень громко – писком, почти ультразвуковым, а потом, когда увидела, что мы не обращаем на её горести должного внимания, возвысила голос до недовольного лая, тоже, впрочем, тонкоголосого. Неподалёку от нас, через улицу, продавали в будочке бутерброды. Я встала и пошла за бутербродом для Нюши. Она лаять перестала, проводила меня глазами – надо ж было убедиться, что я правильно выберу бутерброд с ветчиной. Вернулась. Нюша съела бутерброд, запила водичкой из миски, и мы за это время пиво своё допили.

Надо сказать, что Нюша вообще любила ходить по кафе и ресторанам, – её там привечали и всегда приносили миску воды. Ну, в рестораны она нечасто попадала, а кафе обычным было делом – она аж тянула к двери, завидев уличные зонтики.

Как-то раз мы с Васькой гуляли с Нюшей по Парижу и зашли в японский ресторан на Левом берегу. Васька потом долго смеялся – воду Нюше принесли в расписной вазочке, типичной азиатской вазочке с цветами и узорами. Всё бы хорошо, да больно вазочка мала, – Нюшин огромный язычище слизнул воду из неё в секунду.

Было в Анси у Нюши, потом у Кати, отдельное счастье, – настоящее молоко с фермы. Как же собаки его любят! Наша любимая ферма – в массиве Аравис, у конца автомобильной дороги, прямо над парковкой, от которой начинается множество маршрутов. Тёмный старый дом, при нём пахнущий сеном коровник, – коровы возвращаются на дойку вечером, а когда днём выходишь на один из маршрутов, мимо них обязательно проходишь, они на лугах на склонах на краю пихтового леса. Молоко на горных фермах сразу пускают на сыр, из электродоилки оно льётся прямо в огромный котёл. На горных фермах обычно продают масло, яйца, сыр, – такой полумягкий сыр реблошон, в супермаркетах он тоже продаётся, но далеко не так хорош, как совсем свеженький. А ещё козий сыр на нашей любимой ферме продавали. Козочки в собственном сарае живут. У коров на шее огромные колокола, а на ухе номер вместо имени, а у козочек изящные колокольчики на шейках, и имена. Одну козочку звали Gracieuse. И в самом деле, изящества мелким горным козочкам не занимать. Gracieuse – это совсем не коза Дереза.

Кстати, в какой-то из книжек с описаниями маршрутов в предисловии, в графе добрых советов – не забывать, к примеру, воду, или там панаму в жару напяливать на голову, – поместили не то, чтоб совет, а скорей, правило поведения на тропе – нельзя снимать с коров колоколов, и объяснили почему: корова ведь может заблудиться.

Чтоб разжиться молоком, нужно, чтоб его из электродоилки не слили прямым ходом в котёл для сыра, а для это надо непременно прийти на ферму к дойке. Коров в Альпах доят примерно в 6 вечера, так что случалось, что мы очень торопились, почти бежали, боясь не успеть, а бывало, что приходили раньше и наоборот ждали коровок. Молоко нам наливали прямо из шланга электродоилки в пустые пластиковые бутылки из-под минералки, или кока-колы, если мы приходили во время дойки в коровник, или если мы стучались в дом, нам бутылки выносили в темноватую прихожую со старой резной деревянной мебелью. Тёплое парное молоко, – мы покупали всегда несколько литров – пили молоко с хлебом, заливали им чернику, или малину, а то и ягодную смесь– в горах в августе всегда какие-нибудь ягоды есть.

Пока мы скидывали горные ботинки перед тем, как забраться в машину, бутылки с молоком мы часто бросали в траву, – и как же Нюшин чёрный носище, обнюхивая их, шевелился, и язык шлёпал по горлышку, стараясь слизнуть капли. Не дать ей этого волшебного молока было невозможно, так что просчитывая, сколько нам нужно литров, Нюшу, конечно же, за человека считали.

Когда мы были в Анси в августе 2009-го, мы сняли на неделю квартиру в первом этаже виллы неподалёку от озера. Нас было пятеро с Катей – Мы с Васькой, Бегемот и наша питерская подруга Танька. Васька уже не мог много ходить, так что я выгуливала его через день – то в самом Анси, то мы с ним гуляли вдоль озера, то ездили куда-нибудь.

Конечно же, мы с Бегемотом, Танькой и Катей первым делом поехали на ту самую парковку в Арависе, чтоб пройти одним из многочисленных тамошних маршрутов, и неожиданно обнаружили, что ещё ближе к парковке, чуть ниже нашей любимой фермы, появился другой домик – светлый новый деревянный, а при нём что-то вроде магазинчика, где продают все виды козьего сыра. Мы решили, что чем идти в верхний дом заказывать молоко, мы его закажем прямо в этом магазинчике. Улыбчивая тётенька, которая продавала сыры, коровьи и козьи колокольчики, домашнее варенье, велела нам вернуться к пяти. Мы немного удивились – чего так рано. На обратном пути пришлось очень торопиться, последний километр мы на спуске почти бежали. И вдруг видим – коровы-то спокойно пасутся. Чего ж нас в пять попросили прийти? Тут я вспомнила, что в магазинчике сыр продавался только козий и подумала, что, может, и молоко у них козье. Как-то мысль мне эта не понравилась – никогда я не пробовала козьего молока, и почему-то было у меня против него предубеждение. Приходим в магазинчик, и хозяйка нам первым делом говорит: «я забыла вас предупредить, что молоко у нас козье.» Хозяйка магазинчика оказалась женой младшего сына владельцев фермы. В старом доме остались родители и старший сын с женой, – они занимаются коровами. А младший сын с женой отделились, построили дом и новенький очень кокетливый козлятник с вырезными козьими мордами, вкраплёнными в обрамляющий его деревянный заборчик. Козье молоко оказалось фантастически вкусным, ничем не хуже травяного горного коровьего.

Естественно, на следующий день мы привезли к козам Ваську, и они протягивали нам нежные носы поверх заборчика и изредка ласково бекали.

В том августе грибов была тьма, мы ломали голову над тем, как же их переработать, чтоб они не сгнили. В результате белые мы вскипятили и увезли в Париж в виде заготовки для супа, а рыжики засолили. У нас почти полное ведро получилось. Ягод тоже была тьма, и Катя научилась есть малину прямо с куста. Это было последнее лето, когда Катя была совсем здорова, ходила с нами по горкам и с таким наслаждением ела ягоды, что не хотелось её из малинника уводить.

***

Жизнь в кемпинге неплоха, но куда сильней, чем в доме, зависишь от погоды. Когда лил, или даже всего лишь капал холодный дождь, надо было придумывать, куда деться. Ведь сидеть в отсыревшей палатке, забираться в неё с мокрой улицы, скидывать кроссовки в предбаннике и заползать под полог, стараясь одновременно не натащить земли с улицы, и так аккуратно скинуть мокрую куртку, чтоб с неё не натекла лужица, – это не очень большой кайф.

Когда шёл дождь, мы обычно ездили куда-нибудь покататься, – по городкам, по замкам. Как правило, невзирая на дождь, мы вполне удачно завтракали в кемпинге, – у нас между двумя палатками был натянут на высоких столбах полиэтиленовый навес. Конечно, это всё равно было не слишком уютно – под навес задувал мокрый ветер...

Катались мы по маленьким дорожкам, дышали влагой, хотя бы на щель окна открывали, если дождь не самый сильный. Толстые бока гор выглядывали из тумана, а то вдруг мы их и вовсе теряли, разве что придорожные деревья тянули к нам ветки из густого молока.

Однажды неподалёку от Анси мы заехали в какое-то поместье с замком типа дворец (17-го века), и на постаменте перед балюстрадой у обрыва, обнаружили очень натурального мраморного мужика. Нюше он страшно не понравился – и она стала на него сердито лаять, а мужик стоял невозмутимо во всей своей мраморности и ничего ей не отвечал. Но Нюша его не испугалась, облаяла очень уверенно.

Боялась она обезьяну со злобной мордой в антикварном магазине на площади Вогез. Этот магазин выставлял часть товаров прямо на тротуар, и почти в человеческий рост обезьяна в шапочке и ливрее стояла, согнувшись, и держала в руках поднос. Очень несимпатичная. Несколько раз мы там с Нюшей оказывались, и всегда она пыталась сделаться маленькой невидимой собачонкой и как-нибудь незаметно мимо этой обезьяны проползти.

А бывали дни, когда не дождь-дождик-дождище, а то дождик, то нет, – низкие тучи, мокрый воздух ползёт за воротник, пахнет промокшей травой, горы то просвечивают сквозь туман, то прячутся совсем. В такие дни мы гуляли, но невысоко, недалеко и не в диких местах, а так, чтоб можно было отыскать, если что, кафе. Однажды в такой день мы пошли пешком по велосипедной дорожке вдоль озера Анси и вышли к кукурузному полю. Из стеблей торчали совсем молоденькие с палец толщиной початки. Мне и в голову не приходило, что их можно есть просто так, хрустеть ими в своё удовольствие – Васька, не чужой на юге России, кусок жизни провёл в Ростове и в станицах, нас научил. Шли себе и жевали сладкие початки.

Однажды в сумрачный день мы брели по мокрому лугу на берегу озера, и Нюша услышала в небе вертолёт. Вертолёты – известное дело – стрекозы – так что немудрено, что Нюша, взлаивая, за ним погналась. Только вот ньюфячьи уши – не слонячьи – не взлетишь.

Анси всего-то на четырёхстах метрах высоты, но отовсюду торчат над лесом, над домами вершины. Когда в озере плаваешь – смотришь на совсем близкую высокую горку – la Tournette. На неё взбираться нетрудно, но долго, и там живут горные туры – совершенно удивительные звери. По виду, в общем-то, они козлики, или даже скорей козлы. Но только вот стоит такой козёл под скалой, довольно высокой, ну, метра два, к примеру, а то и три. И – раз – не разбегаясь, просто оттолкнувшись, решив в уме дифур, как кошка, когда прыгает на холодильник, – и он уже на скале. И надо же – этот мощный зверь ест всего-навсего мох, подножный зелёный скудный мох. Подпускают туры к себе очень близко, на пару метров, но дотронуться не дают. Однажды я решила тура подманить, поделившись с ним вкусным – у нас с собой была отличная жёлтая мягкая курага. Я вытянула ладонь с курагой в его сторону – он не подошёл. Тогда я положила курагу на мох и отошла, но он нисколько курагой не заинтересовался. Я отошла подальше – ноль внимания, фунт презрения. Стал мох возле нашей кураги жевать. Так и не узнал тур, что есть на свете кое-что повкусней мха.

***

Васька очень боялся обрывов, причём называл он обрывом просто относительно крутой склон. Когда тропа по склону идёт в лесу, ещё ничего, а если внизу луг, то Васька траверсировать склон просто не мог.

Однажды мы втроём с Нюшей отправились на не слишком высокую горку Пармелан. Подъём начинался в лесу. Сначала тропа шла довольно полого, а потом был выбор – пойти по очень крутой открытой тропе резко вверх и быстро оказаться на плато, или подниматься медленно, плавно и долго.

День был жаркий очень солнечный. Мы шли по пихтовому лесу в тени. И вдруг наша тропа выскочила на открытое место, ненадолго, дальше она опять ныряла в лес, но надо было пересечь круто уходивший вниз луг. И Васька не смог. Он в таких случаях не старался себя перебороть, сердился, говорил: «обрыв, дальше не пойду».

В общем, вернулись мы на славную полянку, где под пихтой оставили мы с Нюшей Ваську, чтоб он нас там ждал, а заодно я оставила и рюкзак с бутылкой воды.

Ну, и побежали мы с Нюшей вдвоём на плато. И конечно же, выбрали крутую и короткую тропу наверх. Всё бы хорошо, только она оказалась совершенно открытой, и мы вышли под палящее солнце. Тропа очень крутая, и я предпочла взять Нюшу на поводок. Минут через 20 подъёма я поняла, что оставлять рюкзак с водой – идиотство, что Нюше, чёрной и шерстяной, жарко и очень хочется пить. Мы знали, что наверху есть приют, и там можно будет попить в своё удовольствие, и вроде бы до верху уже ближе, чем спускаться и идти назад к Ваське.

Но очень неуютно – идёшь по совершенно открытой тропе, торопишься, чтоб скорей напоить собаку... И тут сверху нам навстречу появились бабушка с внучкой лет восьми. Увидев нас, бабушка внучке сказала очень серьёзно: « Смотри, собачке страшно хочется пить. А мы с тобой уже идём вниз, нам легче. Давай мы собачке отдадим нашу воду». И девочка так же серьёзно головой кивнула. И отдали нам полбутылки воды. Какое же это было щастье, и Нюша вылакала жадно эту воду своим языком с чёрным пятном, как ньюфам положено.

И мы быстро поднялись к приюту, где для собак стояло специальное корытце, и Нюша тут уж напилась в полное своё удовольствие.

Поскольку Васька нас ждал, мы сразу побежали обратно, по плато гулять не стали, но спустились по тенистой более пологой дороге. Уже совсем внизу мы встретили мужика, который нёс на руках не очень большую колли. Он посмотрел на меня победительно: «дескать, с ньюфом так не получится!». По мне так и колли не могла так уж устать, чтоб надо было её прямо на руках нести…

***

Однажды мы гуляли по плато Пармелан втроём с Бегемотом и с Маринкой, пришли туда издалека через какой-то перевал, а Нюшу с собой не взяли, потому что на плато очень много щелей и всяческих дыр между плитами белого камня, который называется lapiaz. Мы как-то опасались, что Нюша может провалиться. И вот подымаемся мы на плато и видим около приюта группу людей с огромным ньюфом. Нам сразу стыдно стало, что мы Нюшу оставили дома. А вот умные люди ньюфа взяли. Но оказалось, что ньюф отнюдь не с ними, что это деревенский ньюф, из долины, и он просто очень любит провожать группы на плато. Люди эти спускались, и ньюф с ними не пошёл, отправился нас сопровождать, а на обратном пути остался в своей деревне.

Продолжение следует