Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

(no subject)

– Мне жена тонну еды дала, угощайся – сказал Амар и поставил на стол миску смеси – рубленое мясо, какой-то корнеплод, пряности.

У нас в офисе есть незанятый стол, на котором только горшок с растением, чьё название я вечно забываю. Мы разными компаниями часто за ним обедаем. Сегодня вот вдвоём с Амаром. И со студентами тоже за этим столом занимаемся, если не у доски, которая в офисе тоже есть.

– Овощи возьми обязательно, тут топинамбур, у него нежнейший грибной вкус. Топинамбур, терфас по-берберски, – у него же трюфельный вкус. Поэтому это блюдо зовут трюфельным терфасом.

Я даже погуглила топинамбур, чтоб понять, как его звать по-русски. Неубедительно получилось – то ли турнепс, то ли земляная груша.

– А после гроз летом все берут лопатки, корзинки – и в лес. И в песке откапывают такие маленькие белые трюфели, не такие как в Дордони. Но когда во Франции продают маленькие трюфели, белые, или жёлтые, – это алжирские.

Амар помешан на грибах, недаром одно время он был председателем микологического общества.

Почему-то от трюфелей мы перешли к разным типам колонизации. Что, дескать, англичанам, была нужна местность: ну, полезные ископаемые, земля, рабы, чтоб на ней работать... А французы в душу лезли, из всех стремились французов делать. Потом про русскую Среднюю Азию. Амар не помнил, где именно Самарканд. Ну, я ему сказала, что в Узбекистане, как и Boukhara (БуКара), назвав её по-французски через «к» – БуХара, да – подхватил Амар, небрежно произнеся малодоступное французам «Х».

– А вообще от Алжира километров 120 до Сардинии, а от Туниса километров 120 до Сицилии. И ведь как хорошо было до христианства и мусульманства – все люди мешались в Средиземноморье...

На этой задумчивой ноте пришли студенты с вопросами по завтрашней контрольной, и мелкие дела поскакали как блохи – туда-сюда.

Римское-подпарижское-всякое

Попугайчики мои, пташки не лесные. Птахи наливные. От подпарижских римским привет.

А уж не обидно ль от чёрных ворон серым привет передавать, право и не знаю.

Давно уже не летают попугайчики до середины Днепра, не редкие они птицы. Может, туканы летают, или страусы.
А теперь вот и от римских парижским передать привет не грех. Я пробегАла под платаном в уже упавшей тьме, и фонарь подсвечивал снизу рассевшихся на ветках попугаев, их, ей же богу, была сотня, или даже две. И они кричали – нет, не благим матом – благой мат – это тревожный крик, а их был – радостный – весенний крик попугаев. На соседнем платане сидел не пяток сорок, а, наверно, десяток – и они молчали, слушали попугаев, на концерт слетелись.

В феврале с Яникула видны снежные вершины Аппенин.
Трастевере, облезлое по самое не могу, – изрисованные, исчёрканные дома, отваливается штукатурка, на улицах столы, заваленные всякой фигнёй, которую продают какие-то азиатские люди. И туристы бесконечно телефонами щёлкают.

Приходится себе под нос повторять, – с одной стороны, – делиться надо, а не вспоминать восьмидесятые – до сувенирных киосков, до потребления путешествий, как тряпок, побрякушек и прочей фигни, ну, а с другой – паломники, грязнущие, во времена без душа, – похуже туристов были.

А потом раскрываешь дверь, заходишь в Санта-Марию, ту, что Трастеверская – сидишь и на мозаики глядишь. И на тебя с мозаик глядят – сколько уж веков.

Каждый кулик хвалит своё болото, а я двадцатый век, – модернистские возрождение. А уж травить, убивать – и в предыдущее Возрождение умели.

В сардинском ресторане русская официантка – из Черновиц. Естественно, Сашка её тут же разговорила, и узнала что её мама на праздник готовит какое-то тамошнее еврейское блюдо, – я вот и название уже забыла, – что-то вроде запеканки. И эту запеканку не успевают донести до стола, по дороге съедают. Сашка давным-давно хотела найти человека, который это блюдо готовит. И вот же – в ресторане возле вокзала Трастевере, на котором я не была с 79-го года, – как-то незачем мне были римские вокзалы, которые не Термини. А в 79-ом мы иногда ездили с Трастевере домой в Ладисполь – почему с Трастевере? Официантка Юля, совершенно русская, но в Черновцах у всех есть друзья евреи, и её мама готовит и эту запеканку, и фаршированную рыбу...

Юля сказала, что Черновицы – прекрасный город, только разваливается, штукатурка валится со стен...

Вечером между колонн у театра Марцела нам светила Венера, – мне было трудно в это поверить, всё казалось, что это фонарь на верхушке столба – чтоб самолёты в столб не впилились. А Венера – «над чёрным носом нашей субмарины взошла Венера странная звезда» – дальше ужас какой-то, но эти строчки где-там сидят с позднего детства – в ящике, где носы и хвосты, и строчки – и когда встряхиваешь этот ящик, вдруг то одно, то другое брякнет – вот и Симонов...

Сегодня пока мы ехали с Таней в лес Рамбуйе – мимо зелёных полей, мимо лошадок ещё в зимних попонах, мимо цветущих сияющих вишенных,– это, конечно, сливы – они первыми зацветают слепяще-бело – по радио нам рассказывали про Диогена. Оказывается, бочки изобрели галлы, а у греков бочек не было, так что жил Диоген в кувшине, а если покрасивше сказать – так в большой амфоре, почти как Абдурахман ибн Хоттаб – а я подумала, что по нынешним временам обозвали бы его социопатом...

(no subject)

Я шла, торопясь, по ночной, хоть и не по-январски, в семь зимних часов улице, – под круглой глуповатой сегодня луной (у неё очень бывает разное выражение лица), по чёрному мазнуло белым – пара секунд ушла на осознание – это был взмах сорочьего крыла.
И зазвучало
***
Пробираемся лабиринтом
Среди ракушек и клешней
Розовых и пятнистых,
И чайки кричат сильней...
Может лето всё ещё тут?
Нет, уже повернуло к нам спину,
Хоть сады под водой и цветут
Картинкой из книги старинной,
Или ковром на стене...
Листья пожухли, как память,
А белая чайка под нами
На зелёном и скользком камне
Отгоняет своих подружек
От добычи. И крабы бродят
По плоским камням, по лужам,
Там, где за рядом ряд
Мидий тяжёлые гроздья
Синие, как виноград.
Чайка сонно клюёт их,
Словно бы от безделья,
И всё это пишет кто-то
Призрачной акварелью.
Над пляжем скала пустая,
И горизонт пустой,
Лишь буранные крылья чаек
Хлопают над зимой.
Из Сильвии Плат в Васькином исполнении

(no subject)

Утром очень важно попасть в ритм – попадёшь, и день заскользит, и каждое несобытие – чашка кофе, яблоко, заоконный тополь, сорока на крыше, чужая комната на просвет из автобусного окна – точным щелчком лягут в ямку, покачаются, устроятся поуютней – нос на лапы...

Вчера капли на решётке, ограждающей пустырь, сегодня чёрные ветки, изогнувшиеся в неподвижном балете, и капли нехолодного дождя на собственном носу...

Совсем ниочёмное

У нас незадолго до Нового года в десяти минутах от дома открылся магазин славянских товаров «Калина». В славянские страны, кроме России и Украины, не очень удивительным образом попали Армения и Литва, – осколки империи. Один приятель из Черновиц говорил когда-то, что родину он потерял в 1914-ом году. Нет, я не пытаюсь пропеть по нотам славу СССРу, но и Австро-Венгрия – не сахар.

Магазин открыли украинцы – очень симпатичная рослая девчонка лет 25-ти в виду и её муж, большой как шкаф, за общую смуглую южность я приняла его за кавказского человека.

Не знаю, удастся ли магазинчику выжить – не так много условно славянских товаров даже людям из бывшего СССРа хочется покупать – и у них нет самодельной еды, увы... Пельмени импортированные, фабричные, пирогов с капустой они не пекут, кислая капуста и солёные огурцы, увы, фасованные...

В субботу мы с Бегемотом и с Таней зашли к ним, возвращаясь из лесу. Точней, зашла только я, Таню из январского леса ни в какое место, кроме ванны, заводить нельзя, так что они с Бегемотом ждали меня на улице. Я поболтала немного с девчонкой, и вдруг она заметила из окна Таню.

– Ой, это не Ваша собака?

– Моя.

Через стекло не было видно, какие же у белого пуделя, пришедшего из лесу, чёрные лапы. Таня издали всегда выглядит благообразно. Так что девчонка восхитилась её статью и общим обликом. Сказала мне, что у них джек рассел, но ему одному скучно, и она думает для него завести ещё одну собаку, ну, или кошку, и что раньше ей очень хотелось как раз джека рассела, а теперь она всё смотрит на мохнатых собак.

Я купила ряженку, айран, пельмени, творог... Пожелала ей удачи.

Творог хоть литовский, хоть российский оказался заметно хуже, чем творог с нашей фермы, айран и ряженка вкусные. Пельмени тоже вполне.

Но я даже огорчилась, осознав, что очень мало продуктов мне хочется покупать в «славянском» магазине. Вот правда, ещё замороженная клюква у них есть – варенье варить...

А напротив этого славянского магазинчика в витрине – кафтаны – самые кафтанистые написано caftans – продают и напрокат дают. Персы? Кому в этой жизни может понадобиться кафтан? В Медоне.

***
Альбир сказал: ползимы прошло. Я в утренней сонности не поняла сначала, о чём он – ах да, даты, даты – январь на середине.

Чёртовый нехолодный и ветреный в этом году зимарь. А я утром впервые в этом году увидела небо – ярко-синие полосы между розовеющими облаками – значит, всё ж удлиняется день с обоих концов.

И кто о чём – а вшивый о бане – о попугаях я – еле видных в тающем в кронах платанов фонарном свете – зеленеются длиннохвостые и радостно орут! Я тут читала у одного орнитолога, что попугаи никакого вреда местному населению птичьему, звериному и человечьему не наносят, никого не выживают, никого не объедают, обосновавшись в пригородной зоне, а не в полях – то ягод поедят, то чего бог пошлёт – и если есть какое от них беспокойство, так только от их громких воплей. А по мне дык крики их с голого платана, качающего ветками на январском ветру, – такие оптимистические, такой залог, что не всё пропало, – январской ночью!

(no subject)

Ёлка пока что стоит в углу прихожей, заслоняя одну из двух вешалок. В потолок головой упирается, и даже верхним веткам согнуться пришлось. А в спальне горшок с только что распустившимися густо-лиловыми жирными гиацинтами.

В коридоре сталкивается запах гиацинтов с запахом ёлки, а я всё время придумываю себе какое-нибудь дело – чтоб от компа, из гостиной – мимо ёлки в спальню. Втягиваю ёлочный запах, захожу в спальню, стою, опустив руки, пытавясь придумать, что мне тут нужно.

Зато на полу в гостиной, заняв немало места, лежит найденная сегодня в лесу омtла. Машка всё хотела найти новую, чтоб сменить жёлтую пыльную, которая несколько лет свисает с потолка в проёме, ведущем из гостиной в кухню. Вот сегодня я нашла – зелёную весёлую. Один у неё недостаток – огромная, тяжеленная, в два раза больше той, что висит.

В лесу мокро, топко, уточно, чаячно.

***
У меня есть на рынке поклонник – молоденький арабский мальчишка – я у него овощи-фрукты покупаю, и вечно он что-нибудь ещё пихает в руки – сверх. Сегодня три корзинки с малиной сунул в руки, а сверху на уже переполнившуюся телегу водрузил ящик личи.
Спрашивается, что можно сделать с ящиком личи? Димка К. предложил сварить компот – полезла я в сеть, обнаружила, что на Реюньоне варят варенье из личи и апельсинового сока. Я заменила апельсиновый сок смесью грейпфрутого и лимонного, – и вот стоит на плите, кипит, пахнет. Ёлка и личи – ну, прям из Дерека Уолкота, с его карибских островов в смеси с Нью-Хэмпширом...

Димка сидит в кресле, комп на стуле, на другом кресле Таня спит без задних чистых лап – после леса и душа, Гриша возле омtлы на моём распластавшемся на полу рюкзаке спит, а я вот личи чистила, обливаясь соком – и под серебристую рождественскую падающую каплями личную в ушах музыку – вошли Нюша, Катя, Васька. Таня во сне подёргивала лапами. Нюша царственно Танины лапные подушки обнюхала, улыбнулась – le chien qui rit – как водится, по-ахматовски лапу Димке подала, Катя – к Кате кинулась Гриша – как же она соскучилась! – а Васька – что Васька – работать надо, и что за хуйнёй я занимаюсь вместо того, чтоб о темах для стихов думать, и почему столько всякого спама в почте, что за блядство, и почему это нельзя так придумать, чтоб у того, кто вирус заслал, комп бы сразу взрывался, и вообще – повесить к хуям, сколько можно!!! Работать!!!!

Зажигаются в доме напротив окна, сварились личи, пахнет изо всех сил ёлка.

(no subject)

Мы сидели и долго болтали – решали организационные проблемы будущего года, нет, не того, что наступит через две недели, а того, что в сентябре – например, если студенческих групп больше, чем помещений, то как нам всем уместиться – ведь мы же всего лишь бедолаги-маглы, и нет волшебников и ведьмочек нам в помощь. Ну, и – за часы лениво дрались – каждый на себя одеяло тянул.

Человек десять нас было, кто в лес, кто по дрова, – болтали. А за окном берёза, лимонная яркая, только чуть листва прорежена. Сумерки подкрадывались, берёза всё ярче становилась – эдакий взлохмаченный фонарь.

Николя, наш декан, приволок ящик мандаринов, и мы его постепенно опустошали. Только Жан гордо не ел – какой корсиканец станет есть испанские мандарины!

– Жан, а я когда в Париже корсиканские с листиками впервые увидела, тогда других с листиками ещё не было – у них вкус был, как в детстве у грузинских.

Ну, если по-честному, то абхазских, но этого я Жану уже не сказала, чтоб не запутывать.

– У нас они перед Новым годом появлялись.

– И у нас.

– И детям на праздники обязательно в подарках выдавали мандарины, корзиночки бумажные, – там конфеты и непременно мандарины.

– И у нас.

А ещё корсиканская полифония – хоровое без музыки мужское пенье, всюду мы на Корсике видели афиши – то в одной деревне хор, то в другой выступает, и хоров разных уйма – похожа эта корсиканская полифония на грузинскую.

Мандарины я стараюсь покупать только корсиканские, хоть Машка и убеждает меня, что они не слишком похожи на абхазские. Но такие же вкусные кислые, как те детские.

На полях

Давно уже я – старышка в мартости. Лет уже десять, а то и больше назад, когда стало мне тяжко разбирать мелкие надписи на всяческих инструкциях и читать книжки в автобусе тёмными зимними вечерами, пошла я к офтальмологу в Медоне, к которому Васька ходил. Чудный человек – Васькин ровесник – то есть было ему изрядно за семьдесят, когда я к нему пришла, – спросил у меня: «Вы что, решили против природы попереть?» И я возмущённо ответила: «Конечно!». Выписал мне очки для чтения...

Лет пять назад я опять у него была – решив, что, может, надо посильней очки, и вообще, если очки грызть и швырять куда ни попадя, они со временем портятся.

И вот пару недель назад опять пошла – но уже не к нему – он только что вышел на пенсию – в девяносто.

Получив рецепт на новые очки, я отправилась их заказывать в ближнюю оптику, – в магазин месьё Фишера.
Самого месьё, когда я пришла, не было на месте, а была его помощница – совсем молодая девчонка по имени Люси. Она беседовала с клиентом, который интересовался, как поживает её папа. Она сказала, что месьё Фишер вовсе не папа её, а патрон. Клиент улыбнулся и ответил, что по возрасту скорей папа, чем муж, вот он и предположил. Разговорчивый клиент попался. А перед уходом через девчонское отнекиванье стал ей деньги совать – дескать, возьми, ну, кофе сходишь попить, а мне приятно.

Он ушёл, мы с Люси прыснули. И стали с удовольствием выбирать оправу – попестрей.

Тем временем вернулся месьё Фишер, спросил у меня, не хочу ли я кофе. Я сказала, что нет, но тут он, приговаривая, что дома кофе не выпил, запустил машину, она ему чашечку сварила, – и такой всепоглощающий запах кофе разлился по комнате, что я передумала и попросила мне тоже сделать.

– А что вы думаете об этой оправе – обратилась к Фишеру Люси – показывая на выбранную нами весёленькую в разводах оправу.

– Поговорите с моей женой. Она Вам скажет, что я вообще никогда не думаю. Je ne pense jamais.

А я ухмыльнулась бы в усы, коли они б у меня были – такая это была еврейская фраза – Боря, не трогай папу за нос и вообще отойди от гроба, и если б у дедушки были колёса, то был бы не дедушка, а паровоз. И как известно, у каждой еврейской женщины муж поц, а сын гений...

(no subject)

Красные ягоды среди зелёных жёстких листьев, бронзовые шлемы на платанах. Тополя в небе – золото в лазури, – претенциозный наивный самовлюблённый серебряный век, – читаешь, поёживаясь от неловкости, – и ноябрьским солнечным утром глядишь на стекающее по ветвям золото.
То сям, то там уже ёлки понатыкали, и ёлочный дух поплыл над улицами. Но придётся без ёлки перед Нотр Дам, – нет теперь доступа на площадь.
Сашка – залётная – с двухдневной конференции в Бари на сутки – собрала народ в старинном стиле едальне – официанты в передниках, длинные столы под скатертями – морско-гадское место неподалёку от Porte Maillot – и я с огромным удивлением узнала, что на морских ежей я не только не люблю наступать и ходить потом на иголках, – но и есть их совершенно не люблю.
В детстве на вопрос, что на свете самое вкусное, я отвечала – солёные грибы, а теперь, конечно, – устрицы. Ну да, у солёных рыжиков – вкус леса, у устриц – вкус моря. Мы с Васькой это обсуждали – и из того разговора
«Неужели это правда, что я действительно старый?
Чем же от «тогдашнего» я отличаюсь, однако?
Кажется, только тем,
Что устрицы – вместо целого моря,
Что рыжики – вместо целого леса,
И колокольчики дальних коров
Звенят, будто ванты яхт, выволоченных на песок.»
Морских ежей я лет тридцать пять назад пробовала на островке под Тулоном, – свеженьких, добытых теми нашими приятелями, которые на катере туда нас привезли. Тогда ежи мне не понравились, и я так до прошлой субботы их не перепопробовала. Но давно уже думала, что тогда я просто была дура, мало ли чего ещё я не любила – вот, например, козий сыр мне долго не нравился.
Дни – картинками из предрождественского календаря хочется отмечать – открыл ставни, поглядел в окно – то серебряные шары на проводах, то кафе на площади Сорбонны, где мы с Машкой сдуру сели на улице, а там нет тёплой стенки, и улицу обогревалками не протопить, то скрип старого велосипеда солнечным утром под деревьями, и мела скрип о доску.
Выставка из коллекции Alana в музее Jaquemart-André, – старые итальянцы, – и вдруг у Учелло не любимые мои лошади и копья, а мадонна с младенцем, – никогда бы такого Учелло не признала. Веронезе и Тинторетто – киваешь головой старым знакомым. Думала, кто же такой Алана, – а оказалось, красивое слово просто слеплено из имён владельцев коллекции – Alvaro и Ana. И картины-комиксы, которые можно бесконечно разглядывать. На одной история римлянина, попавшего в плен, перешедшего на вражью сторону и ставшего доблестным полководцем. Он уже было собрался идти на Рим войной – но в последнюю минуту отказался от своих коварных планов – мать и сестра прибыли к нему в ставку умолять его о пощаде. В одном углу длинной узкой картины, – фотки редко так режут, – лошади, люди – в другом рядышком две сценки – на одной наш герой восседает на важном полководческом месте, на другой стоя обнимает мать. Я ходила туда туда с Мишкой и Лидкой. Потом мы бродили по городу, обедали в случайно найденном Мишкой чудном иранском заведении под названием шабес что-то – не путать с шабес гоем...
А вчера фильм Габриадзе,  – «здравствуй мама где я был» – без знаков препинания. Когда-то в незапамятные времена мы с Бегемотом были в Париже на встрече с Габриадзе. Из его разговоров я запомнила про родственность для него средиземноморских стран – Франция, Грузия, Израиль,...– там где тёплое море, и люди другие, и живут иначе, чем в прочем мире – так ему казалось...
А фильм – слёзы сквозь смех комком в горле – нарисовал жизнь и вложил её в час киношного времени.
«А сжать все годы,
сдавить всё горе
в ладони потной,
Не выпуская...
Вот так – синицу.
Не журавля же!
И жизнь словами вся в полстраницы
Спалённо ляжет...»
У Васьки в 90-м году...

(no subject)

Пока ещё открыт на ферме сбор помидоров, глупо не пользоваться, зима ж в глаза катит, тут уж придётся довольствоваться рынком да магазином, – а пока что – дождь-не дождь – помидоры нужны в хозяйстве.

Дожди, кстати, тёплые, так что не мучают нисколько.

Тихо катишь мимо коровушек на изумрудной траве – чистеньких, любимой моей бело-коричневой породы. Нет никого утешительней коров, их нежного спокойствия, их тёплых носов, их еврейских с мировой скорбью карих глаз. А иногда лежат они, прикинувшись огромными древними камнями, совсем неподвижные.

Но сегодня, нет, сегодня тихо гуляли, опустив носищи в траву.

Мимо полей, где вторым урожаем цветёт сурепка.

В дождь народу собирательского всё ж немного меньше, но не то, чтоб не было.

Не одна я бродила по мокрой глине, вытаскивая из переплетений ботвы бурые помидоры – Васька всегда говорил со своим ростовским опытом – бурые лучше всего, бурые дозреют. Руки в глине, помидоры в глине. В кармане не нашлось платочка, так что пришлось прям об куртку руки вытирать – невозможно такими скользкими глиняными руками управляться.

Впрочем, тётенька вполне почтенного вида отмывала в луже тыкву, надо было и мне руки в луже помыть.

А тыквы – их это время. Время тыков – чем не название для романа, или хоть рассказа.

Они такие красавицы – ряды огромных ящиков – в них тыквы рыжие, зелёные, красные, красно-зелёные – и даже нежно-голубые. Большие и маленькие тыквы. И нипочём им, толстошкурым, дождь, и сияют они, просвечивают насквозь осенний день. Увесистые солидные радостные.

Ещё через месяц фонари хурмы зажгутся – спасибо им, не оставят осень без света.

И над полями, над коровами, над мокрой глиной, над георгинами, над львиным зевом – пролетела, выгнув шею, цапля.