Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

(no subject)

Январский предзакатный лес, глазастый пруд, маленький штрудель-яблочный пирог. И Сильвия Плат в Васькином исполнении.


СЛОВА

Удары
Топоров, и деревья звенят всё сильней.
Эхо за эхом –
Разбегается в стороны топот коней.

Сок сосен – как слёзы,
Он хлещет уже водопадом,
Чтобы озеро скрыло скалы
И снова зеркалом стало.
А рядом –

Белый череп когдатошней жизни.
Зелёными сорняками
Его заплетает трава...

Через годы и годы
На дороге встречаю всё те же слова.

Но они постарели...
Вроде так же копыта стучат,
И разносится топот, совсем как тогда...
А на самом деле
Эту жизнь направляют
Неподвижные звёзды со дна пруда.


DSC02411



Collapse )



DSC02419



DSC02422

(no subject)

Неподалёку от нас по дороге в Турдэг есть довольно большой участок земли без всякого на нём дома – за старыми железными воротами, за сетчатым забором. Участок делится на две части, точней, на две рощи – оливковую и дубовую, из молодых дубков.

Мы всё удивлялись растрёпанности этого огороженного куска земли, – оливки вот не собраны. У соседей разве что отдельные ягодки на ветках висят, а тут деревья усыпаны – зелёными, в основном, оливками, но кое-где чёрные, созревшие, на той же ветке.

Я, проходя мимо, вечно вспоминала «только не сжата полоска одна, грустную думу наводит она». И удивлялась толпе молодых дубков за забором. Что они там делают?

И вот сегодня старые кривые ворота оказались распахнуты настежь. На участке стояла машина, а чуть поодаль возле дубовой рощицы человек с собакой. Вдруг собака бросилась под дуб и начала остервенело рыть, взбрасывая вверх комья земли. Собачий человек вместо того, чтоб сказать своему зверю, что всё ж собака не свинья и не крот, как я Тане говорю, с некоторым трудом наклонился, потом на корточки присел – не так ему это было просто – кряжистому, немолодому. Ну, ещё до того, как он полез в вырытую яму, всё стало ясно – трюфели! Собака, белая овечка – бедлингтон-терьер –выучена трюфели искать, и дубовая роща на участке для этого – для трюфелей. Как раз недавно Франсуа нам рассказывал, что нынче умеют подсаживать трюфели под дубы. Франсуа – провансальский патриот – утверждает, что в Провансе трюфелей побольше будет, чем в Дордони.

Вытащенный из ямки под дубом трюфель издали было, конечно, не разглядеть – мужик спрятал его в карман изгвазданной защитного цвета куртки. А из другого кармана вынул заслуженное собачье награжденье.

***
Неделю назад Франсуа накормил нас провансальским ужином. Сначала оливки всех видов и мастей, помидорная икра, невероятно вкусная. На мои слова до того, как я её попробовала, такая же ли она, как итальянская, Франсуа тут же возразил – нет, она провансальская, травы всюду разные. Оливковая икра из чёрных оливок тоже на столе была, конечно. Потом омлет с трюфелями, причём трюфелей в этом омлете было по-настоящему много, я их впервые распробовала. После омлета я решила, что мы теперь приступим к испечённому мной вроде-как-штруделю. Но оказалось, что омлет, оливки и прочее – закуска – главное блюдо впереди.

Когда по свежим следам я рассказывала про провансальский ужин Гастерее, она воскликнула, – «ну, не pieds et paquets всё-таки!» – они самые – бараньи ножки с бараньими потрохами. Очень ироничный Франсуа глянул на нас и сказал, что надеется, что мы потроха едим – хотелось ему нас угостить самым что ни на есть древним провансальским блюдом. Я очень неуверенно сказала, что один раз в жизни их ела, – сто лет назад на флорентийском рынке – они были очень горячие и очень наперченные, а на улице был ледяной декабрь.

В общем, страшно мне стало – я вспомнила Херриота, как ему пришлось есть несъедобное для него сало, чтоб не обидеть крестьян, у которых он лечил корову. И как он это сало намазывал острейшим чатни, чтоб забить мерзостный вкус жира. Но удивительным образом бараньи лапки и пакетики из потрохов в помидорном соусе оказались совершенно съедобными – не вонючими – кто бы мог подумать!

Ну, дальше были сыры – видов десять, и только после сыров до моего штруделя очередь дошла.

Запивали мы всё это вперемежку розовым и красным. И Франсуа приговаривал, что это прекрасное розовое пить надо в мае. Дело в том, что в вино для того, чтоб оно хранилось, добавляют сульфиты, а это розовое без них. Поэтому время расцвета у такого бессульфитного вина совсем короткое. Франсуа утверждает, что он по вкусу чувствует присутствие сульфитов, и что они ему мешают. Любопытно, кстати, что виноград тут не делится на винный и столовый. И провансальское розовое из того самого винограда, который Франсуа нам приносит, и который на многих виноградниках недособран.

Завершилось гортанобесие мирабелевым самогоном – eau-de-vie, 53-х градусной совершенно прозрачной хренью с очень фруктовым вкусом. Мирабелевку ему поставляют кузены, которые хозяйствуют в Лотарингии. Его мама из Лотарингии, дед там держал молочную ферму.

Мама выучилась на фармацевта, купила в Турдэге аптеку (не слишком было дорого это в пятидесятых, даже от дедушкиной помощи она гордо отказалась), потом вышла замуж за его отца, который тогда в Провансе гидростанции строил. Потом уехали они в Париж, но через несколько лет вернулись, и мама в своей аптеке в общей сложности проработала сорок лет. И когда в десять лет Франсуа сказал, что будет крестьянином, в ответ он услышал: будь кем хочешь, но изволь получить образование. Ну, он и выучился в марсельской очень даже известной инженерной агрономической школе.

Удивительным образом после смеси вин, запитой самогонкой, головы у нас наутро не болели, работалось совершенно нормально.

***
Утром в перерыве между занятиями и совещаниями я сходила в Турдэг за хлебом и ёлочными шариками. В Рождество мы тут будем, а дальше, увы, 26-го придётся уехать – к Франсуа приезжают ещё одни завсегдатаи – как и мы собирались весной, но карантин, – перенесли на зимние каникулы.

В Турдэге разного роста ёлки и туи слегка украшены дождиком, и шарики покачиваются на ветках. Очень славный рынок на главной площади – из не местного –апельсины из Португалии и лисички из Пиренеев. А вчера в овощном магазине я видела рыжики – любимый местный гриб, едят его с оливковым маслом, и называется он по-местному sanguin – кровавый.

***
Я получила ответ, откуда здесь столько людей говорит с парижским прононсом – тут в соседней деревне большой исследовательский центр комитета по атомной энергии. По словам Франсуа 3000 человек в общей сложности там работает. Ну, и собственно родной Сезанновский город Экс километрах в сорока, наверно. А там много всякого-разного.

***
Надо решить, кого вместо ёлки шариками украсить – то ли розмарин, то ли ветку оливы, то ли усыпанные красными и рыжими ягодами ветки пираканты. А можно поставить в вазу смесь – ветку розмарина, ветку оливы и пару веток пираканты.

Шарики простенькие, маленькие, из папье-маше, вручную раскрашенные...

(no subject)

Проснулась и ещё с кровати – ослепительное здешнее небо, и иней на деревьях.
Выскочила на улицу…

И вот

***
Расцвели невовремя цветы...

И мороз, как мастер дел стеклянных,
Виртуоз, что с острова Мурано,
Краски сохранив до темноты,
Их шлифует шкуркою тумана.
И остекленённые цветы
Звонкостью canzonе veneziana,
Словно колокольцем каравана,
Встретят приближенье темноты...

Сумрак тихий пальцами ветвей
Двигает медлительно куда-то
Рычажок ночного реостата –
Как в театре – каждый миг темней!
Сумрачный цвет неба – неглубокий,
Будто бы компьютерный экран.
А деревьев странная игра
Так ритмична, будто чьи-то руки,
Горизонт клавиатуры тронув,
Напечатают на небе сонном
Некие невидимые строки.

Как понять, что скрыто в тех словах,
Где он, взгляд пророка Даниила?..

Но как только свет рука включила,
Все загадки скрылись в зеркалах.
Вот экран стал зеркалом чуть сонным...
Что ж исчезло в мире заоконном?
Смазались цвета, и звон затих?
Вот и звёзды – гроздья жёлтых мидий...
Всё осталось! Только мы не видим
Ничего, кроме себя самих...

А раз так – на том и кончен стих.
7 февраля 2012

Но вот же – выяснилось, что цветы расцвели как раз вовремя. Неленивая Машка нашла, что это белое крестоцветное называется fausse roquette (Diplotaxis erucoides ). И растёт-то эта ложная руккола на виноградниках, и цветёт в декабре. И ещё – удивительно съедобное растение – и плоды, и листья – молодые в салат, постарше – сварить, или пожарить. Вкус такой острый немного горчичный, немного чесночный. Мы уже попробовали. Франсуа подтвердил, что да, она самая – ложная руккола.

По ночам заметный минус, – ну, -5. А в середине дня, если солнце, то совсем тепло…

DSC01895



DSC01897



DSC01899



Collapse )

Сцены из деревенской жизни

У нас тут поблизости два городка – Pertuis и La Tour d’Aigues. Они в разные стороны – до Пертюиса километров 7, и это почти что город – множество улиц, два больших супермаркета, ещё всякие магазины, – цивилизация! А Лятурдэг городом особо не назовёшь, хотя тоже вот почта, например, есть. До него километра три по лесной дорожке.

Шли мы вчера с Таней в сторону Лятурдэга, а навстречу нам велосипедист, немолодой мужик. Увидел Таню, слез с велосипеда, чтоб поздороваться. И сказал нам, что каждый день волею посылающей его жены ездит он из Пертюиса в Лятурдэг в булочную, потому что такая уж она там замечательная. Я спросила, которая из двух. Выяснилось, что булочных не две, а три, и эта прекрасная булочная совершенно мне незнакома. Мужик очень тщательно объяснил, как её найти – от церкви налево, потом направо...

- Знаете, в Кюкюроне построили печку старых времён, вот прямо как в 18-ом веке, и в ней хлеб пекут, но всё равно в Лятурдэге в этой булочной не хуже, может, даже лучше.

Кюкюрон – очень славная деревня километрах в десяти от нас. Там кооперативный приёмный пункт, куда оливки сдают, и мы там пару лет назад заворожённо смотрели на огромную бочку, почти заполненную сырыми оливками

Сегодня я решила воспользоваться советом вчерашнего велосипедиста и сходила в волшебную булочную. Хлеб там изысканный – из смеси всяких злаков с разными зерновыми добавками. Придя из Лятурдэга, села на улице работать за пластиковый стол. Франсуа всё обещает похолодание, но сегодня опять было безветренно, градусов 20, а на солнце дык и просто жарко. И небо – эта вот натянутая синева, глубокая насыщенная – провансальская-итальянская синева. Но ночью всё стынет, кажется, если звезду попробуешь лизнуть в чёрном небе, то язык прилипнет, как к мелаллу на морозе

Утром после кофе – не то, чтоб очень рано, но десяти ещё не было, мы с Таней и с Бегемотом пробежались недалеко от дома. И вот же – лунная ночь – это когда блестит монетка, оброненная на мосту, а солнечное утро – это когда сияет и слепит вся в каплях воды трава посреди дорожки по краю поля.

Проходя по Лятурдэгу, рассмативая самые разные объявления – про концерт классической музыки в церкви, про спортивные танцы и просто танцы, про походы выходного дня, про уроки гитары, про психологическую помощь и даже про музей (надо же, я и не знала!), я подумала, что места, куда мы ездим на каникулы, вне сезона живут себе и в ус не дуют. Вот Лятурдэг – с двумя винными кооперативными магазинами, с одним не-винным – где сырое молоко из ближних Альп, тут-то коровы не живут, только овцы с козами. Фрукты-овощи здешние – хурма, груши, яблоки, виноград, а мандаринов с лимонами не продают – не растут.

А бывают ведь городки, через которые едешь на машине и думаешь – мёртвое, и как тут люди живут. Мёртвые некрасивые.

Я вот подумала – ограничиваясь французской провинцией – вроде бы, жизнь – там, где красота. При этом на туристах прожить нельзя, сезон всюду короткий.

А здесь, скажем, и вовсе туристов мало – тут заповедник, очень мало жилья под сдачу, и – не горы, не море, не особые какие-нибудь замки… Просто красота, от которой то горло сжимается, то хочется вприпрыжку бежать и песни петь.

То ли и в самом деле, издавна людьми обживалась красота, и уже дальше, обжитая, продолжала она жить, давая людям разные занятия… А отчасти, может, там, где издавна земля обживалась, много где красота возникла?

Ну, конечно, все эти рассуждения за уши притянуты. Шартрский собор встаёт из чиста поля, особой красоты вокруг нет, так что всегда разочаровывает взгляд с колокольни, или из садика за собором на холме. Милый городок Шартр – да, а дальше – невнятно, никак…

Моя завиральная идея – вот как привлечь людей в места, где жить не хочется – ну, врачей, учителей? Зарплата, условия жизни – это ясно. Но, конечно, не передвинешь деревню к морю, или к подножью горы, или в холмы, – в красоту…

На нашем раньше шахтёрском севере пытаются превращать терриконы в сады… Я, проезжая, радуюсь… Но всё равно красиво не очень-то получается…

(no subject)

В Люксембургском саду мальчишка лет трёх в зелёных резиновых сапогах шлёпал по лужам – ни одной не пропустил – с наслаждением втопывал в каждую сверкающий сапожок. Чуть поодаль бабушка с дедушкой.

Вдруг почти непрерывная череда луж кончилась, дорожка сухая под ногами. Мальчишка покрутил головой, а дедушка азартно воскликнул: «да вот же, гляди, вон там», – указывая пальцем на лужу чуть поодаль – с другой стороны аллеи. Мальчишка побежал в лужу, а на дедушке не было блестящих сапог, так что пришлось ему воздержаться.

Клёны красные, гингко жёлтые, а дурацкие пальмы в кадках прислонились к стенке и брезгливо листьями покачивают – что это за такие средние широты.

Мы с Бегемотом ездили в гости к Федерико – моему приятелю и коллеге родом из Колумбии, с женой Камилой, родом из Эквадора. Они недавно сняли квартиру у самого Люксембургского сада. Выходишь – на обсерваторскую аллею с моим любимым фонтаном, похожим на итальянские, – кони, люди, мокрые конские морды.

Маленькая, конечно, но из очень мной любимых парижских квартир – с окнами до полу, с деревянными скрипящими полами, с высокими потолками.

После обеда пошли погулять и выпить кофе в двух шагах от дома – в кофейне, где экспрессо получше среднего итальянского – я не знала, что такой кофе в Париже вообще водится. Федерико очень методичный, – у него оказался файл с парижскими кофейнями, где хороший кофе – штук сорок, разбросанных по городу, – он их отметил звёздочками – от одной до трёх. И их почти поддомное кафе – прилавок, да пара столиков на улице – ещё и не самое лучшее.

Отец Камилы – капитан дальнего плаванья, и через неделю ребята помчатся в Гавр – папин корабль меньше, чем на сутки зайдёт в порт.

А потом мы ехали домой под тёплым, временами мощным, ливнем.

Когда время переводят, вечерняя темнота разом превращается во тьму.

Я была из тех немногих, кто проголосовал, чтоб время продолжали менять – я так не люблю зажигать свет по утрам… Но скорей всего время всё-таки переводить перестанут, к щастью у нас проголосовали за вечное летнее – не отдадим бесконечных июньских вечеров.

Но июнь ещё далеко. А пока недвижны во тьме светящиеся окна дома напротив.

(no subject)

А наш грибной сезон куда как осенней северного.

Под ногами совсем пестро – и как знать издали – шляпка, корень, или лист.

Грибосборство – умопомешательство – ну, и зачем, спрашивается, тонны грибов? Возиться с ними, чистить, жарить, парить, морозить – на фига? Умалишоты, одно слово.

Атавизм, но свойственный не только людям из России, для которых когда-то грибы были весёлой едой – картошка с грибами и с кислой капустой – чем не праздничный ужин? Французы по рождению, да чего там, алжирский бербер Амар, член грибного сообщества, – тоже не проходят мимо грибов.

И вот пыхтишь, клянёшь, но тащишь через лес оттягивающие руки пакеты.

Благодаря Ирису, который недавно рассказал, что вот впервые поел жареных рыжиков, и что невозможно вкусны они, я тоже пожарила рыжики – и да, невозможно вкусно ­– как и у солёных – вкус леса у рыжиков со сковородки.

Год назад попробовали мы грибы зонтики – и тоже очень вкусно – если жарить огромными ломтями – как стейки. А собирать их неинтересно – стоят на худых длинных ногах эдакие дылды – не ищешь – срываешь на огороде.

И маслят собирать неинтересно – слишком их много высыпает – когда-то в Эстонии на травянистую середину лесных дорожек, и сейчас так же в подпарижье, а особенно много их на дорожках, где лошадей часто встречаешь.

Красным всегда радуешься – красавцы они, а жареные – ну, ничего особенного…

Праздничное дело – грибосбор ненужных грибов – вглядываешься, радостно вдруг видишь, потом ночью перед закрытыми глазами пестрят листья, шляпки, – и пахнет винной пробкой.

Каждое зимнее воскресенье на завтрак была варёная картошка с солёными грибами и кефир – грибы с луком и со сметаной – кефиром запивали. За кефиром в каких-то начальных классах меня посылали – в магазин чтоб попасть, надо было Малый перейти. Что там переходить – на Малом сколько там машин – не Средний чай, не Большой!

Но невыносимо страшно – каждый раз ныряла в ужас – и потом другая сторона – выныривала. Папа воспитывал, сердился, заставлял переходить улицу и зажигать спички – но страшно. На лыжах с горки – страх сладкий, а этот, ужас перед машинами, – железный страх.

Со мной учился в первом классе мальчик Вася, отпетый двоечник и хулиган, папа говорил мне, что неплохо б я в чём-то с Васи пример брала, а не была б такой трусихой. Что если перемешать лучшую в классе отличницу Ритку с Васей – очень правильный человек получится.

У Васи умерла мама – и я холодела – не могла объять такого – мама умерла – а он вроде дышит.

За мамой гонялись все трамваи, ходившие по Среднему и по Восьмой линии – стоило ей минут на пятнадцать задержаться с работы, как я садилась на подоконник, глядела во двор-колодец – все трамваи, светя разноцветными злобными огнями, неслись за мамой – железные чудовища, а я глядела во двор и бормотала «только бы, только бы, только бы обошлось, только бы»…

Рыжиков в ленинградских лесах не было, и в Эстонии не было. Были волнушки – розовые мохнатые с ногами-трубками. И серушки тоже с прекрасными трубными ногами, но не такие праздничные, – не розовые, а серые. Ну, и плебейские горькушки, шоколадные и горькие – впрочем, после варки горечь уходила. Их всех солили – они – солоники. А ещё зелёные грузди, симпатяги, вечно с налипшим мхом, кусками листьев, а ноги защитно-зелёные снаружи, а внутри белые.

Главный грибосбор бывал на даче – в мамин августовский отпуск. Когда жили в Усть-Нарве, ходили в ближний лес за любимыми Бабаниными моховичками, в дальний, к Ауге – туда аж автобус ходил – за волнушками…

Ну, а из города в сентябре тоже ездили. Народ выходил к станции с корзинами – наверху красавцы белые и ещё бОльшие красавцы красные, чуть укрытые папоротником, а внизу мелочь пузатая – никто не садился в поезд, не приведя корзину в праздничный вид – ну, надо ж пиписьками мериться!

А зверей в лесах мы не встречали – ни под капусткой заиньки-паиньки, по-заячьи лопотавшего, ни Лисы Патрикеевны… Одни лоси. Выйдет громадина из чащи на просеку, поглядит, вздохнёт и уйдёт обратно.

А однажды на Ладоге на мысе Орёл – два лося на закате плыли через протоку, выставив из воды рогатые золотящиеся морды…

В лесу Рамбуйе, старинном, королевском, оленьем – тянутся из-под листьев слегка скукоженные перед неотменной зимой ландышевые листья, а папоротники вспыхивают на солнце – горят по осени кусты в лесах – мелкие лесные яблочки падают неподалёку от яблонь, кентавры, олени, фавны в чаще хрустят ветками, топочут, –­ ­и Пан насвистывает, почёсывает свирелью за ухом.

(no subject)

Уже пару лет как на нашей любимой ферме продают в пластиковых коробочках творог – очень мягкий и нежный. Написано на одной стороне коробочки tvorog а на другой TBOPOr. Очевидным образом, их печатное устройство кириллицей почему-то не владеет, и вместо Г там маленькое r большого размера.

Иногда приедешь, – и нету волшебных коробочек, только fromage frais. Это тоже творог, и очень даже хороший, но чуть погрубей.

Пару дней назад Колька, будучи на ферме, спросил, а можно ли у них заказывать этот самый TBOPOr. А то бывает обидно как-то… А ему и говорят – заказывать-то можно, но учтите, что у нас есть на этот продукт клиентура русская, а есть северо-африканская. У русских он называется tvorog, а у северо-африканцев jben. Так что если приедете, и нет творога, берите смело jben.

Сегодня мы с Бегемотом съездили на ферму за яблоками и помидорами, наверно, почти последними, – лежат на мокрой глине зелёные, и трудно им вызреть на октябрьском солнце.

Как всегда, зашли в ферменный магазинчик за творогом, а его и нету. Зато стоят точно такие пластиковые коробочки, только написано на них на одной стороне jben, правда, вместо «e» почему-то эпсилон. А на другой ¬– арабской вязью – тут уж не обойтись было латиницей.

Дома я с нетерпением открыла заветную коробочку – он, родимый, TBOPOr,— из одного ведра коробки заполняли – большое человеческое спасибо коровам, чёрно-белым нежным красавицам, которые пасутся на изумрудной новенькой октябрьской траве, и хитроумным фермерам спасибо.

Бербер и русский – братья навек – пхай-пхай!

У Ириса

(no subject)

Сидела Гриша на спинке кресла и глядела через решётку за окошко – не на кошку (их не было там, даже никаких летучих кошек, как, впрочем, и летучих мышек, нынче на весь мир прославившихся, – они не летают сияющим раннелетним днём – глядела на тополь, на сорок, на окно напротив через двор, где иногда сидит кот.

Гриша сидела-глядела, а мы как дед да баба, ели кашу с молоком. Гречневую, а молоком из кружек запивали. Молоко привезли вчера ребята, которые организуют закупки на фермах и развозят всякое-разное по домам – вместе с молоком прибыла клубника, салат, шпинат и прочие деревенские радости.

На молочном пакете – весёлая корова – курносая с цветочком, и написано, что корова проводит на пастбище не меньше восьми месяцев в году. Вот так вот.
А Гриша всего лишь два. Справедливо ли это?

«Сидела Гриша на лугу, подкралась к ней корова,
Ухватила за ногУ – Гриша будь здорова!»

Но это неправдиво! Гриша бы в пастухи подалась. Завела бы посошок, сзывала бы коров мявом, а если надо, и за ногУ бы кусала! И молоко б ей доставалось – от пуза.

***
Обсуждали мы сегодня организацию обучения осенью. Наши третьекурсники не смогут в сентябре отбыть на семестр за границу, и не достроят наше новое здание, и куча санитарных требований останутся – не набьёшь студентов в аудиторию как селёдок в бочку... И ещё нам всем страшно нравится опыт этого месяца – так что осенью мы переведём часть курсов в онлайн, и ещё часть в наполовину онлайн, а вот экзамены гаврики будут сдавать в присутствии надзирателей, а не дружным коллективом в сети.

Сидели на собрании – кто в Париже, кто под Парижем, Аньес в Нормандии в саду, а Зиад и вовсе в Ливане – тоже в саду...

Летом у первокурсников рабочий стаж, у второкурсников коммерческий – вместо стажей засчитаем мы им всякую разную «тимуровскую» работу – её в разных ассоциациях много предлагается – могут о стариках заботиться, могут чему-нибудь учить интересному, или развлекать детей... Или урожай собирать.

По мелочам

После с Таней леса – вжик – вниз в овраг, вверх по просеке, по траве, со шмелями здороваться, стихи громко читать, через ежевичник по тропинке, разжившись клубникой-малиной в нашем весёлом семейном овощном – папа, мама, сыновья и их жёны, – 30 лет уже, как наш овощной, а Васькин и ещё раньше, – под урчанье торопящейся грозы, плеснувшей на стёкла, под открытое окно плюхнуться, под порывы цветочного ветра – и дачный скрипучий гамак в помощь – с книжкой, – и утром в Колоскове в четыре года – обход участка в поисках земляники – сегодня пять ягод, а завтра, может, все шесть – добыча! Гроза почти не задела. Проурчала в ухо и замолкла. Тишина за окном. Только вот гугутки гугукают вполголоса.