Category: еда

На полях

Давно уже я – старышка в мартости. Лет уже десять, а то и больше назад, когда стало мне тяжко разбирать мелкие надписи на всяческих инструкциях и читать книжки в автобусе тёмными зимними вечерами, пошла я к офтальмологу в Медоне, к которому Васька ходил. Чудный человек – Васькин ровесник – то есть было ему изрядно за семьдесят, когда я к нему пришла, – спросил у меня: «Вы что, решили против природы попереть?» И я возмущённо ответила: «Конечно!». Выписал мне очки для чтения...

Лет пять назад я опять у него была – решив, что, может, надо посильней очки, и вообще, если очки грызть и швырять куда ни попадя, они со временем портятся.

И вот пару недель назад опять пошла – но уже не к нему – он только что вышел на пенсию – в девяносто.

Получив рецепт на новые очки, я отправилась их заказывать в ближнюю оптику, – в магазин месьё Фишера.
Самого месьё, когда я пришла, не было на месте, а была его помощница – совсем молодая девчонка по имени Люси. Она беседовала с клиентом, который интересовался, как поживает её папа. Она сказала, что месьё Фишер вовсе не папа её, а патрон. Клиент улыбнулся и ответил, что по возрасту скорей папа, чем муж, вот он и предположил. Разговорчивый клиент попался. А перед уходом через девчонское отнекиванье стал ей деньги совать – дескать, возьми, ну, кофе сходишь попить, а мне приятно.

Он ушёл, мы с Люси прыснули. И стали с удовольствием выбирать оправу – попестрей.

Тем временем вернулся месьё Фишер, спросил у меня, не хочу ли я кофе. Я сказала, что нет, но тут он, приговаривая, что дома кофе не выпил, запустил машину, она ему чашечку сварила, – и такой всепоглощающий запах кофе разлился по комнате, что я передумала и попросила мне тоже сделать.

– А что вы думаете об этой оправе – обратилась к Фишеру Люси – показывая на выбранную нами весёленькую в разводах оправу.

– Поговорите с моей женой. Она Вам скажет, что я вообще никогда не думаю. Je ne pense jamais.

А я ухмыльнулась бы в усы, коли они б у меня были – такая это была еврейская фраза – Боря, не трогай папу за нос и вообще отойди от гроба, и если б у дедушки были колёса, то был бы не дедушка, а паровоз. И как известно, у каждой еврейской женщины муж поц, а сын гений...

(no subject)

Красные ягоды среди зелёных жёстких листьев, бронзовые шлемы на платанах. Тополя в небе – золото в лазури, – претенциозный наивный самовлюблённый серебряный век, – читаешь, поёживаясь от неловкости, – и ноябрьским солнечным утром глядишь на стекающее по ветвям золото.
То сям, то там уже ёлки понатыкали, и ёлочный дух поплыл над улицами. Но придётся без ёлки перед Нотр Дам, – нет теперь доступа на площадь.
Сашка – залётная – с двухдневной конференции в Бари на сутки – собрала народ в старинном стиле едальне – официанты в передниках, длинные столы под скатертями – морско-гадское место неподалёку от Porte Maillot – и я с огромным удивлением узнала, что на морских ежей я не только не люблю наступать и ходить потом на иголках, – но и есть их совершенно не люблю.
В детстве на вопрос, что на свете самое вкусное, я отвечала – солёные грибы, а теперь, конечно, – устрицы. Ну да, у солёных рыжиков – вкус леса, у устриц – вкус моря. Мы с Васькой это обсуждали – и из того разговора
«Неужели это правда, что я действительно старый?
Чем же от «тогдашнего» я отличаюсь, однако?
Кажется, только тем,
Что устрицы – вместо целого моря,
Что рыжики – вместо целого леса,
И колокольчики дальних коров
Звенят, будто ванты яхт, выволоченных на песок.»
Морских ежей я лет тридцать пять назад пробовала на островке под Тулоном, – свеженьких, добытых теми нашими приятелями, которые на катере туда нас привезли. Тогда ежи мне не понравились, и я так до прошлой субботы их не перепопробовала. Но давно уже думала, что тогда я просто была дура, мало ли чего ещё я не любила – вот, например, козий сыр мне долго не нравился.
Дни – картинками из предрождественского календаря хочется отмечать – открыл ставни, поглядел в окно – то серебряные шары на проводах, то кафе на площади Сорбонны, где мы с Машкой сдуру сели на улице, а там нет тёплой стенки, и улицу обогревалками не протопить, то скрип старого велосипеда солнечным утром под деревьями, и мела скрип о доску.
Выставка из коллекции Alana в музее Jaquemart-André, – старые итальянцы, – и вдруг у Учелло не любимые мои лошади и копья, а мадонна с младенцем, – никогда бы такого Учелло не признала. Веронезе и Тинторетто – киваешь головой старым знакомым. Думала, кто же такой Алана, – а оказалось, красивое слово просто слеплено из имён владельцев коллекции – Alvaro и Ana. И картины-комиксы, которые можно бесконечно разглядывать. На одной история римлянина, попавшего в плен, перешедшего на вражью сторону и ставшего доблестным полководцем. Он уже было собрался идти на Рим войной – но в последнюю минуту отказался от своих коварных планов – мать и сестра прибыли к нему в ставку умолять его о пощаде. В одном углу длинной узкой картины, – фотки редко так режут, – лошади, люди – в другом рядышком две сценки – на одной наш герой восседает на важном полководческом месте, на другой стоя обнимает мать. Я ходила туда туда с Мишкой и Лидкой. Потом мы бродили по городу, обедали в случайно найденном Мишкой чудном иранском заведении под названием шабес что-то – не путать с шабес гоем...
А вчера фильм Габриадзе,  – «здравствуй мама где я был» – без знаков препинания. Когда-то в незапамятные времена мы с Бегемотом были в Париже на встрече с Габриадзе. Из его разговоров я запомнила про родственность для него средиземноморских стран – Франция, Грузия, Израиль,...– там где тёплое море, и люди другие, и живут иначе, чем в прочем мире – так ему казалось...
А фильм – слёзы сквозь смех комком в горле – нарисовал жизнь и вложил её в час киношного времени.
«А сжать все годы,
сдавить всё горе
в ладони потной,
Не выпуская...
Вот так – синицу.
Не журавля же!
И жизнь словами вся в полстраницы
Спалённо ляжет...»
У Васьки в 90-м году...

(no subject)

Пока ещё открыт на ферме сбор помидоров, глупо не пользоваться, зима ж в глаза катит, тут уж придётся довольствоваться рынком да магазином, – а пока что – дождь-не дождь – помидоры нужны в хозяйстве.

Дожди, кстати, тёплые, так что не мучают нисколько.

Тихо катишь мимо коровушек на изумрудной траве – чистеньких, любимой моей бело-коричневой породы. Нет никого утешительней коров, их нежного спокойствия, их тёплых носов, их еврейских с мировой скорбью карих глаз. А иногда лежат они, прикинувшись огромными древними камнями, совсем неподвижные.

Но сегодня, нет, сегодня тихо гуляли, опустив носищи в траву.

Мимо полей, где вторым урожаем цветёт сурепка.

В дождь народу собирательского всё ж немного меньше, но не то, чтоб не было.

Не одна я бродила по мокрой глине, вытаскивая из переплетений ботвы бурые помидоры – Васька всегда говорил со своим ростовским опытом – бурые лучше всего, бурые дозреют. Руки в глине, помидоры в глине. В кармане не нашлось платочка, так что пришлось прям об куртку руки вытирать – невозможно такими скользкими глиняными руками управляться.

Впрочем, тётенька вполне почтенного вида отмывала в луже тыкву, надо было и мне руки в луже помыть.

А тыквы – их это время. Время тыков – чем не название для романа, или хоть рассказа.

Они такие красавицы – ряды огромных ящиков – в них тыквы рыжие, зелёные, красные, красно-зелёные – и даже нежно-голубые. Большие и маленькие тыквы. И нипочём им, толстошкурым, дождь, и сияют они, просвечивают насквозь осенний день. Увесистые солидные радостные.

Ещё через месяц фонари хурмы зажгутся – спасибо им, не оставят осень без света.

И над полями, над коровами, над мокрой глиной, над георгинами, над львиным зевом – пролетела, выгнув шею, цапля.

(no subject)

На закате воздух – воздушней. Так-то его просто не видишь, не чуешь – эдакое ничто, а на закате в лесу – он качается между стволами – воздушной своей сущностью, прозрачный и тёмно-розовый, а отойдёшь в тень, где каштаны гуще, – и пропал он, пропал свет, – только совсем низко далеко за деревьями золото с итальянского кватроченто – плотным на холсте фоном.

Я ни разу не дождалась в лесу, чтоб совсем стемнело. В сумерки любая дорожка уже кажется не совсем знакомой...

И стряхивая наваждение – сесть без пирожка на пенёк, пойти по тропинке – утеряться, Кариком и Валей в папоротниках заблудиться, – быстрым шагом – «давай, Таня, пора, хватит нюхать» – в дом.

(no subject)

Дни наскакивают на дни, мнутся как обёрточная бумага, и вот уже сумерки в полвосьмого подкатывают, когда мы с Таней входим в лес, и где-то за деревьями плотный тёмно-розовый низкий закат.

На знакомых клумбах – кабачки, баклажаны, помидоры-вишенки, а на автобусной пересадке я видела сегодня кочан капусты. Растите в городе, овощи, радуйте нас, – не успевающих, несущихся, трущихся плечами в застроенном домами пространстве – а если нос кверху поднять, в синем квадрате – то чайки, то утки куда-то невысоко между домами, вытянув шею, то попугаи - фейерверком!

Кстати, воробьи, про которых говорили, что их в Париже стало мало, к счастью опять появились – прыгают как ни в чём не бывало. В воскресенье зигзагами мы гуляли по городу с Юрой из Израиля, с которым давно знакомы по жж, год назад встретились в Париже, и вот сейчас он в начале своих каникул заскочил ко мне в Париж на три с половиной дня. И на нашем пути воробьи то и дело попадались.

И в полвосьмого не совсем ещё светло, и в раннем утре радостно пищат за окном попугаи, и пунктирным треском вступают сороки.

На прошлой неделе нам с Сашкой выпал вечер и кусочек дня – по её дороге из Хельсинки в Италию.

Жёлуди уже шлёпают обстрельно. А на асфальте сухие листья – не осень, а продолжение засухи. Но по вечерам дневные двадцать шесть становятся восемнадцатью.

Я набрала себе в этом семестре кучу часов, аж 162, – а прочую работу никто ж за меня не сделает – и как водится предвкушаю, что во втором семестре будет куда как легче. Но пока что вот всё собираюсь про читанные недавно книжки написать, про выставку – да куда там – надо ж перестать бумкать и хоть немножко сосредоточиться – а оно бумк, да бумк.

(no subject)

Гриша не согласна с городской жизнью. Она проводит целые дни в своей котиной переноске. Только ночью спит со мной. Вот и сейчас наружу торчит одно возмущённое ухо. Цапает людей за голые ноги, смотрит прищуренно и недобро – предатели увезли её из сада, из дома, в который можно войти через столько дверей, что котокошкам их и пересчитывать лень, да и соседей навещать можно в соседнем саду.
Таня не сердится, но она ж в лес ходит, а сегодня и ездила – в лес на речку Иветту, правда, слишком на Танин вкус бурливую, чтоб из неё, например, пить.
Перед тем как в лес ехать мы, люди-человеки ещё и ферму посетили – по-моему, весь вернувшийся из отпусков народ Иль-де-Франса туда рванул – машину некуда приткнуть, но еды на грядках всем хватило – в эту, небось, прощальную этого лета жару разноязыкий разноцветный народ, включая пап с только что народившимися младенцами, висящими на груди, и сильно беременных женщин, обливаясь пОтом, бродил в под яблонями, в помидорах, в баклажанах...
Я поднимала ботву и под ней откручивала за хвостики прохладные правильно пупырчатые огурчики. Бегемот, выйдя из зарослей подсолнухов, спросил у меня издали – неужто ж огурцы есть, и я ответила, что есть и огурцы, и желающие, – и тут желающий через грядку поднял голову в жёлтой шапочке и оказался Димкой Л. – подтвердил, что есть они, желающие.
Ферма, по почти не спадающей жаре проходка по лесу Рамбуйе, тоненький церковный шпиль за кукурузным полем.

А где-то за всем этим в глазах шёлковые волны, люди на досках вдалеке – досок не видно – просто скользят они по воде – может, у Иисуса Христа были попросту доска и весло?


И вот уже первое сентября, врезается в облака тополь, прохладно. Стучит метроном.

У Сашки с Ильёй, с Софи, с Арькой и с Максом...

А в Хельсинки ягоды не килограммами отмеряют, а железными поллитровыми крУжками. В детстве так и было – лесные ягоды в литрах мерили, и цена за литр. Из российкой империи пошло, и вот у финнов осталось.

Мы поленились собирать чернику в лесу, мы её попросту купили. Черничник по дороге от дома на пляж, естественно, обобран. А вот маслята выросли.

Софи, как и положено хозяйственным девочкам, решила собрать малину по ягодке в малиннике, среди крапивы, и тут на полянке наткнулась на земляничник – не сказать, чтоб большой, но всё ж совместными усилиями маааленькую чашечку мы собрали, и даже Арька, которому, как бесхозяйственному мальчику хотелось собирать в рот, тоже принял участие в заготовках. И Сашка сварила варенье – маааленький ковшичек, добавив к нашему урожаю клубнику.

В Хельсинки включили лето – пышущая европейская жара откликнулась жарой северной – прогревшимся заливом, в котором Софи демонстрировала чудеса трюкаческого плавания – кувырок вперёд, зажав нос, кувырок назад, зажав нос, казачий танец с бульканьем и брызгами, а ещё плыла к красному буйку, поворачивала обратно с полпути, горделиво оценив оставшееся до него расстояние, как «совсем чуть-чуть». Арька носился по морю с мячом, и был почти самодостаточным – только иногда пытался оседлать сестру и поплавать немножко верхом.

На балконе диван – усаживаешься на него – и гляди себе в синее небо, где то стрижи чиркают, то чайки крыльями машут.

Возвращаясь с купанья, мы обнаружили совсем у берега большой плот, наверно, кто-то его приспособил, чтоб загорать, и на него от набережной ведёт довольно широкая доска над мелководьем. Мы на этом плоту устраивались под вечерним солнцем, читали вслух, или истории рассказывали – один раз втроём с Софи и с Арькой, а один раз Илья к нам присоединился – отличное место книжки, взятые с собой, читать – ну, как та корова, которая взобралась на берёзу, чтоб есть яблоки, которые у неё с собой были.

В субботу поздним вечером Сашка собралась испечь пирожки с капустой, а детям ещё и булки с сосисками, и вот поставила она булки в духовку, а через десять минут обнаружила, что духовка примерно комнатной температуры – увы, духовки тоже не вечны и иногда умирают.

Как говорила моя бабушка – «голь на выдумки хитра» (кто такая эта голь уж не знаю – типа санкюлотов, надо полагать), и уж не знаю, хитра ли эта голь, а вот Сашка точно хитра – она поставила на плиту кастрюлю – прочную железную, внутрь кастрюли такую тумбочку керамическую, и под объяснения Ильи детям и мне, почему нельзя на раскалившуюся керамику капать водой, уложила на неё две булочки (больше не помещалось) – и был у нас отличный ужин – в два часа ночи. А к трём и все пирожки (по два-то небыстро) испеклись, и что совсем удивительно, даже зарумянились.

Впрочем, и без пирожков, мы, – так называемые взрослые, – ложились в три. А вставали – ну, маленький Макс в десятом часу всё-таки считал, что пора позавтракать.

В одну из ночей наш слух усладили четверо мужиков рассевшихся на лавочке под окном – они вели беседу, содержание которой мы сначала не могли уловить – кроме всё время повторявшегося слова «хуй», другие слова от нас ускользали. Пили они, судя по паре пластиковых бутылок, которые переходили из рук в руки, кока-колу. То ли не-кока-колу они выпили до того, как усесться под окнами на лавочку, то ли в бутылках от коки у них был, к примеру, непонятно как туда попавший ром.

Сашке удалось в конце концов понять, о чём они – «что мы, блядь, в Венецию маршрута на составим» – услышала она.

А ещё мы играли в игру «Битва за Хогвартс», где четверо героев – Гарри, Рон, Хермиона и Невилл сражаются вместе против злодеев, за которых никто из живых игроков не играет, только бессловесные, вытянутые из перетасованной колоды карточки. Наверно, теоретически злодеям-карточкам можно проиграть, но у нас (впрочем, мы сыграли в игры только по первой и второй книжкам, небось, дальше-то пострашней будет) побеждала всё время дружба.

Три полных дня, и ещё один вечер и одно утро – детского дачного...

(no subject)

Полтора года назад вот что было.

Ну было и было. Осенью я, как всегда, получила от инвестиционного банка, где Жоэль-Алекси директорствует, приглашение на вручение премии по экономике имени его погибшего брата, как каждую осень получаю, премия у них ежегодная.

Ну и всё. Не помню уже кто, в ответ на мой тогдашний рассказ о посещении ресторана, сказал, что – дескать гдяди, позовёт он тебя на свадьбу. Я пальцем у виска покрутила – бред какой-то.

И вот перед нашей поезкой в Бретань получаю от Жоэля-Алекси мэйл, уже не через секретаршу, от него лично – дайте адрес, чтоб я вам приглашение на свадьбу прислал.

И когда мы приехали из Бретани, в ящике ждало-таки принглашение.

Я в жизни была на очень малом числе свадеб, и уж точно до сих пор не была ни на банкирской, ни на еврейской свадьбе. Я три раза женилась без свадьбы. В России и в Америке, где свидетели не обязательны, просто вдвоём, подписали бумажки – и свободны, а во Франции, где свидетели требуются, Бегемот и Марья Синявская нам с Васькой свидетельствовали, так что, считай вчетвером.

Приглашение из двух частей, на одной открытке сообщалось, что еда будет кошерная, но не засвидетельствованная каким-то важным учреждением – бет-чем-то там, приготовленная не евреями, и подавать её будут не евреи. Эту открытку в конверте с маркой надлежало отправить обратно с подтверждением того, что придёшь. И был на ней специальный квадратик, в нём должны были поставить галочку те, которым еда нужна засвидетельстванная и, видимо, приготовленная евреями и поданная евреями. Я вспомнила Стиву Облонского, который «у жида дожидался». Те, кому нужна засвидетельстванная еда, будут сидеть за отдельным столом. Но – было строго ещё написано, – мы не можем гарантировать, что гастрономическое качество засвидетельствованной еды будет столь же высоким, что незасвидетельстванной.

А на другой открытке, на той, что не надо обратно посылать, написано, – форма одежды – обязательно галстуки с пиджаками, а смокинги приветствуются, ну и вечерние платья.

Жоэль-Алекси, получив мою открыточку, опять мне написал, чтоб узнать, одна ли я приду. Причём как-то удивлённо – неужто ж одна. Я спросила у Бегемота, не желает ли он посетить свадьбу, тем более он учил Жоэля-Алекси, который в первокурсные времена, выходя решать у доски задачу, записывал её почерком, который сам же называл почерком бешеной коровы – дело было во времена, когда боялись коровьего бешенства, а птичьего гриппа ещё нет. Но Бегемот очень испугался, может, решил, что его на свадьбе используют в качестве жертвенного животного, уж не знаю.

Так что ответила я, что буду одна, но что есть проблема – платья не только вечернего, но и никакого у меня нет, и даже юбки, и не носила я платьев хрен знает с когда, и даже юбок лет тридцать не надевала (индийские когда-то носила). Жоэль-Алекси ответил мне мгновенно – «так тем более повод купить» и дал адрес сайта, сказав, что можно там заказать, а если не подойдёт, вернуть.

Я с некоторым страхом по сайту щёлкнула – и обнаружила, что там продают хипповатую развесёлую одежду, и платья там стоят 20-30 евро, ну, может какие-то за 50. Небось его невеста там одевается, иначе, откуда б этот сайт у него под рукой оказался сразу. И ещё вспомнила, как Жоэль-Алекси слушал лекции, лёжа головой на столе и ничего не записывая, а стоило задать аудитории вопрос, как голова поднималась, глаза по-совиному хлопали, – и ответ всегда оказывался по делу.

(no subject)

Лёжа на чужом широком каменном парапете в роли изгороди, глядя в серое в клочьях кое-как разорванных облаков небо... Зяблик над головой выводил свои несоловьиные трели, море внизу шуршало, прилив неотвратимо наступал, оставляя от пляжа полоску вдоль скал.

Чуть поодаль в волнах качались какие-то в чёрном – люди в гидрокостюмах на досках, марсиане, чудища морские? Вот один отделился и бодро подгребая поплыл к берегу. Но не вышел, встал с доской подмышкой, развернулся и опять лёг в волны.

Пахло раздухарившейся к вечеру жимолостью. И всё шуршало, да шлёпало море.

А я думала – вот странно как – я совсем не хочу в своё совершенно щасливое детство – не, не надо «когда я снова стану маленьким, когда я снова стану зябликом» – а снег яблоком так и пахнет, и сейчас,... Не хочу – потому что совсем не могу вообразить жизни, где решают за меня – да, за родителями, как за каменной стеной, но – вот это вот – решают за меня – нет, не хочу в детство...

Но – каждый раз в Бретани в какой-нибудь вечер – Бабанины руки режут картошку в салат... Песок... Балтийские болота в уголке огромного волшебного зеркала.

Дача – сирень, песчаные дороги, запах резинового мяча... Каждый год всё сходилось, – к даче... Негородской я что ли житель? Молоко в эмалированном бидончике с клубничиной – впрочем, придумала я клубничину, не помню я, какая была картинка.

Десять раз перечитанные «Большие надежды», которые поехали с нами в Усть-Нарву, и книжек на лето всегда не хватало. И всё равно я сейчас оттуда помню только какие-то жалкие огрызки.

И до сих пор куски негородского пространства, встреченные вдруг в городе, сжимают горло, – одуванчики, лопухи – почему? Не-верой в не-вернуть?

Джейк, слушая мои телефонные по-русски разговоры, запомнил три русских слова – нет ничего никогда. Именно против них выходят шеренгами лопухи и мальвы между городских домов? Море шуршит и шлёпает...

Третья прогулка - по холмам над Аяччо

Машину ставишь почти что в городе - в месте, которое почему-то именуется "Bois des Anglais". Наверно, надо посмотреть, что тут делали какие-то англичане, но пока посмотреть я поленилась. И - резко вверх - сначала по дорожке, которую можно назвать парковой - аккуратной в окружении кактусов и прочих колючек. А потом поднимаешься на гребень - и иди себе и иди - над морем краем леса. Естественно, поскольку начинается прогулка в городе, там в субботу полно было местных людей - бегающих и гуляющих. Но не настолько много, чтоб они как-то мешали - вполне было приятное ощущение участия в нормальной местной жизни.

Мы сделали довольно большой круг (тропы там позволяют хоть делать круговые маршруты, хоть просто уйти по гребню куда глаза глядят), и когда стали спускаться по последнему участку - там где поднимались - страшно удивлялись, что были, оказыается, так высоко. Там крутой подъём на 450 метров, почему-то на спуске мы его почувствовали сильней, чем на подъёме.

На обратном пути заехали в ближнюю овощную лавку, где все продукты местные, и купили отличнейшие корсиканские апельсины - прям обидно, что на материк они не попадают.

DSC00721

Collapse )


DSC00720