Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

В лесу Рамбуйе

***
Осенний лес... Вот он опять осенний.
Листва постелена мягко и многослойно,
Шуршанье отдалённым эхом звучит, спокойным и чистым...

Только всего-то – свернуть с тропинки – и потерять направленье,
Как вдруг найдёшь совсем другое небо и другие листья!

А потом так же случайно выйдешь на свою дорожку,
С которой сдуло листву – была... и нету!
Да правда ли, что появился тот лес
и сгинул так внезапно, так незнакомо
В нескольких шагах от привычной тропинки?
И вдруг захлопнулось это зеркальное подобие света,
Но ведь ни ворот, ни дверей у леса!
Однако захлопнулось что-то –
Как дверь несуществовавшего дома!

Вот так же проходишь в каком-то музее за залом зал –
Вдруг захочешь вернуться в начало из середины...
Но распахнётся снова тяжёлая дверь – а за
Окажутся совсем другие картины:
Был Леонардо, а вдруг – Ренуар и Дега!
Где же то, что ты так недавно и несомненно видал?
Или ложная память на миг свою дверь приоткрыла?
Только затем, чтобы понял ты:
Что и лес тот, и живопись – куда-то к чертям на рога!
А это, сверкнувшее, вовсе не возвращеньем было!

22 октября 2011


Мы с Васькой и с Катей как-то в нашем лесу сошли с дорожки и зашли почти в чащобу.
А вот вчера в Рамбуйе.

DSC05949



DSC05954



DSC05964
Collapse )

(no subject)

Почему-то только пару дней назад мне в голову пришло, что «свет мой зеркальце» нарушило неписаное соглашение. Заслужило, чтоб его в крапиву забросили.

В конце концов, Белоснежка имела право на собственное зеркальце, но это-то было мачехино! Каждому существу такое зеркальце, я щитаю, положено.

***
С мыслью о зеркальце у меня странным путём ассоциаций связалась передача о надписях на стенах в Сикстинской капелле. Оказывается, до 19-го века не приходило людям в голову, что на стенах писать не очень-то хорошо, а тем более на чужих фресках, – и вовсе плохо.

Приехать в Ватикан и расписаться на Микеланджело совершенно было comme il faut. К примеру, Николя Пуссен так поступил. А ещё художникам, приехавшим в Италию приобщиться к Возрождению, случалось вместе обедать «в греческом зале, в греческом зале». Женщина, которая об этом рассказывала, провела год в Риме, изучая старые граффити.

И надо сказать, я этим художникам позавидовала – пообедать среди картин, похлопать фрески по плечам, – ну, это ж совершенно иной уровень знакомства, чем у нас теперь выходит… Не очередь к застеклённой Моне Лизе.

(no subject)

В Бретани

Вчера целый день лил дождь – то опрокидывался стеной воды, шумом, как из душа, по крыше террасы, – отдельных капель не различить, то барабанил – капельным хором и по отдельности.

Впрочем, утром мы успели съездить на маленький рыночек на церковной площади – за всякой снедью и за клубникой, поразительно в Бретани вкусной. Кстати, вчера впервые я увидела белую клубнику – говорят, белой она в Европу прибыла, покраснела уже потом. Бледная клубника оказалась кисловатой и одновременно рифмовалась с лесной земляникой. А черешня тут с вишенным привкусом.

В информационном мире можно по часам узнать, будет ли дождь. На картинке на экране в 7 вечера проглядывало даже солнце – через тучки, вестимо.

Когда зимой нам рисуют картинку про вечернее солнце, я очень веселюсь – как оно в декабре пытается пробить тьму. Но в июне – всё правда – темнеет-то в 11. Так что в 7 мы отправились гулять – прямо из дому – через встряхивающийся мокрой собакой лес. Солнце так и не показалось, но ленивые капли только к полодиннадцатому, когда нам до дому оставалось с полкилометра, стали рассеянно падать на голову.

В каждом из моих мест мне хочется остановить время – сказать – что лучше не бывает – и вообще «свет мой зеркальце, скажи»…

В лесу на тропе, к которой подступила чащоба с двух сторон, пришлось Таню минут на десять взять на поводок – больно она изнюхалась, дрожала от волнения, ставила лапы на папоротниковый низкий склон, отделявший нас от чащобы, – там, за ним, дышали ночные звери – олени, небось.

Возвращались в запахе жимолости, а дома – мокрых розовых кустов.

Всякую чушь с детства помнишь «и первый поцелуй, и первый бой. Всё это забирает он с собой». Ну что первый – в какой-то тягучий миг начинаешь с глухим подсасываньем под ложечкой и комком в горле думать, что всё когда-нибудь бывает в последний раз.

Вот Мари-Этьен и Роже прекращают с будущего лета сдавать дом. Сели, поговорили и решили – всё – выросли внуки-подростки, у них друзья, им хочется к бабушке с дедушкой ездить летом развесёлой компанией…

И вот эта веранда, где ползут капли по стеклу, а потом на солнце сверкают. И эта полянка, окружённая цветами, это разноцветное разноцветье, это сплетенье запахов, этот раскидистый дуб, эти белые валуны на траве – бычки за изгородью, чей короток век… Но они поутру мычат, об этом не ведая.

Живёшь будто на третьем этаже Эрмитажа, или в музее Орсэ…

Пустой выставленный на продажу дом Анри в деревне Гролежак в Дордони…

Мои налюбленные места, наши с Васькой налюбленные места…

В 2006-ом, оказывается, ведь не помнишь дат, если в уголке в файле где-нибудь не проставишь, шли мы с Васькой через луга, через лес вдоль речки Уис в Дордони. Васька шёл с блокнотом наперевес, останавливался…

В зелёном, весёлом покое,
Когда бы не громкая птица –
Шуршанье покоя – такое,
С которым и сон не сравнится,
Когда бы не громкая птица
Над спрятанной в чаще рекою.

...И заросли влазят по склонам,
Не зная, что значит топор,
И сонные мальвы в зелёном
Висят над приречной тропой,
Могучая зелень покоя –
Над ней даже солнце – зелён...
И зéлена пена левкоев,
И тень под твоею рукою...
Камланье лягушек такое…
В кувшинках – зелёновый звон!

А если и выторчит сонный
Репейник, сердит и лилов,
То медленно ветер зелёный
Всплывает из трав и стволов,
Смеясь, покружит над толпою
Зелёных серьёзных шмелей и –
Туда, где бредут с водопоя
Зелёные козы, белея.

В зелёном покое платана
Так весела музыка сфер,
Что «Вечный покой» Левитана
Тут был бы и мрачен, и сер.
В зелёных разгулах бурьяна
Тут нету богов, кроме Пана,
(Нет больше богов, кроме Пана!).
И эти два синих пруда,
Покрытые ряской зелёной –
Глаза его – весело сонны:
Смотреть не хотят никуда...

2006

(no subject)

Слушала, как водится, радио, с Таней гуляя.

По France culture каждую неделю несколько дней подряд идёт серия передач «La Compagnie des oeuvres», – выбирают какого-нибудь писателя-художника-режиссёра (наверно, и всякие другие занятия представлены, но я не натыкалась) и о нём беседуют с разными людьми.

Как всегда, времени не хватает, – «в утку, в будку, в незабудку…» – и я слушаю только то, на что натыкаюсь на прогулке, если, конечно, мне интересно. Иногда ставлю зарубку – про послушать с самого начала, или до конца, или другую передачу, – и не получается.

На этой неделе в этой серии мой чуть ли не самый любимый художник всех времён и народов – Моне.

Я попала на беседу с человеком по имени Pascal Bonafoux, написавшим о Моне книжку. Может, хоть книжку закажу и прочитаю.

Слушала, не отрываясь, огорчившись, когда вдруг на дне оврага связь стала прерываться – такой живой Моне возник из этой болтовни.

Я ему издавна завидую – вставать утром – и писать, к примеру, реку, – каждый день разную.

При этом оказывается, ему постоянно не нравилось то, что у него выходило, – ну, нормальное дело. До отчаянья не нравилось.

Моне очень дружил с Ренуаром и как-то сказал Жану Ренуару (а я даже не знала, что Жан сын Огюста), что мог бы всю жизнь проработать бок о бок с Ренуаром, в одном ателье, кабы не то, что Ренуар – гражданин мира, ему и Греция близка, и мало ли что ещё, а он, Моне, – северный француз, ему Нормандию подавай и Иль-де-Франс.

И тут я осознала, что при моей нежнейшей острой любви к Провансу, у Моне я не очень люблю провансальские картины. К Нормандии я довольно равнодушна, к Лондону равнодушна тоже, а у Моне нормандское и лондонское – полное щастье. Вот ведь как бывает.

Эдуар Мане, увидев ренуаровский портрет жены Моне и сына, написал, оказывается, Клоду, чтоб тот передал своему другу Ренуару, чтоб тот бросил живопись, что ничего у него всё равно не получится.

Однажды Моне купил у крестьян стога – они собрались уже их увозить, а Моне ещё не закончил работу.

А в другой раз договорился с мэрией, которая должна была спилить тополя, растущие вдоль Сены (тополя ведь не долгожители, их часто обновляют), чтоб мэрия повременила с этим, пока он картину не допишет…

Клемансо на похоронах Моне, с которым он очень близко дружил, сорвап с гроба чёрный креп – Моне нельзя провожать чёрным цветом…

Почти на правах рекламы

В Иерусалиме есть книжный магазин. В ФБ он называется Бабель. Книги. Иерусалим. Заведует им Yana Bukchin, и устраивает она сетевые лекции, самые разнообразные – и про историю, и про живопись, и про музыку, – в общем, про культуру… Насколько я поняла, очные лекции с трансляцией в сеть тоже бывают.

Стоит билет 50 шекелей.

Как-то раз Сашка (gasterea) отрекламировала в ФБ лекцию византолога Сергея Иванова. Я его уже когда-то, благодаря Юльке, которая у него училась, на Арзамасе слушала, и конечно, помчалась.

Оказалась не одна лекция, а целый цикл о разных сторонах византийской жизни – увлекательный невероятно.

А вчера была лекция Саши Окуня о питерском андерграунде семидесятых годов.

Тема – очень мне близкая. В семидесятые мы ходили по квартирам и по домам культуры на все выставки неофициальных художников. И кое-какие картины Саши Окуня я помнила из постоянной квартирной экспозиции Ильи Беспрозаного, к которому можно было прийти по рекомендации – картинки посмотреть, а ещё иногда послушать чтение вслух из «Континента».

Я чуть посомневалась – а стоит ли записываться на эту лекцию про то, что и так знаю, но решила попробовать.

И это было не просто потрясающе интересно, а ещё и удивительно родное – вот такой вот человек прямо оттуда – из того времени. С которым шли параллельными путями, живя в разных странах (он в Израиле), и с этим общим прошлым.

И Васькино прошлое, о котором он много рассказывал, прозвучало – конец сороковых – художник Арефьев, которого все звали Орех, Алик Мандельштам… Васька был в этой компании.

Саша Окунь выставлялся на первой ленинградской не-квартирной выставке во дворце культуры Газа на Охте, а мы были в толпе зрителей, ждавших на морозе, чтоб на полчаса пустили поглазеть.

Лекцию Саша иллюстрировал репродукциями – и так он их замечательно подобрал, так выигрышно – картины и ровесников, и людей постарше.

И отдельным бонусом – как было приятно слушать человека, который не пытался втюхивать, что Кабаков или Комар с Меламидом – это замечательное искусство…

Дмитрий Бавильский, «Желание быть городом»

Не-рецензия – разговор с автором хорошей книжки.

Дима предложил мне свою книжку прислать, а я отказалась, сказав, что спокойно прочитаю её на компе. И вот оказалась неправа. Книжка из тех, что значительно интересней читать на бумаге – отлистывая взад и вперёд. Кстати, я, пожалуй, обобщу ¬– книжки, строящиеся из сплетающихся отрывков, где сквозное повествование – нитка, на которой болтаются самые разные фенечки, вроде, как и рифмующиеся между собой, но и отстаивающие свою независимость, – такие книжки требуют бумаги.

Вот подумала, насколько невозможно, например, было бы читать в электронном формате, скажем, «Мысли врасплох» Синявского. Всё, что должно листаться с возвратами и перепрыгиваньями, – это бумага.

Кстати, осознала, что в электронном формате мне очень неудобно читать Пруста.

Ну, а с Диминой книжкой ещё наложилось дополнительное неудобство – я читала её в режиме диалога с автором – иногда откликаясь и соглашаясь, а иногда активно не соглашаясь. Надо бы отчёркивать на полях, а полей-то нету.

«Желание быть городом (35 городов)» – о поездке по Италии осенью 2017-го года. Впрочем, это очень неточно – не о поездке, а о вставленности в ткань жизни вроде бы очерченного временными и пространственными границами опыта. О переживании этого опыта в контексте собственной жизни – до и после.

Подход к смыслу путешествий мне крайне близкий, – и при этом, читая, я часто не соглашалась – и это вполне понятно – когда вплетается в собственное существование что-то существующее помимо нас, возникают нестыковки. Мы по-разному делаем это что-то своим – присваиваем, или приручаем, пользуясь терминологией «Маленького принца», которого нынче только ленивые не ругают.

Дима свою книгу травелогом называет. Я это слово не выношу. Мне трудно объяснить (не пыталась проанализировать), почему часть иностранных слов, вошедших в русскую интеллектуальную речь за последние годы, мне неприятны – вот травелог, или гештальт. Я не поборник чистоты речи и очень легко вставляю в неё английские, или французские слова, но почему-то слово «гештальт» я вижу как эдакое кокетливое кружевце, и губки бантиком.

Мы с Димой пересеклись во многих городах, совпадая в пространстве, но не во времени. Но пространство – функция и времени, и человека, в этом пространстве оказавшегося, и ещё многого другого…

И в меня мои поездки вплавились, стали частью меня – некоторые из них. И самое интересное, читая «Желание быть городом», было в режиме внутреннего диалога с автором обсуждать те города, где мы оба наследили, или которые наследили в нас.

И тут, конечно, радуешься совпадениям, – ну, и ещё возвращаешь собственное, не забытое, конечно, но погребённое под растущими во времени грудами событий и несобытий, которые трудно разделить на культурные слои, и где чего только не найдёшь – там и разбитая случайно об асфальт во Флоренции бутылка кьянти, и заваленная наутро использованными презервативами засаленная площадка в той же Флоренции, где мы с Васькой ночевали в машине, и крики петухов, и лягушачье пенье.

Читая Димину книжку, мне много раз делалось стыдно – куда мне до Диминого знания живописи и прочего изобразительного искусства. И я подумала, что его книжка, если б бумажная, была бы очень кстати в поездке по Италии – читать «всухую» подробнейшие рассказы о вживании в картины и фрески всё ж – сухомятка.

Наверно, это вживание в живопись у меня работает в другой стране и в других веках – от Тройона до Сутина – и остановившись у какого-нибудь поваленного дерева, или глядя, как коровы из-под деревьев на закате выходят из лесу на опушку, – вот они, –третий этаж Эрмитажа, музей Орсэ.

В пустых залах музея в Перудже, где в дождливый день, мы, кажется, были только втроём, – основным для меня оказался не Перуджино, а ранние картины неизвестных авторов, где золотой фон звучит закатом за Медонским лесом. И в галерее Уфицци –заоконная дымка трогает меня сильней портретов.

Очень интересно, когда вдруг оказывается, что подготовленный Дима, знающий, где какая фреска, где какая картина висит, в музее, или в церкви, и невежественная я останавливались пригвождённые в одном и том же месте. В соборе Орвьето – у страшного суда на стене. Вот что я тогда записала: «Там фрески Луки Синьорелли. Нигде я не видела такого внимания к Страшному Суду, как в Орвьето. Он там предельно реалистический. В деталях. Скелеты гремят, обрастая мясом, – и став людьми, глядят с мольбой и ужасом. Некоторых берут на небо, на верхний уровень. Там, как обычно, не так уж интересно – ну, играют там на лютнях, поют – но разве ж так же это уютно, как в гостиной в доме Тимоти – так, кажется, думала про смерть тётя Эстер. А на нижний уровень, в ад, волокут грешников весьма довольные черти, как тот, который у Микельанджело в Сикстинской капелле вылитый Васька, – он там веслом грешников в жопу подталкивает чтоб они поторапливались. Васька всегда считал, что это занятие прямо для него.»

А у Димы об этих фресках целых полторы страницы. Я не могу выделить из его захлёбывающегося, кружащего текста кусок, чтоб процитировать

В Ареццо мы оба не могли оторваться от фрески Пьеро делла Франческа, где Константину в походном шатре во сне явился крест, и шатёр этот светится изнутри. Только у Димы эта фреска уже была любимой, а я про неё и не слышала пока не попала в Ареццо.

Я благодарна за тот толчок, который мне дала Димина книжка для собственной систематизации не то чтоб забытого, но задвинутого в долгий ящик.

И, конечно же, в «Желании быть городом» читается любовь к Прусту. Для меня всё не так однозначно, я не могу сказать даже, что я люблю Пруста – могу давиться целыми страницами, чтоб потом вдруг застыть и повторять про церковь в Бальбеке почти наизусть – или опосредованно через «что в мае, когда поездов расписанье Камышинской веткой читаешь в купе…»


Наверно, самое для меня захватывающее в Диминой книжке – дождь в Венеции, в аэропорту прибытия предощущение будущего – длиной не в те дни, что протянется этот отдельный кусок жизни, – чем-то другим, не днями, измеряемого будущего.

А ещё – встречи с давно надуманным – попадание, или непопадание в такт, даже иногда скука и разочарование, а когда повезёт – вдруг искра совпадения. И очень у него точное – иногда задним числом оказывается, что именно вот несовпавшее, с чем в настоящем времени не получилось, в результате – важней всего, и именно его ценишь, и лелеешь.

И рассказы про квартирные хозяев, и про магазин, где надо выбрать что-нибудь на пробу и не промахнуться. И тут же вплетается вариацией магазин в детстве, где на пробу что-то папа покупал. И сжимается горло.

Ну, и вот ещё что – режим диалога был настолько мощным, что всё время хотелось записать на полях свои города. Устроить им встречу с Димиными. На чьей территории? В моих городах меньше искусства – в них ободранный беззубый венецианец сел к нам за столик поговорить о том, как он был в русском плену, а хозяева траттории принесли нам кувшин молодого вина как две капли воды похожего на изабеллу… В моих городах в кафе по утрам пьют капучино, или кофе, смотрят по телевизору спорт, а по вечерам пьют разливное вино, или ликёр из бутылок, подвешенных за барной стойкой вниз головой, и режутся в карты.

Я в 79-ом году в Падуе толкаю почти вросшую в землю дверь – собственно про Джотто я, кроме имени, ничего, кажется, не знала, – и вот эта синева – и «в зобу дыханье спёрло» – башня Джотто, никто не называл её капеллой Скровеньи, и билетов туда не продавали. А в Равенне, уже в 21-ом веке, главным оказались не мозаики, а живые красные рыбки в полутьме в церкви Сан-Франческо…

А в фазу не только с музеем бывает, что не попадаешь, бывает и с пейзажем…

Совпали мы с Димой в определении искусства. По-моему определению, искусство – это попросту то, что сам автор искусством называет, соответственно, искусство подобно клубнике, или помидорам – бывает, как выражался в моём детстве старый очень дальний дядюшка – амахае, а бывает, – дрянь несъедобная.

Неудобство электронной книги – трудно пролистать и вытащить точную цитату – но Дима называет искусством то, что не сгодится на практическое.

Ну да, в сортире унитаз – предмет необходимый, а в музее на стенке – искусство.

И пожалуй, единственное, что мне в «Желании быть городом» очень чуждо – разговоры о бьеннале, о тех выставках современных художников, на которые Дима попал. Концептуальное искусство меня, как не занимало, так и не занимает. С моей точки зрения, с метафорой работают вовсе не те художники, которые об этом заявляют.

А ещё «Желание быть городом» это книга-диалог – и когда в диалог автора с самим собой врывается ещё и читатель – голосов становится не два, а три.

В самом конце книги Дима поместил список, чего он никогда не делал в Венеции.

Не кормил голубей и не фотографировался с ними
Не был на Мурано и Бурано, не посещал музеев стекла и кружев
Не покупал ни стекла, ни кружев
Не поднимался ни на одну из видовых кампанил
Не кидал монеток в фонтаны и в лагуну
Не читал книг без картинок
Не искал ресторанов Бродского
Не был в музее Гольдони
Не принимал ванну
Не купался на Лидо
Не смотрел кино
Не слушал гида
Не был во Флориане
Не был в Арсенале
Не был в Местре
Не ел мороженого
Не катался на гондолах
Не видел снега

Мы с ним совпадаем по всем пунктам, кроме трёх.

В прошлом веке я покупала в Венеции стекло. Я заходила к стеклодувам – задумчивые длинноволосые ребята сидели в глубине тёмных пещер, похожих на пещеры Алладина, и через трубочки выдували волшебных зверей, стеклянные цветы...

Я поднималась на самые разные верхотуры, откуда глядишь – на город, на лагуну, на крыши. И самое замечательное – было завтракать на крыше Сан Марко – привалившись к стенке, есть под солнышком бутерброды. Очень отчётливо это помню, и как у меня в тот день жутко болела голова, и я заедала бутербродом очередную таблетку.

Я была в Местре. Мы с моим американским мужем Джейком ночевали там одну ночь в гостинице, вернувшись из недельной поездки в Москву-Ленинград, куда меня пустили в 85-ом году после шестилетнего отсутствия – новоиспечённую американскую гражданку по фамилии McCabe.

Время бежит, несётся, меняется – не оно, конечно, – меняется мир. И я могу добавить беспроигрышно в список – чего не делал в Венеции Дима, а делала я: он ни разу не ночевал в спальнике на площади перед вокзалом в толпе других людей в спальниках, его не будила в 6 утра полиция, хлопая в ладоши и презрительно глядя – вставай, шантрапа, ща приедут настоящие люди, неча им дорогу застить… И не ночевал в спальнике на траве у воды неподалёку от via Garibaldi, куда поутру пришли собаки с хозяевами, – это главный венецианский выгул собак – собаки писали неподалёку, но не на мой спальник, – в спальник они пытались засунуть дружелюбные носы.

Нам, бумерам, и вправду в жизни повезло – мы застали несерьёзный весёлый не слишком комфортабельный ироничный мир…

Вечером лёжа в спальниках перед вокзалом Санта-Лючия мы с голодноватой завистью принюхивались к запаху овсянки, которую варили на туристском примусе расположившиеся неподалёку немцы.

(no subject)

Увидев в «Изоизоляции» портрет джентльмена, достоверно воспроизведённый фотографией собаки в соответствующем головном уборе, я задумчиво сказала лежащей под обеденным столом Тане : «А ведь неплохо бы и тебя кем-нибудь нарядить и изобразить придворный портрет. Я думаю, портрет какой-нибудь герцогини был бы к месту. Вот причешем уши…»

И не в первый раз подумала : «Вселенная спит, положив на лапу с клещами звёзд огромное ухо.»… «Будьте добры, причешите мне уши».

Эдакая здоровенная немного шелудивая разлапая дворняга – одно ухо вверх, другое по Васькиному выражению «фонтанчиком» – вверх, а в серединке загибается и вниз падает.

Фокстерьер Васька, собака ростом небольшая, но по нраву ещё поискать равных, ­ ­– чувствовал сродство и легко пропускал мимо ушей всякую и всяческую советскость…


(no subject)

Анна Парчинская lilac2012 размещает в своём жж репродукции. Выбирает какого-нибудь художника, разыскивает в сети хорошие репродукции (очень непростое дело) и пытается разносторонне его показать.

Сейчас у неё идёт серия Моне - моего любимого художника всех времён и народов, человека, которому я завидую - каждый день выходить из дому с этюдником и любить окружающий мир - вот это жизнь!

В общем, очень её жж рекомендую. Я иногда пытаюсь репродукцию какую-нибудь найти - это работа, и когда на блюдце с голубой каёмкой тебе приносят - чудесное начало дня!

МОНЕ

(no subject)

Вот опять средневековый календарь, опять хлопаются оземь жёлуди, а не повезёт, так и по темечку хлопнут. Один жёлудь перед самым носом ударился и подскочил вверх мячиком.

Каштаны мягко падают, в зелёных коробочках. Уже на земле из них выкатываются.

Странно, что нет картины «собиратели каштанов». Коричневые блестящие каштанчики валяются на влажной земле, слегка попачканные недавним дождём. К ним нагибаются женщины в коричневых юбках, с увесистыми задами – из «едоков картофеля» женщины. Вся картина в шоколадных и тёмно-зелёных тонах.

Когда я иду по лесу через всё это шуршанье – желудёвое, каштановое, я – да, просто когда в окно смотрю на пёстрый лес за домами, думаю – вот ведь всё ж – живу в картине, подвижной, меняющейся – вот замшелый ствол почти перегородил дорогу, а вот и густой ежевичник, и ежевика по осени зацвела.

И привычно-всегда – идти б да идти – через лес и дол, к морю, через холмы и горы – идти да идти – с ослом, котом, петухом и всеми моими собаками.

И куда прийти? В замок, где у чудища в саду аленький цветочек? В дом людоеда с картинки в «Волшебнике изумрудного города», с той, где он в кастрюле на голове?

А зимой на закате сияет церковный шпиль в альпийской деревушке на склоне. Падают осенью каштаны, весной ослепительно цветут сливы. И море – от слова всегда – шлёпает о берег – время-время-время…

(no subject)

Я сегодня достала из почтового ящика посылочный мягкий свёрточек. Написано на нём было по-английски, но без обратного адреса. И развернула свёрток, недоумевая, - там оказалась футболка.

Когда Бегемот на неё поглядел, он сказал крайне опасное: "ты ж всё равно не умеешь правильно кричать". Я думаю, что если научусь (постараюсь, уроки, может, возьму). мало ему не покажется!

Кто-кто-кто прислал мне этот дивный предмет? Отзовитесь!

Я в нём сегодня уже на собрании посидела, специально комп повернула, чтоб все могли насладиться лицезрением такой красоты!

20200723_170124 osel