Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

(no subject)

Я сегодня достала из почтового ящика посылочный мягкий свёрточек. Написано на нём было по-английски, но без обратного адреса. И развернула свёрток, недоумевая, - там оказалась футболка.

Когда Бегемот на неё поглядел, он сказал крайне опасное: "ты ж всё равно не умеешь правильно кричать". Я думаю, что если научусь (постараюсь, уроки, может, возьму). мало ему не покажется!

Кто-кто-кто прислал мне этот дивный предмет? Отзовитесь!

Я в нём сегодня уже на собрании посидела, специально комп повернула, чтоб все могли насладиться лицезрением такой красоты!

20200723_170124 osel

(no subject)

#Париж #Васькиныстихи

Народу в городе не много – не мало – правильно.

Идёшь вот по Бюси, или по Сен-Мишелю – и в любимых кафе есть места. И не тесно! Не впритык. И столики отгрызли куски тротуаров – выплеснулись на улицы.

И машин тоже не много – не мало – не редкие звери, и не идут потоком – и есть чем дышать на перпендикулярной реке улице Bonaparte.

Не жарко и не холодно – солнце припекает, а ветерок холодный по спине.

Синим воздушным шариком – летний Париж. И кое-где шуршат под ногами сухие платановые листья, – чтоб memento mori, чтоб не расслаблялись.

Фонтан у Сен-Сюльписа низвергается сверкающими водопадами.

А в Нотр-Дам начались работы, и уже точно решено, что шпиль будет прежний. Стали пускать к ней на площадь, и там под носом у зелёного дяди – Шарлеманя – Карла нашего великого – выставка детских рисунков, посвящённых пожару. От четырёх до шестнадцати лет участникам. В основном, французские дети, но не только. Каждый автор назван по имени без фамилии, и сказано, откуда он. Есть какой-то парижский Vadim – небось, русского происхождения. И есть девочка из городка, название которого начинается с Pleu – значит, городок бретонский. И нарисовала она не Нотр-Дам, а типичную бретонскую церковь.

И в музее Орсэ – народу не много, не мало – так что к каждой картине можно подойти, и глядя на людей, испытываешь приятное чувство некоторой общности – как же хорошо ходить среди картин. И можно выбрать, что именно ты бы повесил у себя дома – маковое поле, Сену в Ветёе, а может быть, вокзал – рельсы блестят, паровоз дымом по-драконски пышет. А может, лодки не песке у крадущегося моря? Это если Моне. Но зелёный плывущий несфокусированный пейзаж Ренуара тоже можно. Да и от подсолнухов ван-гоговских не откажусь! А коровы – коровы – истинные музы барбизонцев – особенно Тройона.

Сидишь себе на скамеечке – оглядываешь окрестности – вот пруд – близнец эрмитажного. Идёшь из зала в зал, по дороге в окна заглядываешь – на дальнем холме сахарная Сакре-Кёр, а руку протяни – стеклянный Большой Дворец, колесо обозрения в Тюильри.

Когда, выйдя из Орсэ, мы уселись пить пиво на задворках Сен-Жермена, на тихой улочке – за столиком неподалёку оказались мужики, один усатый, другой нет, пришедшие туда из Сезанна – с той картины, где в карты режутся.

И Васькин стих медленно поворачивался, и пролетел пушистый одуванчиковый парашютик, но схватить мне его не удалось, – дразня, взмыл он вверх и дальше над улицей полетел...

***
Париж не бывает без парижан.
Петербург, или Рим
Можно увидеть торжественно пустыми,
Неважно, асфальт на площадях,
Или они заросли травой...

Есть ещё древние города,
Что на ночь даже меняют имя,
Но Париж и на миг не станет Лютецией,
Хоть волком вой!

Может он – населённей других, –
Без людей и минуты не обойдётся?
Да что там! – Не обойтись ему без сорок и собак...
Даже питерские сады можно вырезать из города
И рассматривать отдельно,
Как в телескопе, или в глубине колодца,
А здесь – ничто и ни от чего не оторвётся никак!

Многие города хочется увидеть пустыми,
Ну, хоть для разнообразия,
А с Парижем этого не случается никогда.
Потому что канун праздника всегда важней самого праздника:
За столиками тут сидят на улицах хоть в жару, хоть в холода.

Все – зрители. Все и всегда ожидают
Уличного внезапного действа. Недаром
Спектакль без начал, без концов идёт и идёт...
Смена картин бесконечна –
По проезжей, или по тротуарам
Хоть клошар, хоть ролс-ройс,
Хоть целующаяся пара,
Хоть букинист, или цирковой ослик –
Кто-нибудь да пройдёт!

Вот и Карл Великий верхом. Два рыцаря пеших рядом -
Оливье с секирой и Роланд с мечом по имени Дюрандаль...
Весенние, ещё медные, тополя кажутся вечным садом,
А минутность бумажных корабликов Сена уносит вдаль...

Кто-то встаёт, кто-то садится... Столики не пустуют,
С каждым мигом сменяют зрителей и набережная, и бульвар.
И беспрестанным припевом стукаются о мостовую
Эхом у каждого кафе: « Бонсуар», « Бонсуар»...

Да, если постараться, можно увидеть пустыми,
Величественными силуэтами многие города,
Даже такие, которые втайне на ночь сменяют имя,
Только с Парижем этого не случается никогда.

(no subject)

В юности (сейчас бы сказали, в подростковости – в старших классах), когда, пожалуй, выставки в Эрмитаже отчасти организовывали жизнь, служили точками отсчёта (вот импрессионисты – впервые увиденные паркетчики Кайбота – воздух прозрачным кубом, а вот Гогеновская белая лошадь у ручья, Ван-Гоговский сеятель...) меня преследовало – ну, почему, почему никто не писал отражений в лужах, – и виделся за отражениями такими важный внесловесный смысл.

Потом Тарковский снял «Ностальгию», и итальяский собор отразился в русской луже, и я полюбила фильм. Кстати, не пересматривала и совсем не уверена, что продолжаю его любить.

С появлением цифровиков только ленивый не снимал отражений в лужах. И вообще цифровики очень многое сделали непотребно легко осуществимым, штампованным – вот, скажем, цветы, которые люди когда-то с такой любовью и тщанием снимали на слайды.

Я к чему – сижу-работаю, за окном тополь качает гривой, листья на солнце зелёные с серебром, пожалуй, даже попросту зелёного серебра листья, небо не густой синевы, а разбаленно серо-голубое, вдоль комнаты мимо окна верёвка натянута, а на ней простыни сушатся – и вдруг над линией простынь мимо тополя в серую голубизну – пара попугаев небыстро пролетает. Белая вчера подстриженная и помытая Таня свернулась в красном кресле – и вот всё оно вместе – Таня в кресле, поблекшие простыни в цветах, тополь в зелёном серебре и попугайская пара – щелчок – и в голове возникла картина со всей этой вполне попугайской смесью – мало того – картина в раме на музейной стене. Вот проговорила – и дальше работать.

(no subject)

Невнятный день – серой кисеёй завешенный. Тополь под ветром зелёной гривой встряхивает, машет. Уже и сорочьи гнёзда увидишь, только если знаешь, что есть они там.

На берёзу можно посмотреть только если встать и к окну подойти, стоит она неподалёку от тополя, – ему до пояса еле достанет, если ростом померятся. Берёза – эдакая девица чуть томная, волосами укрылась, а тополь – мужик хоть куда, ему б ещё пояс тугой, ремень с пряжкой – впрочем, тут недалеко и до пистолета – был бы лихой, ну, не разбойник, конечно, – чего ему разбойничать – но ходил бы по средневековым дорогам, девицам на радость и соблазнение.

Вчера у Тани я спросила, кем бы она была – Красной шапочкой, или Серым волком – ну, конечно же, Красной шапочкой – собакам Серых волков не играть, разве что кошкам вроде Гриши волками бабушек кушать.

Запах круассанов из духовки мешался с запахом кофе – самая срочная работа сделана, надо браться за ту, про которую дедушка Лайн ещё кнутом громко не щёлкает, – программами заниматься. Надо главу из очередной книжки, которую мы с Альбиром делаем, редактировать... Но на секунду отпустил цейтнот – и как всегда, как в сессию после экзамена, как собака, хвост кусаешь – за то взяться, за другое... И как люди живут без дедушки Лайна с кнутом – моего спасителя-избавателя-защитителя?

Открыла вот Моне – в утешение жизни – картинки в сети – поглядела на оливковый сад в чьей-то частной коллекции, пошла по аллее, туда, в серебряный свет, в глубину, потом увидела море в городке Пурвиль. Поняла, что не знаю этого городка – в Нормандии, это сразу понятно, но где точно? Полезла карту искать, – возле самого Дьеппа он оказался. Интересно, как там теперь?

Вот есть люди, чью шкуру хочется примерить – завидовать смешно, абсурдно – но вот – как это – быть Моне, или Чеховым, или Гульдом...

Частят секунды, капают с глуховатым всплеском минуты, сливаются в часы – уже ручьём, рекой, потоком, – ревёт, всё сметая – глупые бумажки, обёртки, стойких оловянных солдатиков... И нестойких, впрочем.

claude-monet-bois-oliviers



claude-monet-promenade-falaises-pourville



claude-monet-route-a-la-cavee

Roman Polanski, "J'accuse"

Пожалуй, из фильмов, сделанных недавно – лучший, мною виденный.

Ничего не хочется ни добавить, ни убавить. Я достаточно пристойно знаю историю полковника Пикара, ещё с детства, из Бруштейн, где дело Дрейфуса во всех подробностях описывается... И при всём при том я смотрела, не пошевельнувшись, затаив дыхание – отлично зная, чем дело кончится, и всё равно.

Эстетически – на мой взгляд, найден исключительно верный тон – сошедший с картин импрессионистов. Свет, движение. Сцена пикника в самом начале – просто из Манэ.

На удивление не сентиментальная, не пошлая любовная линия, при том, что она там совсем с краю, с боку припёку. И в ней – рубеж прошлого и позапрошлого веков – начало не феминизма в современном смысле, а женского человеческого самоопределения что ли. И очень здорово, что эта женщина, любовница Пикара, нисколько не красавица.

И карикатурная сторона – вся эта прогнившая армия – рука руку моет, – рожи из Домье – при этом, никакого педалирования и чрезмерности.

Погружаешься в потрохами – прямо как в Pensieve. И выныриваешь, когда фильм кончается, и по экрану медленно ползут последние титры.

(no subject)

Я только сейчас узнала, что музей Орсэ держит на интернете полный каталог своих картин с их описаниями : https://www.musee-orsay.fr/fr/collections/oeuvres-commentees/.
К сожалению, картинки не очень хорошо увеличиваются, так что не совсем для настоящего просмотра – скорей, для напоминания, или – чтоб на носу зарубку поставить – обязательно в Орсэ сходить и отыскать (в мизантропной надежде, что Орсэ уже откроется, а туристские группы ещё не поедут).

Проглядывая каталог по диагонали, я наткнулась на картинку Eugène Boudin (1824-1898), Port de Camaret, 1872.
Буден, оказывается, четыре года подряд каждый год ездил в Камаре – писал облака, море, рыбацкие суда в вечно меняющемся свете. Ну, и после 1872-го наезжал в Бретань.
Ну, а мы в Камаре каждый год бываем уже куда больше четырёх лет подряд.

Бретонский городок – набережная обнимает бухту, разноцветные дома. Когда-то я вовсе не про Бретань, а про Лигурийский городок Camogli прочитала, что разноцветные дома – это чтоб рыбаку свой дом издали узнавать, из моря.

А иногда очень хочется ещё раз пережить первый взгляд – это было со мной в другом бретонском городке, кажется, в Канкале – в отлив корабли лежали на песке – и почему-то эти корабли на песке сжимали горло, уводили в волшебную картинку – где живое море приходило, уходило, качало, звало – куда сильней, чем обычное – когда кораблики качаются в гавани на воде...

100_2278



tmp_79530349b30a0222f3866e04e74a7fd1

(no subject)

Франкоязычным.

Музей Орсэ, оказывается, давно уже выставляет ролики "une oeuvre, un regard" - пяти-десятиминутные рассказы разных людей - не искусствоведов (есть архитектор, есть художник, есть режиссёр...) - о какой-нибудь важной для рассказчика картине.

https://www.youtube.com/watch?v=LnPMRXOkYrQ&list=PLwUa6C-N-kpYTtd1jMnAPU2M0APdRMsC7&index=2&t=0s

Очень утешительное.

(no subject)

Однако в городе каштаны уже выстрелили первыми листьями – юные зелёные незапылённые ещё, –разжимаются кулаки каштановых почек. Вовсю цветут магнолии и всякие вишенные...
* * *
Чёрно-белую гравюру зимы
Начинает раскрашивать свет:
И лиловый тюльпан на кочке –
(Со вчера только снега нет!) –
Уже нахально тянется ввысь,
Разорвать занавеску серого неба
До поверхности синевы.
А как только серая занавеска
Развалится, и растаяв,
Распахнёт неистовую лазурь,
От зимы останется только сорока –
Самая зимняя птица,
Эта гравюра на дереве,
Ярче и контрастней всех прочих гравюр.
2 марта 2013
Правда, снег, мокрый, он долетал до земли крупными водяными каплями – только раз в эту зиму, или два случился...

IMG_20200310_172149



IMG_20200310_172152

Collapse )
IMG_20200310_175012