Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

(no subject)

В Бретани

Вчера целый день лил дождь – то опрокидывался стеной воды, шумом, как из душа, по крыше террасы, – отдельных капель не различить, то барабанил – капельным хором и по отдельности.

Впрочем, утром мы успели съездить на маленький рыночек на церковной площади – за всякой снедью и за клубникой, поразительно в Бретани вкусной. Кстати, вчера впервые я увидела белую клубнику – говорят, белой она в Европу прибыла, покраснела уже потом. Бледная клубника оказалась кисловатой и одновременно рифмовалась с лесной земляникой. А черешня тут с вишенным привкусом.

В информационном мире можно по часам узнать, будет ли дождь. На картинке на экране в 7 вечера проглядывало даже солнце – через тучки, вестимо.

Когда зимой нам рисуют картинку про вечернее солнце, я очень веселюсь – как оно в декабре пытается пробить тьму. Но в июне – всё правда – темнеет-то в 11. Так что в 7 мы отправились гулять – прямо из дому – через встряхивающийся мокрой собакой лес. Солнце так и не показалось, но ленивые капли только к полодиннадцатому, когда нам до дому оставалось с полкилометра, стали рассеянно падать на голову.

В каждом из моих мест мне хочется остановить время – сказать – что лучше не бывает – и вообще «свет мой зеркальце, скажи»…

В лесу на тропе, к которой подступила чащоба с двух сторон, пришлось Таню минут на десять взять на поводок – больно она изнюхалась, дрожала от волнения, ставила лапы на папоротниковый низкий склон, отделявший нас от чащобы, – там, за ним, дышали ночные звери – олени, небось.

Возвращались в запахе жимолости, а дома – мокрых розовых кустов.

Всякую чушь с детства помнишь «и первый поцелуй, и первый бой. Всё это забирает он с собой». Ну что первый – в какой-то тягучий миг начинаешь с глухим подсасываньем под ложечкой и комком в горле думать, что всё когда-нибудь бывает в последний раз.

Вот Мари-Этьен и Роже прекращают с будущего лета сдавать дом. Сели, поговорили и решили – всё – выросли внуки-подростки, у них друзья, им хочется к бабушке с дедушкой ездить летом развесёлой компанией…

И вот эта веранда, где ползут капли по стеклу, а потом на солнце сверкают. И эта полянка, окружённая цветами, это разноцветное разноцветье, это сплетенье запахов, этот раскидистый дуб, эти белые валуны на траве – бычки за изгородью, чей короток век… Но они поутру мычат, об этом не ведая.

Живёшь будто на третьем этаже Эрмитажа, или в музее Орсэ…

Пустой выставленный на продажу дом Анри в деревне Гролежак в Дордони…

Мои налюбленные места, наши с Васькой налюбленные места…

В 2006-ом, оказывается, ведь не помнишь дат, если в уголке в файле где-нибудь не проставишь, шли мы с Васькой через луга, через лес вдоль речки Уис в Дордони. Васька шёл с блокнотом наперевес, останавливался…

В зелёном, весёлом покое,
Когда бы не громкая птица –
Шуршанье покоя – такое,
С которым и сон не сравнится,
Когда бы не громкая птица
Над спрятанной в чаще рекою.

...И заросли влазят по склонам,
Не зная, что значит топор,
И сонные мальвы в зелёном
Висят над приречной тропой,
Могучая зелень покоя –
Над ней даже солнце – зелён...
И зéлена пена левкоев,
И тень под твоею рукою...
Камланье лягушек такое…
В кувшинках – зелёновый звон!

А если и выторчит сонный
Репейник, сердит и лилов,
То медленно ветер зелёный
Всплывает из трав и стволов,
Смеясь, покружит над толпою
Зелёных серьёзных шмелей и –
Туда, где бредут с водопоя
Зелёные козы, белея.

В зелёном покое платана
Так весела музыка сфер,
Что «Вечный покой» Левитана
Тут был бы и мрачен, и сер.
В зелёных разгулах бурьяна
Тут нету богов, кроме Пана,
(Нет больше богов, кроме Пана!).
И эти два синих пруда,
Покрытые ряской зелёной –
Глаза его – весело сонны:
Смотреть не хотят никуда...

2006

(no subject)

Слушала, как водится, радио, с Таней гуляя.

По France culture каждую неделю несколько дней подряд идёт серия передач «La Compagnie des oeuvres», – выбирают какого-нибудь писателя-художника-режиссёра (наверно, и всякие другие занятия представлены, но я не натыкалась) и о нём беседуют с разными людьми.

Как всегда, времени не хватает, – «в утку, в будку, в незабудку…» – и я слушаю только то, на что натыкаюсь на прогулке, если, конечно, мне интересно. Иногда ставлю зарубку – про послушать с самого начала, или до конца, или другую передачу, – и не получается.

На этой неделе в этой серии мой чуть ли не самый любимый художник всех времён и народов – Моне.

Я попала на беседу с человеком по имени Pascal Bonafoux, написавшим о Моне книжку. Может, хоть книжку закажу и прочитаю.

Слушала, не отрываясь, огорчившись, когда вдруг на дне оврага связь стала прерываться – такой живой Моне возник из этой болтовни.

Я ему издавна завидую – вставать утром – и писать, к примеру, реку, – каждый день разную.

При этом оказывается, ему постоянно не нравилось то, что у него выходило, – ну, нормальное дело. До отчаянья не нравилось.

Моне очень дружил с Ренуаром и как-то сказал Жану Ренуару (а я даже не знала, что Жан сын Огюста), что мог бы всю жизнь проработать бок о бок с Ренуаром, в одном ателье, кабы не то, что Ренуар – гражданин мира, ему и Греция близка, и мало ли что ещё, а он, Моне, – северный француз, ему Нормандию подавай и Иль-де-Франс.

И тут я осознала, что при моей нежнейшей острой любви к Провансу, у Моне я не очень люблю провансальские картины. К Нормандии я довольно равнодушна, к Лондону равнодушна тоже, а у Моне нормандское и лондонское – полное щастье. Вот ведь как бывает.

Эдуар Мане, увидев ренуаровский портрет жены Моне и сына, написал, оказывается, Клоду, чтоб тот передал своему другу Ренуару, чтоб тот бросил живопись, что ничего у него всё равно не получится.

Однажды Моне купил у крестьян стога – они собрались уже их увозить, а Моне ещё не закончил работу.

А в другой раз договорился с мэрией, которая должна была спилить тополя, растущие вдоль Сены (тополя ведь не долгожители, их часто обновляют), чтоб мэрия повременила с этим, пока он картину не допишет…

Клемансо на похоронах Моне, с которым он очень близко дружил, сорвап с гроба чёрный креп – Моне нельзя провожать чёрным цветом…

Почти на правах рекламы

В Иерусалиме есть книжный магазин. В ФБ он называется Бабель. Книги. Иерусалим. Заведует им Yana Bukchin, и устраивает она сетевые лекции, самые разнообразные – и про историю, и про живопись, и про музыку, – в общем, про культуру… Насколько я поняла, очные лекции с трансляцией в сеть тоже бывают.

Стоит билет 50 шекелей.

Как-то раз Сашка (gasterea) отрекламировала в ФБ лекцию византолога Сергея Иванова. Я его уже когда-то, благодаря Юльке, которая у него училась, на Арзамасе слушала, и конечно, помчалась.

Оказалась не одна лекция, а целый цикл о разных сторонах византийской жизни – увлекательный невероятно.

А вчера была лекция Саши Окуня о питерском андерграунде семидесятых годов.

Тема – очень мне близкая. В семидесятые мы ходили по квартирам и по домам культуры на все выставки неофициальных художников. И кое-какие картины Саши Окуня я помнила из постоянной квартирной экспозиции Ильи Беспрозаного, к которому можно было прийти по рекомендации – картинки посмотреть, а ещё иногда послушать чтение вслух из «Континента».

Я чуть посомневалась – а стоит ли записываться на эту лекцию про то, что и так знаю, но решила попробовать.

И это было не просто потрясающе интересно, а ещё и удивительно родное – вот такой вот человек прямо оттуда – из того времени. С которым шли параллельными путями, живя в разных странах (он в Израиле), и с этим общим прошлым.

И Васькино прошлое, о котором он много рассказывал, прозвучало – конец сороковых – художник Арефьев, которого все звали Орех, Алик Мандельштам… Васька был в этой компании.

Саша Окунь выставлялся на первой ленинградской не-квартирной выставке во дворце культуры Газа на Охте, а мы были в толпе зрителей, ждавших на морозе, чтоб на полчаса пустили поглазеть.

Лекцию Саша иллюстрировал репродукциями – и так он их замечательно подобрал, так выигрышно – картины и ровесников, и людей постарше.

И отдельным бонусом – как было приятно слушать человека, который не пытался втюхивать, что Кабаков или Комар с Меламидом – это замечательное искусство…

Дмитрий Бавильский, «Желание быть городом»

Не-рецензия – разговор с автором хорошей книжки.

Дима предложил мне свою книжку прислать, а я отказалась, сказав, что спокойно прочитаю её на компе. И вот оказалась неправа. Книжка из тех, что значительно интересней читать на бумаге – отлистывая взад и вперёд. Кстати, я, пожалуй, обобщу ¬– книжки, строящиеся из сплетающихся отрывков, где сквозное повествование – нитка, на которой болтаются самые разные фенечки, вроде, как и рифмующиеся между собой, но и отстаивающие свою независимость, – такие книжки требуют бумаги.

Вот подумала, насколько невозможно, например, было бы читать в электронном формате, скажем, «Мысли врасплох» Синявского. Всё, что должно листаться с возвратами и перепрыгиваньями, – это бумага.

Кстати, осознала, что в электронном формате мне очень неудобно читать Пруста.

Ну, а с Диминой книжкой ещё наложилось дополнительное неудобство – я читала её в режиме диалога с автором – иногда откликаясь и соглашаясь, а иногда активно не соглашаясь. Надо бы отчёркивать на полях, а полей-то нету.

«Желание быть городом (35 городов)» – о поездке по Италии осенью 2017-го года. Впрочем, это очень неточно – не о поездке, а о вставленности в ткань жизни вроде бы очерченного временными и пространственными границами опыта. О переживании этого опыта в контексте собственной жизни – до и после.

Подход к смыслу путешествий мне крайне близкий, – и при этом, читая, я часто не соглашалась – и это вполне понятно – когда вплетается в собственное существование что-то существующее помимо нас, возникают нестыковки. Мы по-разному делаем это что-то своим – присваиваем, или приручаем, пользуясь терминологией «Маленького принца», которого нынче только ленивые не ругают.

Дима свою книгу травелогом называет. Я это слово не выношу. Мне трудно объяснить (не пыталась проанализировать), почему часть иностранных слов, вошедших в русскую интеллектуальную речь за последние годы, мне неприятны – вот травелог, или гештальт. Я не поборник чистоты речи и очень легко вставляю в неё английские, или французские слова, но почему-то слово «гештальт» я вижу как эдакое кокетливое кружевце, и губки бантиком.

Мы с Димой пересеклись во многих городах, совпадая в пространстве, но не во времени. Но пространство – функция и времени, и человека, в этом пространстве оказавшегося, и ещё многого другого…

И в меня мои поездки вплавились, стали частью меня – некоторые из них. И самое интересное, читая «Желание быть городом», было в режиме внутреннего диалога с автором обсуждать те города, где мы оба наследили, или которые наследили в нас.

И тут, конечно, радуешься совпадениям, – ну, и ещё возвращаешь собственное, не забытое, конечно, но погребённое под растущими во времени грудами событий и несобытий, которые трудно разделить на культурные слои, и где чего только не найдёшь – там и разбитая случайно об асфальт во Флоренции бутылка кьянти, и заваленная наутро использованными презервативами засаленная площадка в той же Флоренции, где мы с Васькой ночевали в машине, и крики петухов, и лягушачье пенье.

Читая Димину книжку, мне много раз делалось стыдно – куда мне до Диминого знания живописи и прочего изобразительного искусства. И я подумала, что его книжка, если б бумажная, была бы очень кстати в поездке по Италии – читать «всухую» подробнейшие рассказы о вживании в картины и фрески всё ж – сухомятка.

Наверно, это вживание в живопись у меня работает в другой стране и в других веках – от Тройона до Сутина – и остановившись у какого-нибудь поваленного дерева, или глядя, как коровы из-под деревьев на закате выходят из лесу на опушку, – вот они, –третий этаж Эрмитажа, музей Орсэ.

В пустых залах музея в Перудже, где в дождливый день, мы, кажется, были только втроём, – основным для меня оказался не Перуджино, а ранние картины неизвестных авторов, где золотой фон звучит закатом за Медонским лесом. И в галерее Уфицци –заоконная дымка трогает меня сильней портретов.

Очень интересно, когда вдруг оказывается, что подготовленный Дима, знающий, где какая фреска, где какая картина висит, в музее, или в церкви, и невежественная я останавливались пригвождённые в одном и том же месте. В соборе Орвьето – у страшного суда на стене. Вот что я тогда записала: «Там фрески Луки Синьорелли. Нигде я не видела такого внимания к Страшному Суду, как в Орвьето. Он там предельно реалистический. В деталях. Скелеты гремят, обрастая мясом, – и став людьми, глядят с мольбой и ужасом. Некоторых берут на небо, на верхний уровень. Там, как обычно, не так уж интересно – ну, играют там на лютнях, поют – но разве ж так же это уютно, как в гостиной в доме Тимоти – так, кажется, думала про смерть тётя Эстер. А на нижний уровень, в ад, волокут грешников весьма довольные черти, как тот, который у Микельанджело в Сикстинской капелле вылитый Васька, – он там веслом грешников в жопу подталкивает чтоб они поторапливались. Васька всегда считал, что это занятие прямо для него.»

А у Димы об этих фресках целых полторы страницы. Я не могу выделить из его захлёбывающегося, кружащего текста кусок, чтоб процитировать

В Ареццо мы оба не могли оторваться от фрески Пьеро делла Франческа, где Константину в походном шатре во сне явился крест, и шатёр этот светится изнутри. Только у Димы эта фреска уже была любимой, а я про неё и не слышала пока не попала в Ареццо.

Я благодарна за тот толчок, который мне дала Димина книжка для собственной систематизации не то чтоб забытого, но задвинутого в долгий ящик.

И, конечно же, в «Желании быть городом» читается любовь к Прусту. Для меня всё не так однозначно, я не могу сказать даже, что я люблю Пруста – могу давиться целыми страницами, чтоб потом вдруг застыть и повторять про церковь в Бальбеке почти наизусть – или опосредованно через «что в мае, когда поездов расписанье Камышинской веткой читаешь в купе…»


Наверно, самое для меня захватывающее в Диминой книжке – дождь в Венеции, в аэропорту прибытия предощущение будущего – длиной не в те дни, что протянется этот отдельный кусок жизни, – чем-то другим, не днями, измеряемого будущего.

А ещё – встречи с давно надуманным – попадание, или непопадание в такт, даже иногда скука и разочарование, а когда повезёт – вдруг искра совпадения. И очень у него точное – иногда задним числом оказывается, что именно вот несовпавшее, с чем в настоящем времени не получилось, в результате – важней всего, и именно его ценишь, и лелеешь.

И рассказы про квартирные хозяев, и про магазин, где надо выбрать что-нибудь на пробу и не промахнуться. И тут же вплетается вариацией магазин в детстве, где на пробу что-то папа покупал. И сжимается горло.

Ну, и вот ещё что – режим диалога был настолько мощным, что всё время хотелось записать на полях свои города. Устроить им встречу с Димиными. На чьей территории? В моих городах меньше искусства – в них ободранный беззубый венецианец сел к нам за столик поговорить о том, как он был в русском плену, а хозяева траттории принесли нам кувшин молодого вина как две капли воды похожего на изабеллу… В моих городах в кафе по утрам пьют капучино, или кофе, смотрят по телевизору спорт, а по вечерам пьют разливное вино, или ликёр из бутылок, подвешенных за барной стойкой вниз головой, и режутся в карты.

Я в 79-ом году в Падуе толкаю почти вросшую в землю дверь – собственно про Джотто я, кроме имени, ничего, кажется, не знала, – и вот эта синева – и «в зобу дыханье спёрло» – башня Джотто, никто не называл её капеллой Скровеньи, и билетов туда не продавали. А в Равенне, уже в 21-ом веке, главным оказались не мозаики, а живые красные рыбки в полутьме в церкви Сан-Франческо…

А в фазу не только с музеем бывает, что не попадаешь, бывает и с пейзажем…

Совпали мы с Димой в определении искусства. По-моему определению, искусство – это попросту то, что сам автор искусством называет, соответственно, искусство подобно клубнике, или помидорам – бывает, как выражался в моём детстве старый очень дальний дядюшка – амахае, а бывает, – дрянь несъедобная.

Неудобство электронной книги – трудно пролистать и вытащить точную цитату – но Дима называет искусством то, что не сгодится на практическое.

Ну да, в сортире унитаз – предмет необходимый, а в музее на стенке – искусство.

И пожалуй, единственное, что мне в «Желании быть городом» очень чуждо – разговоры о бьеннале, о тех выставках современных художников, на которые Дима попал. Концептуальное искусство меня, как не занимало, так и не занимает. С моей точки зрения, с метафорой работают вовсе не те художники, которые об этом заявляют.

А ещё «Желание быть городом» это книга-диалог – и когда в диалог автора с самим собой врывается ещё и читатель – голосов становится не два, а три.

В самом конце книги Дима поместил список, чего он никогда не делал в Венеции.

Не кормил голубей и не фотографировался с ними
Не был на Мурано и Бурано, не посещал музеев стекла и кружев
Не покупал ни стекла, ни кружев
Не поднимался ни на одну из видовых кампанил
Не кидал монеток в фонтаны и в лагуну
Не читал книг без картинок
Не искал ресторанов Бродского
Не был в музее Гольдони
Не принимал ванну
Не купался на Лидо
Не смотрел кино
Не слушал гида
Не был во Флориане
Не был в Арсенале
Не был в Местре
Не ел мороженого
Не катался на гондолах
Не видел снега

Мы с ним совпадаем по всем пунктам, кроме трёх.

В прошлом веке я покупала в Венеции стекло. Я заходила к стеклодувам – задумчивые длинноволосые ребята сидели в глубине тёмных пещер, похожих на пещеры Алладина, и через трубочки выдували волшебных зверей, стеклянные цветы...

Я поднималась на самые разные верхотуры, откуда глядишь – на город, на лагуну, на крыши. И самое замечательное – было завтракать на крыше Сан Марко – привалившись к стенке, есть под солнышком бутерброды. Очень отчётливо это помню, и как у меня в тот день жутко болела голова, и я заедала бутербродом очередную таблетку.

Я была в Местре. Мы с моим американским мужем Джейком ночевали там одну ночь в гостинице, вернувшись из недельной поездки в Москву-Ленинград, куда меня пустили в 85-ом году после шестилетнего отсутствия – новоиспечённую американскую гражданку по фамилии McCabe.

Время бежит, несётся, меняется – не оно, конечно, – меняется мир. И я могу добавить беспроигрышно в список – чего не делал в Венеции Дима, а делала я: он ни разу не ночевал в спальнике на площади перед вокзалом в толпе других людей в спальниках, его не будила в 6 утра полиция, хлопая в ладоши и презрительно глядя – вставай, шантрапа, ща приедут настоящие люди, неча им дорогу застить… И не ночевал в спальнике на траве у воды неподалёку от via Garibaldi, куда поутру пришли собаки с хозяевами, – это главный венецианский выгул собак – собаки писали неподалёку, но не на мой спальник, – в спальник они пытались засунуть дружелюбные носы.

Нам, бумерам, и вправду в жизни повезло – мы застали несерьёзный весёлый не слишком комфортабельный ироничный мир…

Вечером лёжа в спальниках перед вокзалом Санта-Лючия мы с голодноватой завистью принюхивались к запаху овсянки, которую варили на туристском примусе расположившиеся неподалёку немцы.

(no subject)

Увидев в «Изоизоляции» портрет джентльмена, достоверно воспроизведённый фотографией собаки в соответствующем головном уборе, я задумчиво сказала лежащей под обеденным столом Тане : «А ведь неплохо бы и тебя кем-нибудь нарядить и изобразить придворный портрет. Я думаю, портрет какой-нибудь герцогини был бы к месту. Вот причешем уши…»

И не в первый раз подумала : «Вселенная спит, положив на лапу с клещами звёзд огромное ухо.»… «Будьте добры, причешите мне уши».

Эдакая здоровенная немного шелудивая разлапая дворняга – одно ухо вверх, другое по Васькиному выражению «фонтанчиком» – вверх, а в серединке загибается и вниз падает.

Фокстерьер Васька, собака ростом небольшая, но по нраву ещё поискать равных, ­ ­– чувствовал сродство и легко пропускал мимо ушей всякую и всяческую советскость…


(no subject)

Анна Парчинская lilac2012 размещает в своём жж репродукции. Выбирает какого-нибудь художника, разыскивает в сети хорошие репродукции (очень непростое дело) и пытается разносторонне его показать.

Сейчас у неё идёт серия Моне - моего любимого художника всех времён и народов, человека, которому я завидую - каждый день выходить из дому с этюдником и любить окружающий мир - вот это жизнь!

В общем, очень её жж рекомендую. Я иногда пытаюсь репродукцию какую-нибудь найти - это работа, и когда на блюдце с голубой каёмкой тебе приносят - чудесное начало дня!

МОНЕ

(no subject)

Вот опять средневековый календарь, опять хлопаются оземь жёлуди, а не повезёт, так и по темечку хлопнут. Один жёлудь перед самым носом ударился и подскочил вверх мячиком.

Каштаны мягко падают, в зелёных коробочках. Уже на земле из них выкатываются.

Странно, что нет картины «собиратели каштанов». Коричневые блестящие каштанчики валяются на влажной земле, слегка попачканные недавним дождём. К ним нагибаются женщины в коричневых юбках, с увесистыми задами – из «едоков картофеля» женщины. Вся картина в шоколадных и тёмно-зелёных тонах.

Когда я иду по лесу через всё это шуршанье – желудёвое, каштановое, я – да, просто когда в окно смотрю на пёстрый лес за домами, думаю – вот ведь всё ж – живу в картине, подвижной, меняющейся – вот замшелый ствол почти перегородил дорогу, а вот и густой ежевичник, и ежевика по осени зацвела.

И привычно-всегда – идти б да идти – через лес и дол, к морю, через холмы и горы – идти да идти – с ослом, котом, петухом и всеми моими собаками.

И куда прийти? В замок, где у чудища в саду аленький цветочек? В дом людоеда с картинки в «Волшебнике изумрудного города», с той, где он в кастрюле на голове?

А зимой на закате сияет церковный шпиль в альпийской деревушке на склоне. Падают осенью каштаны, весной ослепительно цветут сливы. И море – от слова всегда – шлёпает о берег – время-время-время…

(no subject)

Я сегодня достала из почтового ящика посылочный мягкий свёрточек. Написано на нём было по-английски, но без обратного адреса. И развернула свёрток, недоумевая, - там оказалась футболка.

Когда Бегемот на неё поглядел, он сказал крайне опасное: "ты ж всё равно не умеешь правильно кричать". Я думаю, что если научусь (постараюсь, уроки, может, возьму). мало ему не покажется!

Кто-кто-кто прислал мне этот дивный предмет? Отзовитесь!

Я в нём сегодня уже на собрании посидела, специально комп повернула, чтоб все могли насладиться лицезрением такой красоты!

20200723_170124 osel

(no subject)

#Париж #Васькиныстихи

Народу в городе не много – не мало – правильно.

Идёшь вот по Бюси, или по Сен-Мишелю – и в любимых кафе есть места. И не тесно! Не впритык. И столики отгрызли куски тротуаров – выплеснулись на улицы.

И машин тоже не много – не мало – не редкие звери, и не идут потоком – и есть чем дышать на перпендикулярной реке улице Bonaparte.

Не жарко и не холодно – солнце припекает, а ветерок холодный по спине.

Синим воздушным шариком – летний Париж. И кое-где шуршат под ногами сухие платановые листья, – чтоб memento mori, чтоб не расслаблялись.

Фонтан у Сен-Сюльписа низвергается сверкающими водопадами.

А в Нотр-Дам начались работы, и уже точно решено, что шпиль будет прежний. Стали пускать к ней на площадь, и там под носом у зелёного дяди – Шарлеманя – Карла нашего великого – выставка детских рисунков, посвящённых пожару. От четырёх до шестнадцати лет участникам. В основном, французские дети, но не только. Каждый автор назван по имени без фамилии, и сказано, откуда он. Есть какой-то парижский Vadim – небось, русского происхождения. И есть девочка из городка, название которого начинается с Pleu – значит, городок бретонский. И нарисовала она не Нотр-Дам, а типичную бретонскую церковь.

И в музее Орсэ – народу не много, не мало – так что к каждой картине можно подойти, и глядя на людей, испытываешь приятное чувство некоторой общности – как же хорошо ходить среди картин. И можно выбрать, что именно ты бы повесил у себя дома – маковое поле, Сену в Ветёе, а может быть, вокзал – рельсы блестят, паровоз дымом по-драконски пышет. А может, лодки не песке у крадущегося моря? Это если Моне. Но зелёный плывущий несфокусированный пейзаж Ренуара тоже можно. Да и от подсолнухов ван-гоговских не откажусь! А коровы – коровы – истинные музы барбизонцев – особенно Тройона.

Сидишь себе на скамеечке – оглядываешь окрестности – вот пруд – близнец эрмитажного. Идёшь из зала в зал, по дороге в окна заглядываешь – на дальнем холме сахарная Сакре-Кёр, а руку протяни – стеклянный Большой Дворец, колесо обозрения в Тюильри.

Когда, выйдя из Орсэ, мы уселись пить пиво на задворках Сен-Жермена, на тихой улочке – за столиком неподалёку оказались мужики, один усатый, другой нет, пришедшие туда из Сезанна – с той картины, где в карты режутся.

И Васькин стих медленно поворачивался, и пролетел пушистый одуванчиковый парашютик, но схватить мне его не удалось, – дразня, взмыл он вверх и дальше над улицей полетел...

***
Париж не бывает без парижан.
Петербург, или Рим
Можно увидеть торжественно пустыми,
Неважно, асфальт на площадях,
Или они заросли травой...

Есть ещё древние города,
Что на ночь даже меняют имя,
Но Париж и на миг не станет Лютецией,
Хоть волком вой!

Может он – населённей других, –
Без людей и минуты не обойдётся?
Да что там! – Не обойтись ему без сорок и собак...
Даже питерские сады можно вырезать из города
И рассматривать отдельно,
Как в телескопе, или в глубине колодца,
А здесь – ничто и ни от чего не оторвётся никак!

Многие города хочется увидеть пустыми,
Ну, хоть для разнообразия,
А с Парижем этого не случается никогда.
Потому что канун праздника всегда важней самого праздника:
За столиками тут сидят на улицах хоть в жару, хоть в холода.

Все – зрители. Все и всегда ожидают
Уличного внезапного действа. Недаром
Спектакль без начал, без концов идёт и идёт...
Смена картин бесконечна –
По проезжей, или по тротуарам
Хоть клошар, хоть ролс-ройс,
Хоть целующаяся пара,
Хоть букинист, или цирковой ослик –
Кто-нибудь да пройдёт!

Вот и Карл Великий верхом. Два рыцаря пеших рядом -
Оливье с секирой и Роланд с мечом по имени Дюрандаль...
Весенние, ещё медные, тополя кажутся вечным садом,
А минутность бумажных корабликов Сена уносит вдаль...

Кто-то встаёт, кто-то садится... Столики не пустуют,
С каждым мигом сменяют зрителей и набережная, и бульвар.
И беспрестанным припевом стукаются о мостовую
Эхом у каждого кафе: « Бонсуар», « Бонсуар»...

Да, если постараться, можно увидеть пустыми,
Величественными силуэтами многие города,
Даже такие, которые втайне на ночь сменяют имя,
Только с Парижем этого не случается никогда.