Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

(no subject)

Отличное сейчас время, чтоб прочесть-перечесть-посмотреть-пересмотреть что-нибудь длинное важное, что давно отложил в долгий ящик с пометкой – обязательно достать-вернуться (когда будет время).

Времени как раз решительно нет – мелькают дни – и перестать бумкать и немного сосредоточиться, как всегда, нелегко, но – вслед за моим любимым героем всех времён и народов Винни-Пухом, – надо стараться.

У смотренья/пересматриванья одно важное достоинство – это коллективное действо.

Вот мы и смотрим «Подстрочник» – не оторваться точно так же, как было когда-то в первый раз.

Мы очень расстраивались, когда впервые его смотрели, что уже тогда умерли наши на поколение старшие друзья, которые в Париже наверняка пересеклись с Лилей Маркович и её мамой, должны были знать про театр «Петрушка»... Это всегдашнее мучительное – мог узнать-услышать – но не спросил...

А в этот раз мне страшно захотелось услышать это время от Лилиной мамы, от поколения «бабушек»... Лиля Маркович так же как и все мы – не расспросила родителей, и я вот сейчас обратила внимание на то, сколько для неё белых пятен... Что думали её папа с мамой, чем руководствовались, она, на самом деле, не знает... Только может предполагать. Вот её мама из вполне благополучной французской жизни решает вернуться в Москву с девочкой-подростком. Что она знает и понимает про Москву? Вот на границе они выходят из поезда в зал ожидания, потом на вокзальную площадь, и девочка в ужасе от лежащих вповалку нищих людей говорит: «Мама, поехали обратно в Париж». А мама отвечает: «Всё, нет пути назад». Что думает и знает мама, чего боится? Как она приняла решение вернуться?

Так получилось, что среди людей, которых я знала лично, были те, кого родители, вернувшись в тридцатые, привезли в СССР... И те, чьи родители, эмигрировав в начале двадцатого века, растили детей французами. И те, кого растили русскими, с пеплом Клааса, не собираясь возвращаться, пока есть советская власть...

Ну, а дальше двадцатый век – всей мощью, всеми колёсами, всеми гусеницами и... всем расцветом... Мне кажется, что те, кого я знаю, кто выжил... – и там, и тут прожиты богатые осмысленные жизни... И я не уверена, что кто-нибудь хотел бы обменять свою жизнь на другую, с другим жизнеобразующим решением...

По следам летней выставки

В конце воcьмидесятых была в Париже выставка Эрика Булатова, в центре Помпиду. Висела там, в частности, картина, – белыми буквами на красном фоне «Слава КПСС».

И вот как-то раз обсуждали мы эту картину с Оскаром Рабиным. И сказал Рабин, что за счёт того, что она висит в центре Помпиду, эта картина из транспаранта превращается в произведение искусства, потому что оказывается окружена кавычками.

Ну, вот унитаз в сортире – предмет утилитарный, а в музее – произведение искусства.

Я не скрывала моё отсутствие со-причастности-со-чувствия к концептуальному искусству, а Рабин защищал товарищей по цеху.

Тогда же примерно были в моде Комар с Меламидом. Одна из их картин называется «Сталин и музы». Что на ней изображено, я уже не помню, а помню картину, где Сталин в пионерском галстуке дует в пионерский горн. Тоже кавычки. И столь же мне неинтересные, одномерные.

***
Этим летом в Большом Двонце была выставка под названием « Le rouge ». На меня она произвела огромное впечатление, а некоторые из людей, которым я посоветовала на неё сходить, недовольно плечами пожали, посетив её. И вправду, произведений искусства было там чрезвычайно мало – «Комиссар» Кустодиева – идущий со знаменем по рабоче-крестьянским головам – но не яростно, не злобно – большевик с лицом Иванушки дурачка ; несколько полотен Петрова-Водкина. А ещё чудесная картина Дейнеки, где огромная голая девушка, а вдали маленькие коровки на зелёной траве. Очень жизнерадостная картина.

Были на этой выставке куски фильмов, художественных и документальных, фотографии, артефакты.

История СССР – от 17-года до смерти Сталина.

Предвоенное отозвалось во мне смесью ужаса и умиления. И конечно же, по Бахтину – освобождающий смех.

Ну что скажешь, глядя на окна Роста, где зубастый буржуй ухмыляется радостно, если узнаёт, что советский человек лентяй и прогульщик, и горестно плачет, когда слышит про ударный труд!

И что скажешь, глядя на киноленту о жизни коммуны, где в 6 утра звенят будильники, молодые комсомольцы и комсомолки дружно застилают кровати, а потом девушка, скажем, Маша или Катя, вытаскивает себе одежду из общественного шкафа, приглядывая на глазок нужный размер. И наконец уезжает на работу, взяв у старосты немного денег – на бумажке всё расписано – 3 копейки на трамвай, 10 на яблоко...

Или сценарий про комсомолку Мину Блюм, выбиравшую себе мужа по науке (видимо, по генетике, ещё не ставшей в двадцатые годы продажной девкой империализма) – чтоб родить идеального строителя коммунизма.

А наивная радость физкультурных парадов? Всей земли одна шестая – то ли огромный детсад, то ли сумасшедший дом: бассейн построили, и даже воду обещают пустить послезавтра.

Но возвращаясь к кавычкам – их поставило время, и вся эта выставка закавычена им, его маховиками. И палачи, и жертвы, – умерли... И зачастую чистая случайность, кто жертва, а кто палач.

***
Послевоенные залы – чистый Комар с Меламидом.

Зачем рисовать картину «Сталин и музы», когда существуют огромные полотна – «Сталин и Молотов у постели больного Горького», «Сталин у гроба Горького», и наверняка такими полотнами можно легко заполнить с десяток залов. Тщательно выписаны цветы у гроба, кресла, портреты, золотые рамы – куда до этих картин Сталину с музами.

И куски фильмов, которые точно шли в моём детстве, но только эти, показанные на выставке куски, в моём детстве были вырезаны.

До того, как поставить «Обыкновенный фашизм», Ромм, Михаил Ильич, поставил и «Ленина в октябре», и «Ленина в 18-ом году», и ещё каких-то «Лениных». В одном из этих «Лениных» к Ильичу в Разлив, в шалаш, где он втайне готовит революцию, приезжает гонец – и Владимир Ильич расспрашивает его о том, как там дело идёт, а узнав, что руководит делом подготовки восстания Сталин, произносит, картавя, что теперь-то он спокоен, раз Сталин у кормила. Узнав у гонца, что всякие глупости болтают Каменев с Зиновьевым, сообщает гонцу и зрителям, что «услужливый дурак опаснее врага».

В другом «Ленине» красавец-грузин приезжает в Смольный, заходит к Ленину в кабинет, но Владимир Ильич уснул за трудами, прямо за столом, – ведь даже сверхчеловекам нужен сон – и маленькая девочка, которая откуда-то в кабинете взялась (наверно, если фильм целиком посмотреть, станет понятно, что она там делает), громким шёпотом велит молодому красавцу не шуметь – Ленин спит.

С минуту Сталин смотрит на спящего Ленина с всепоглощающей нежностью, – но тут вождь мирового пролетариата просыпается – они обнимаются как любовники после разлуки, и Ленин восторженно кричит: «Надя, Сталин приехал!!!». Но маленькая девочка строго указывает: «Надежда Константиновна ушла на работу».

Михаил Ильич Ромм, но сцена вполне достойна Даниила Ивановича Хармса.

И никогда нам не узнать, что же Ромм думал, это снимая... А И Бэ сидели на трубе, А упало, Бэ пропало, кто остался на трубе?

(no subject)

На этой неделе по France culture тема ежеутренней передачи « Fabrique de l’histoire » – история Бретани.

Только что вышел коллективный сборник статей  под руководством историка – по происхождению бретонца, который сегодня открыл бал.

Он с удовольствием порассуждал про то, что Бретань не стала отдельной страной, такой, как Португалия, или, скажем, Швеция, исключительно потому, что больно уж сильная и богатая у Бретани была соседка.

Ну, и разговоры перемежались музыкой – в частности из радиоархивов тридцатых годов извлекли сладкую песню вот с таким вот припевом:

Oh qu'elle est belle ma Bretagne
Sous son ciel gris il faut la voir
Elle est plus belle que l'Espagne
Qui ne s'éveille que le soir
Elle est plus belle que Venise
Qui mire son front dans les eaux
Ah qu'il est doux de sentir la brise
Qui vient du large avec les flots
La brise
Qui vient du large avec les flots

(no subject)

Вчера в автобусе я, глядя в окно, в ещё очень тёплый сентябрь, проезжая мимо зарастивших середину дороги красных роз, мимо железных ворот, за которыми слегка обветшалый дом, а на воротах написано «липы», и в самом деле липы две – не то чтоб уж особо большие, – пока всё это городское пригородное мимо меня запинаясь бежало, – я слушала радио – началась моя любимая передача fabrique de l’histoire – неделя у них посвящена героям и героизму – и в частности тому, какие разные представления о героизме в разные времена.

Тому, как вместо «одним махом семерых убивахам» героями стали борцы за права человека, или люди едущие чёрт те куда лечить и учить. И как в школе, где раньше очень много времени разговаривали про всяких там людовиков и роландов сейчас скорей рассказывают про обычных людей, про «народ».

В эту передачу был приглашён автор недавно вышедшего романа (имени его я не запомнила, но найду в сети, потому что сюжет мне показался интересным). Роман об отце и сыне. Отец – рабочий, коммунист, был в Сопротивлении, и пропитан догматами классовой борьбы. Сына он назвал Тристаном в честь рыцаря Тристана. И хотел вырастить из него героя. В воспитательных целях он в детстве отправил сына заниматься боксом.

Не буду пересказывать сюжет нечитанного пока что романа. Видимо, он в значительной степени о том, как времена меняются. Как героизм гибели за идею сменяется «героизмом» повседневной жизни.

Сын стал учителем истории.

Героическое прошлое отца оказалось не то чтоб сомнительным, а просто не таким однозначно простым.

В жизни и отца, и сына есть поступки и постыдные и героические...

Но я, собственно, не про роман – перед тем, как начался разговор с писателем, как нередко бывает в этой передаче, нам дали музыкальное вступление – и вдруг я услышала

Удар, удар... Ещё удар...
Опять удар — и вот
Борис Буткеев (Краснодар)
Проводит апперкот.

........

Неправда, будто бы к концу
Я силы берегу, —
Бить человека по лицу
Я с детства не могу.

От начала до конца.

Потом рассказали, о чём песня...

Мимо кустов роз, мимо пригородных домиков с садиками в теплом сентябе – Высоцкий...

(no subject)

Когда я сегодня плавала три часа и три четверти – вдоль берега через череду бухт к дальнему камню, который на карте называется островом, потом обратно, с заплывом на отстоящее от берега нагромождение камней, потом на дальнюю мель возле самого фарватера, где снуют моторки, я вспоминала сказки, где королю какая-нибудь фея сообщает, встретив его на охоте, что дома ждёт его важная новость.

Кажется, я впервые поняла их смысл. Уйдя на охоту, сказочный король ломал течение времени. На охоте он мог провести день, а дома, чёрт его знает, сколько дней прошло.
Так вот и плывёшь – и время течёт медленно, линейно, а что там дома, пока ты плавал? Век прошёл, месяц?

А может, вообще времени нет, где нас нет?

Плывёшь еле шевеля ластами над синей стеклянной бездонной глубиной, плывёшь над розовой скалой, стараясь не лечь пузом на мель, не исцарапаться.

Плывёшь над песком, где скользят маленькие камбалы. И вдруг из-за камня, из щели – осьминожище – не огромный – не маленький, плывёт, вытянув щупальца. Устроился на камне – распластался зелёный. И не так уж глубоко. Удалось нырнуть нос к носу – разглядеть его жёлтые глаза. Ося, Осенька! Вблизи он оказался синий. Сверху зелёный, а как поднырнёшь, сверкающий синий.

Впервые в жизни мне удалось пожать осьминожью лапу. Наощупь она как резиновая присоска. Хорошая такая лапа.

***
А в Йере на базаре, рядом с баклажанами всех цветов и помидорами всех размеров, рядом с продавцами, попивающими кофе, – кто-нибудь с подносом бежит в ближайшее кафе, и обносит чашечками коллег, – рядом с захлестнувшими улицу столиками, мужик на аккордеоне, как каждую субботу, наигрывает слегка фальшиво – давнее общее всехнее – живём-хлеб жуём – вон сколько багетов тащит народ из булочной…

***
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке – Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

(no subject)

По France Culture, в «ткани истории», неделя, посвящённая итальянской диаспоре.

В понедельник двое историков, французский и итальянский, с удовольствием беседовали о том, как во Францию отправился Леонардо – к Франциску первому. Ровно 500 лет назад.

Ранней весной он верхом на муле пробирался через Альпы и вёз с собой три картины в котомке – одна из них «Мона Лиза»...
Тут я отвлеклась на собственный фильм – крутые дороги, снега тают, наверняка мулу приходится мочить копытца, переходя через ручьи, по весне превратившиеся в речки. Вечерами уже довольно светло. Холодает на закате. Потом какая-нибудь харчевня, мул понурился, чтоб показать, что утомился, нечего ослов гонять! Ушами шевелит огромными...

Итальянец, профессор из Феррары, говорил на отличнейшем французском, но с такими итальянскими интонациями, что если слушать издали, не слыша слов, а только мелодику речи, то услышишь итальянский.

Включилась я опять, когда историки стали обсуждать, что в 16-ом веке французы думали об итальянцах, а что итальянцы о французах.

Сифилис: французская болезнь. Но, конечно же, не во Франции – всякому было понятно во Франции, что болезнь это итальянская!

Итальянцы – содомиты! Французы – грязнули вонючие!

И тут французский историк задумчиво сказал: дык ведь где французы с итальянцами встречались – в основном, в битвах всяких, армия приходила в гости... И можно ведь понять, что солдаты после битвы не принимали душ...

А во вторник совсем о другом речь пошла. В городке Сен-Кло в ЮрЕ треть населения итальянцы. По большей части приехали они в тридцатые годы – работать на трубочной фабрике и на ювелирной фабрике, и дорогу строить в Швейцарию.

Как когда-то в Провиденс поехали люди из Гомеля, потому что туда отправился дядя Миша, так и в ЮрЕ случайно оказался какой-нибудь дядя Джованни, а за ним и другие потянулись.

И опять через Альпы, чтоб потом оказаться в городке, окружённом невысокими горками ЮрЫ, зимой заснеженном по уши. А часть итальянцев, осевших в Сен-Кло, из Пульи – там-то уж снега нет.

Журналистка беседовала с детьми и внуками тех итальянцев...

Одна женщина – писательница – написала роман о своём семействе.

Её дед ушёл от Муссолини. Он пас коров в долине Аосты. Говорили они там на патуа, который внучка называет почти французским. Потом при Муссолини на этом патуа говорить запретили, и кроме того, надо было обзавестись какой-то специальной карточкой, как-то приписывающей людей к месту жительства, а дед не захотел. Потом был коровий мор, и умерли чужие коровы, которых дед тогда пас. И в результате всех этих несчастий он зимой ушёл пешком во Францию, оставив жену с восемью детьми дома до весны. Весной и их забрал.

Работал на строительстве. И когда жизнь стала налаживаться, уже и на новом месте привыкли, и дети в школу ходили,– и тут он однажды переходил котлован по сходням, и упал, и сломал спину... Погиб.

К счастью, в 36-ом году народный фронт не только обязательные отпуска ввёл, но и allocation familiale, – пособия разного типа. И бабушка таким образом сумела вырастить детей, по миру не пошли...

Васька, любивший историю – крупными мазками событий, всегда со мной не соглашался, когда я говорила, что единственная задевающая меня история – это истории из жизни людей, когда вдруг смотришь в чужое окно, а за ним... Хоть заснеженные Альпы, хоть лампа на столе.

Поэтому я люблю романы. И рассказы. И в «Маятнике Фуко» для меня главное – Бельбо-мальчик во время войны, которому очень хочется золотую трубу.

(no subject)

В честь восьмого марта решила я узнать, кто же его придумал, – Розочка ли наша Люксембург, Кларочка ли наша Цеткин.

Не, на самом деле не совсем так дело было – просто в автобусе месяца полтора назад я слушала ежеутреннюю «ткань истории» – а это была радионеделя, в которую некоторая часть передач “France cul” была посвящена подготовке к репетиции выпускных школьных экзаменов – к bac blanc.

На “fabrique de l'histoire” готовили к экзамену по истории. Это было устроено следующим образом: четыре дня подряд в передачу приглашали учителей вместе с несколькими представителями их выпускного класса и обсуждали какой-нибудь экзаменационный исторический вопрос. Естественно, учителя и классы каждый день были разные. Вопросы обсуждались из новой истории, и каждый раз обсуждение было построено по одному и тому же принципу: выбирали какого-то центрального персонажа, и события, или идеи рассматривали в связи с его жизнью и судьбой. В этом году в программу ввели новый экзаменационный вопрос, – кстати, любопытно, что не для гуманитарных, а для научных классов – история немецкого профсоюзного движения. В передаче, посвящённой этому вопросу, считающемуся сложным, героиней выбрали Розу Люксембург.

Давненько я не слышала знакомых имён – Каутский, Бернштейн...

Надо сказать, что про Розу я практически ничего не знала – даже не знала, что она по происхождению варшавская еврейка, и как множество евреев из российской империи, уехала учиться за границу, в Швейцарию.

А тут я узнала, что бОльшая часть девчонок, которые обучались в Швейцарии в университетах, как раз и были еврейки из России и Польши – надо полагать, что хорошие швейцарские девочки того времени сидели дома, рожали детей и шустрили по хозяйству.

Роза по передаче вышла удивительно привлекательной – умница, не фанатичка ни разу, Ленина, надо сказать, не одобряла – говорила, что свобода и выборы – для всех, а не для сторонников собственной партии, и демократический централизм ей тоже решительно не нравился, да и рабочим не оружие по её мнению надо было раздавать, а повышать их культурный уровень.

И вот залезла я в википедию вчера – а там, во французской, огромная про Розу статья – с большой симпатией и уважением написанная.

Про восьмое марта же толком неизвестно, кто его придумал, но фотографию Розы и Клары вместе я на одном феминистическом сайте, обсуждавшем происхождение сего праздника, я видела, хотя, может, и не от них он родился, а от какой-то нью-йоркской забастовки.

Ещё из Википедии я узнала, что несколько лет длилась связь Розы и одного из сыновей Клары Цеткин – звали его Костя, и был он моложе Розы на 15 лет...
...
Я всегда грустно считала, что родись я в конце позапрошлого века, быть бы мне в большевиках, или в левых эсерах, вряд ли хватило бы у меня ума, чтоб оказаться в меньшевиках... А почитав и послушав про Розу, я сообразила, что обдумывая, какие ужасы со мной приключились бы, кабы я родилась в бабушковом поколении, я упустила из виду ещё одну психологическую возможность – эмиграция, учёба за границей... В политику, думаю, всё равно затянуло б – как без этого... Но насколько ж такой вариант лучше!