?

Log in

No account? Create an account
Из колодца
летопись
mbla — история — LiveJournal 
В конце воcьмидесятых была в Париже выставка Эрика Булатова, в центре Помпиду. Висела там, в частности, картина, – белыми буквами на красном фоне «Слава КПСС».

И вот как-то раз обсуждали мы эту картину с Оскаром Рабиным. И сказал Рабин, что за счёт того, что она висит в центре Помпиду, эта картина из транспаранта превращается в произведение искусства, потому что оказывается окружена кавычками.

Ну, вот унитаз в сортире – предмет утилитарный, а в музее – произведение искусства.

Я не скрывала моё отсутствие со-причастности-со-чувствия к концептуальному искусству, а Рабин защищал товарищей по цеху.

Тогда же примерно были в моде Комар с Меламидом. Одна из их картин называется «Сталин и музы». Что на ней изображено, я уже не помню, а помню картину, где Сталин в пионерском галстуке дует в пионерский горн. Тоже кавычки. И столь же мне неинтересные, одномерные.

***
Этим летом в Большом Двонце была выставка под названием « Le rouge ». На меня она произвела огромное впечатление, а некоторые из людей, которым я посоветовала на неё сходить, недовольно плечами пожали, посетив её. И вправду, произведений искусства было там чрезвычайно мало – «Комиссар» Кустодиева – идущий со знаменем по рабоче-крестьянским головам – но не яростно, не злобно – большевик с лицом Иванушки дурачка ; несколько полотен Петрова-Водкина. А ещё чудесная картина Дейнеки, где огромная голая девушка, а вдали маленькие коровки на зелёной траве. Очень жизнерадостная картина.

Были на этой выставке куски фильмов, художественных и документальных, фотографии, артефакты.

История СССР – от 17-года до смерти Сталина.

Предвоенное отозвалось во мне смесью ужаса и умиления. И конечно же, по Бахтину – освобождающий смех.

Ну что скажешь, глядя на окна Роста, где зубастый буржуй ухмыляется радостно, если узнаёт, что советский человек лентяй и прогульщик, и горестно плачет, когда слышит про ударный труд!

И что скажешь, глядя на киноленту о жизни коммуны, где в 6 утра звенят будильники, молодые комсомольцы и комсомолки дружно застилают кровати, а потом девушка, скажем, Маша или Катя, вытаскивает себе одежду из общественного шкафа, приглядывая на глазок нужный размер. И наконец уезжает на работу, взяв у старосты немного денег – на бумажке всё расписано – 3 копейки на трамвай, 10 на яблоко...

Или сценарий про комсомолку Мину Блюм, выбиравшую себе мужа по науке (видимо, по генетике, ещё не ставшей в двадцатые годы продажной девкой империализма) – чтоб родить идеального строителя коммунизма.

А наивная радость физкультурных парадов? Всей земли одна шестая – то ли огромный детсад, то ли сумасшедший дом: бассейн построили, и даже воду обещают пустить послезавтра.

Но возвращаясь к кавычкам – их поставило время, и вся эта выставка закавычена им, его маховиками. И палачи, и жертвы, – умерли... И зачастую чистая случайность, кто жертва, а кто палач.

***
Послевоенные залы – чистый Комар с Меламидом.

Зачем рисовать картину «Сталин и музы», когда существуют огромные полотна – «Сталин и Молотов у постели больного Горького», «Сталин у гроба Горького», и наверняка такими полотнами можно легко заполнить с десяток залов. Тщательно выписаны цветы у гроба, кресла, портреты, золотые рамы – куда до этих картин Сталину с музами.

И куски фильмов, которые точно шли в моём детстве, но только эти, показанные на выставке куски, в моём детстве были вырезаны.

До того, как поставить «Обыкновенный фашизм», Ромм, Михаил Ильич, поставил и «Ленина в октябре», и «Ленина в 18-ом году», и ещё каких-то «Лениных». В одном из этих «Лениных» к Ильичу в Разлив, в шалаш, где он втайне готовит революцию, приезжает гонец – и Владимир Ильич расспрашивает его о том, как там дело идёт, а узнав, что руководит делом подготовки восстания Сталин, произносит, картавя, что теперь-то он спокоен, раз Сталин у кормила. Узнав у гонца, что всякие глупости болтают Каменев с Зиновьевым, сообщает гонцу и зрителям, что «услужливый дурак опаснее врага».

В другом «Ленине» красавец-грузин приезжает в Смольный, заходит к Ленину в кабинет, но Владимир Ильич уснул за трудами, прямо за столом, – ведь даже сверхчеловекам нужен сон – и маленькая девочка, которая откуда-то в кабинете взялась (наверно, если фильм целиком посмотреть, станет понятно, что она там делает), громким шёпотом велит молодому красавцу не шуметь – Ленин спит.

С минуту Сталин смотрит на спящего Ленина с всепоглощающей нежностью, – но тут вождь мирового пролетариата просыпается – они обнимаются как любовники после разлуки, и Ленин восторженно кричит: «Надя, Сталин приехал!!!». Но маленькая девочка строго указывает: «Надежда Константиновна ушла на работу».

Михаил Ильич Ромм, но сцена вполне достойна Даниила Ивановича Хармса.

И никогда нам не узнать, что же Ромм думал, это снимая... А И Бэ сидели на трубе, А упало, Бэ пропало, кто остался на трубе?
Посмотрели мы с Бегемотом «Цену» по пьесе Артура Миллера – последний снятый в Союзе фильм Калика.

Хороший фильм. Наверно, не совсем самостоятельный – он очень стилистически похож на американское хорошее кино – на Элиа Казана, например.

Сначала я слегка остолбенела – ну да, «Цена», – пьеса, действие происходит в четырёх стенах, но тем не менее в фильме за окном настоящий Нью-Йорк, а иногда и уличные городские кадры мелькают.
Каким образом мог советский режиссёр снять Нью-Йорк в 69-ом году? И речь героев страшно удивляла – казалось, ну, быть не может, что фильм снят по-русски – вся стилистика речи американская. Потом сообразила – Нью-Йорк – наверняка кадры кинохроники, которую Калик вставил в фильм, а организация пространства, жесты, интонации – да, ведь это из «Трамвая Желание».

Показали «Цену» впервые в 89-ом. Википедия утверждает, что фильм положили на полку, потому что Калик уехал в Израиль, но я убеждена, что такого кино советскому человеку всяко бы не показали.

Там всего-то 4 роли: полицейский Виктор, его жена Эстер, его брат Уолтер и старый еврей по фамилии Соломон – оценщик мебели.

В СССР того времени слово «еврей» было, пожалуй, табу, его не произносили вслух, его не было в книгах, разве что у Бабеля. Вроде как что-то непристойное в этом слове было.

А оценщик Соломон – старик-еврей, когда-то приехавший в Америку из России, – с интонациями и повадками того типа, который сейчас почти повывелся. Я даже подумала, не из театра ли Михоэлса Калик взял старого актёра – кого-нибудь выжившего... Но нет – оказывается, Свердлин вполне известный советский актёр, и к Михоэлсу никакого отношения не имеет. В 69-ом году он умер, и «Цена» снята в 69-ом.

Ещё одна причина, по которой в СССР фильма бы не показали, – Миллер в том же самом 69-ом выпустил эссе о Советском Союзе – после того, как он его объехал в 67-ом. После этого эссе пьесы Миллера запретили в СССР. А уж когда в качестве председателя Пен-клуба Миллер начал подписывать письма в защиту диссидентов, он стал одним из важным врагов.
А в 68-ом «Цену» поставил Товстоногов (как только перевести Константин Симонов со своим сыном успели?).

Когда-то для меня театр был невероятно важен, это теперь я его совсем разлюбила, а в школе – из самого главного было. Мама, благодаря тому, что работала бухгалтером в Мариинке, раздобывала билеты. А в Москве, куда я вечно на каникулы ездила, мы билетики стреляли...

Главным театром был Товстоноговский БДТ, а главными спектаклями «Цена», «Генрих IV», «Традиционный сбор»...

Сколько ж мне было лет, когда я «Цену» видела, – 14, 15?

Гугл в помощь – и вот что я нашла в мемуарах Юрского:

«В 68-м первой постановкой БДТ после вхождения танков в Прагу была "Цена" Артура Миллера в переводе с английского Константина Симонова и его сына Алексея Симонова. Поставила спектакль Роза Сирота, Царствие ей Небесное. Играли мы вчетвером: Валентина Ковель (Ц.Н.!), Вадим Медведев (Ц.Н.!), Владислав Стржельчик (Ц.Н.!) и я. Спектакль был показан 1 октября и сразу запрещен. Миллер (председатель ПЕН-клуба) высказался по поводу вторжения наших войск в Чехословакию, и его имя сразу попало в черный список. Раз в две недели мы играли тайно - под видом просмотра, не продавая билетов. Зал был переполнен каждый раз. Товстоногов пытался воздействовать на вершителей судеб, но власти были непреклонны. Им говорили: это, поверьте, о простом американце, который сохранил честь среди торгашеского общества. А они отвечали: а это, видите ли, не имеет значения, фамилия врага Советского Союза - господина А. Миллера - на афише не появится.
Но тут включилась тяжелая артиллерия - влиятельный, дипломатичный, могущественный Константин Симонов. Весы начали колебаться. А мы всё играли тайно, раз в две недели, чтоб спектакль не умер. А публика все ходила. И слухи о спектакле волнами расходились по всему городу и далее - в столицу. Это, кстати, типичный пример того, как во времена социализма запрет заменял все виды рекламы. Это было посильнее нынешних зазывных телероликов и ярких журнальных обложек. Народ доверял властям, доверял полностью их вкусу. Народ знал: плохое, всякую муру не запретят. Если они запретили - значит, дело стоящее, значит, хорошее. Они не ошибаются.
Поэтому когда наконец появилась афиша и на 10 декабря была назначена премьера... О-о! В нашем огромном зале кого только не было!....»


Я с детства не пересматривала «Цены» и никогда не читала её глазами... Но помнила. Только, оказывается, не всё. Даже отчасти на себя примеряла – в минуты, когда гложут разные вины, – свой отъезд примеряла к уходу Уолтера от родителей...

Но я напрочь забыла про неоднозначность – про то, что жертва Виктора формально оказывается, вроде бы, бессмысленной, и отец, с которым он остаётся и из-за этого не получает образования, его обманул – хоть и разорился он в великую депрессию, но не до нуля, какие-то деньги у него были...

Я помнила только, что один из братьев остался с родителями (даже не помнила, что мама умерла), а другой построил собственную жизнь...

Мне кажется, что в постановке БДТ неоднозначность была проглочена, и соответственно спектакль всё же получился чёрно-белым, а фильм – нет.

Вообще наверно, Товстоногов и его театр часто бывали довольно резко чёрно-белыми, почти назидательными... С Васькой бы сейчас об этом поговорить...
Добавления к парижской книжке 5

Монмартр – гора мучеников

Само название Монмартр неясно — одни производят его от горы Марса (по-латыни Mons Martis), храм которого был тут воздвигнут римлянами, другие от горы Меркурия (Mons Mercuri), третьи же — от горы мучеников (Mons Martirium)… К этому этимологическому хаосу якобинцы в дни революции 1789 — 1794 годов добавили еще одно толкование — Гора Марата, несмотря на то, что название это звучало тут за полторы тысячи лет до рождения доктора Марата.

Первые поселения на холме относятся однако даже не к временам древнего Рима, а прямехонько к эпохе неолита.

Холм на берегу тогдашней Сены, ширина которой в каменном веке достигала сорока километров, сложен из осадочных пород, точнее почти из чистого гипсового камня, годного для того, чтобы из него делать гипс. Этот незаменимый строительный материал добывался тут еще до римского завоевания, а уж римляне, неутомимые строители, основательно изрыли холм — «частица Монмартра есть в любой точке Парижа…», — писал Альфонс Додэ.

Итак — римские легионы, Лютеция, Юлий Цезарь…

К третьему веку в Галлию начинает проникать христианство. Этот период истории Парижа связан прежде всего с именем Святого Дениса (Saint Denis).

История святого Дениса имеет множество вариантов, но вкратце сводится к следующим, так сказать, фактам: в середине III века посланные Клементом Первым (третий Папа Римский) для христианизации Галлии монахи-миссионеры Денис, Элефтер и Рустик построили две церкви в южной части Лютеции.

Позднее арестованные по приказу императора Домициана за слишком активное миссионерство, они были уведены двумя стражами на север от острова Ситэ — тогдашнего центра галло-римского города.

На склоне холма, не поднявшись на вершину, где должна была свершиться казнь, конвоиры — они же палачи — остановились в гипсовом карьере и срубили арестованным головы. Этим солдатам, которые выпили за обедом немало пива, очень хотелось как можно скорее избавиться от приговоренных, чтобы спокойно отлить, не боясь, что монахи в это время сбегут.

Тогда Денис наклонился, поднял свою голову и понес ее до того места, где теперь находится названная в его честь знаменитая базилика Сен-Дени — усыпальница французских королей. Причем легенда особо отмечает, что Дени нес свою голову около десяти километров на вытянутых руках.

Базилика же (первая, еще не нынешняя) была построена заботами короля Дагобера и стала потом королевским аббатством и усыпальницей династии Капетингов.

Денис был канонизирован 11 августа 1297 года.

В том месте где по легенде отрубили голову святому Денису, в начале VI века появилась часовня. Ее назвали часовней Святых мучеников.


В 1133-ем году король Людовик VI Толстый с королевой Аделаидой Савойской купили находившееся на вершине монмартрского холма поместье, чтобы превратить его в монастырь бенедиктинского ордена. Посреди монастыря в 1134-ом году была построена церковь Святого Петра (Saint Pierre) на Монмартре, существующая и поныне без значительных перестроек. Это — самая старая из церквей Парижа.

Часовню же Святых Мучеников король велел отремонтировать и вырыть под ней крипту, в которую вели 60 ступенек. Тут же (а не в базилике Сен-Дени, как все короли и королевы!) была по ее завещанию похоронена королева Аделаида, поскольку последние годы жизни она провела здесь, будучи первой аббатисой созданного ею монастыря.

15 августа 1534-го года, вернувшись из паломничества в Иерусалим, испанский дворянин Игнатий Лойола с шестью единомышленниками образовали Общество Иисуса, более известное как Орден Иезуитов. Они собрались в этот день в подземой крипте под Часовней Святых Мучеников. И с тех пор каждые два года эти первые иезуиты возвращались сюда, чтобы повторить свою клятву в верности католицизму и вновь пообещать положить все силы на алтарь просвещения и обращения в христианство всех, кто не верует.

Во время революции часовня Святых мучеников была разрушена, но крипта осталась. Теперь на месте часовни стоит церковь, которую открыли в 1887-ом году (11, rue Yvonne-Le Tac, метро Abesses, открыто по пятницам с 14:30 до 18). Кроме крипты, от прежних времен тут барельеф 1252-го года, изображающий мученичество святого Дениса.


В 1590-ом году Генрих Четвертый, тогда еще вождь протестантов, во время осады Парижа расположился в монастыре на вершине Монмартра. Он поставил свои две пушки «на античной террасе» (остатки храма Марса?). Осадил город он с крохотной армией в 1200 человек. Этого было явно мало для того, чтобы покорить Париж, но вполне достаточно, чтоб покорить сердца монахинь. И вот — «проклятого гугенота» поносили во всех церквях города не столько за осаду, сколько за то, что он сделал аббатису знаменитого бенедиктинского монастыря своей подругой.

«Самый знаменитый парижский монастырь обернулся борделем, поскольку почти все монахини последовали ужасному примеру грешной своей аббатисы» — писал в гневном послании к пастве тогдашний архиепископ Парижский.

Действительно, большая часть монашек и послушниц завели себе кавалеров среди офицеров и солдат протестантского войска, и когда Генрих, в то время еще король Наваррский, король без королевства, снял осаду и ушел от стен Парижа, монастырь опустел: настоятельница монастыря ушла вместе с Веселым королем. Почти все монахини опять же последовали примеру своей аббатисы и ушли с армией Генриха, напоминавшей, по свидетельству современника, скорее цыганский табор, чем войско христианского государя.

В 1611-ом году на месте часовни Святых мучеников была построена церковь Святых Мучеников, и посещение паломниками знаменитого подземелья стало одной из главных статей дохода бенедиктинского женского монастыря, новое население которого стыдливо делало вид, что забыло о том, почему за два десятилетия до того монастырь опустел.

В 1790-ом году монастырь был разграблен, монахини разогнаны, а последняя, сорок шестая его аббатиса Луиза де Монморанси-Лаваль, стала одной из последних жертв якобинской диктатуры. Ее гильотинировали в 1794-ом году, за несколько дней до Термидора.

В 1814-ом году после победы над Наполеоном в пустом помещении бывшего монастыря разместились английские и русские войска. Но им оставалось только завидовать солдатам Генриха IV, легенды о постое коих в монастыре за две с лишним сотни лет обросли многими живописными подробностями…

С Монмартром связано имя полузабытого писателя-романтика первой половины XIX столетия Жерара де Нерваля. Вот что он писал: «Меня влекут сюда эти старые деревья Замка Туманов, этот виноградник, помнящий еще как на его склоне обезглавили святого Дени, эти вечерние представления с участием дрессированных лошадей и собак, этот античный (по стилю только!) фонтан, в бассейне которого девушки стирают белье и поют так, как пели в первой главе гетевского Вертера»…

Многие художники писали этот Замок туманов на аллее туманов. Адрес замка вполне прозаический: 13, rue Girardon. Но действительно вдоль его стены проходит заросшая травой дорожка, почти тропинка.

В XVII веке были здесь ферма и мельница, и в плохую погоду, которая в Париже не редкость, они скрывались в тумане. В 1764-ом году кусок земли, обнесенный стеной, вместе с обветшалым домом и мельницей купил богатый адвокат.
Он построил тут элегантное здание – «Дом туманов». Получилась славная загородная резиденция – дом, винный погреб, роща, колодец, немного сельскохозяйственной земли.

Жерар де Нерваль называл это поместье помпейской виллой.

В 1850-ом хозяйственные постройки снесли, чтоб выстроить несколько небольших домов. В одном из них жил Огюст Ренуар.

Потом Замок туманов обветшал, как-то так получилось, что за ним никто не следил. Вокруг него выросли самодельные хижины, где жили бродяги.

Хозяин этого «Замка» и земли здесь и не бывал. Запустение длилось лет 20. Потом хозяин решил все-таки отреставрировать останки того, что было когда-то элегантным домом.

За это время тут едва все не перестроили – был план проложить улицу между rue Girardon и rue Simon-Dereure.

За Замком туманов располагается террасный садик – сквер Suzanne-Buisson (7-bis rue Girardon, метро Lamarck-Caulaincourt)

Тут стоит статуя Святого Дениса и бьет фонтан там, где по легенде был родник с целительной водой.

Святой Денис стоит здесь неспроста. Он проходил тут с головой в руках и в роднике мыл бедную отрубленную голову.

В начале XX века за землей, на которой теперь находится этот садик, ухаживал совершенно удивительный садовник по имени Александр Годфруа-Лебеф (Alexandre Godefroy-Lebeuf). В теплицах он выращивал экзотические растения, которые как-то приспосабливал к местным условиям: у него росли кофейные деревья, чайные кусты, какао, гуава и даже каучуковые деревья, про которые некоторые люди говорили, что их историческая родина – Монмартр.

И еще одно место на Монмартре связано с Жераром де Нервалем – дом 22 по улице Norvins (метро Lamarck-Caulaincourt).

В XVIII веке этот особняк принадлежал некоему господину Сандрену (Sandrin), поэтому он и до сих пор носит его имя.

В 1805-ом году доктор Пьер-Антуан Прост (Pierre-Antoine Prost) преобразовал этот дом в психиатрическую лечебницу.

По тем временам это был очень прогрессивный врач. Он говорил, что душевные болезни нельзя лечить только лекарствами, надо еще пытаться психологически помогать пациентам.

В 1820-ом году бразды правления этой больницей принял доктор Эсприт Бланш (Esprit Blanche). Больница принимала и бедных, и богатых.

Жерар де Нерваль стал самым знаменитым ее пациентом. Он попал сюда в первый раз в 1841-ом году. Диагнозы 19-го века трудно переводить на современный язык. Слово депрессия еще не было в ходу. Говорили – расстроенные нервы, мания...

Так или иначе, Жерар де Нерваль, как ни странно, с нежностью писал о доме на холме, откуда открывается чудесный вид, о весенних запахах, о заботливом уходе и о долгих спокойных днях, которые он тут провел.


Жерар де Нерваль был великий шутник и мистификатор, и когда я прочел в книге Жака Илларэ (Jacques Hillairet), самого авторитетного историка Парижа, о том, что Нерваль, шатаясь по кабачкам Монмартра, «водил по улицам живого омара на тонком собачьем поводке», я не усомнился, что это так и было, пока… в другом (первом») издании того же Илларэ не появился уже не омар, а лангуст. Причем я прочел, что «с этим лангустом писатель спускался в Париж и прогуливал его в саду Пале Ройяль». Поскольку расстояние от Монмартра до упомянутого сада более пяти километров, то я как-то задумался…

И вдруг, когда я в очередной раз рассказал эту небылицу, пришло разъяснение этого странного факта. Мне заметили, что ни лангуст, ни омар на воздухе долго не проживут, и все это может быть правдой только в том случае, если Нерваль в каждой рыбной лавке по пути покупал нового лангуста вместо сдохшего… И не проще ли, мол, предположить простую опечатку в первом издании книги Илларэ и, заменив одну только букву, представить себе писателя, ведущего на поводке не водного жителя лангуста, а маленького пушистого «Рикки-тики-Тави», то есть мангуста?

Ну а то, что лангуст в другом издании стал омаром — неудивительно, ведь даже те, кто любит поужинать этими ракообразными, не всегда их отличают одно от другого, вот и редактор…

На Монмартре находится и Галетная мельница (Moulin de la Galette) с картины Ренуара «Бал на Галетной мельнице», и розовый дом с картины Утрилло.

Галетная мельница – на самом почти верху улицы Lepic (если чуть спуститься с площади Тертр). Это одна из немногих уцелевших в Париже мельниц. Было их в ХIХ веке более тридцати.

А розовый дом Утрилло стоит совсем рядом с музеем Монмартра.

*****

Витринный житель

661646_original

Read more...Collapse )
8th-Sep-2015 03:32 pm - про беженцев...
Я – из третьей эмигрантской волны – я уехала из СССР на Запад в 1979-ом.

Мы, люди третьей волны,  не могли бы этого сделать, если б нам не помогали благотворительные организации: ХИАС, Джойнт, Толстовский фонд, Каритас...

Среди нас были очень разные люди: инженеры, врачи, учителя, учёные, приёмщики бутылок, директора магазинов, воры... Взрослые, дети, старики, студенты и бандиты – кто угодно.

Говорят, что мафия на Брайтон-Биче, где поселилось множество выходцев из СССР, была покруче итальянской...

А в целом, утверждается, – мы не оказались в тягость, хоть были среди нас прочно усевшиеся на пособие – и всё-таки, в целом, мы оказались полезны экономике...

Были среди нас уехавшие без гроша, – кажется, на человека добрая советская власть меняла, не помню сколько рублей, на сто долларов...
А были такие, что сумели вывезти немеряные богатства – скорей всего, дав половину немеряных взятками...

Были честные, а были лгуны, приходившие в Риме, где мы ждали виз в Америку, в Канаду, в Австралию, к благотворителям, платившим ежемесячное пособие, с рассказами о том, как их обворовали, и получали пособие второй раз...

Нас было в Риме одновременно 8000 человек весной 1979-го. И это, казалось, очень много...

Нас лечили, нам давали деньги, нас водили за руку, чтоб мы, ни черта не понимавшие в западной жизни, по большей части, не знавшие языков, могли бы выжить, получить визы, улететь в страну назначения, куда благотворительные организации нам покупали билеты...

Среди нас несомненно были засланные советские агенты...

У большей части из нас в паспорте в графе «национальность» стояло еврей, были и те, кто уезжал на муже-жене-бабушке-дедушке, у которых в свою очередь в графе «национальность» стояло заветное слово. И были приравненные советской властью к евреям художники.

Мы не хотели жить в СССР по разным причинам – кто-то хотел уехать из тюрьмы, кто-то хотел нормально работать, кто-то не хотел чувствовать себя соучастником советскости, кто-то хотел, чтоб дети поступали в университет, не думая о том, куда евреев берут, а куда не очень, кто-то хотел жить по-человечески – не в одной комнате впятером с парализованной тёщей, не стоять в очереди за колбасой, а кто-то бежал от ОБХСС, наворовав слишком много.

Когда нас привезли в городок Ладисполь под Римом, где мы жили в гостинице в первые недели, пока не найдём жильё, которое мы снимали на деньги благотворительных организаций, мы показали, каковы мы в целом. На одном магазине появилась надпись «ни варовать»... Окурками от «беломора» была засыпана железнодорожная платформа. В утренних пригородных поездах люди ехали на базар, торговать мелким вывезенным на продажу скарбом, рвались в двери, отталкивая ехавших на работу итальянцев, и потом пытались их не пустить, блокируя эти двери изнутри.... А одна немолодая тётя как-то раз призвала меня в свидетельницы – в станционном магазинчике робкая девочка-продавщица после её просьбы по-русски ухитрилась дать ей требуемое – «понимают же, если захотят!»

Летом 87-го я встречала в Вене друга-отказника, он приехал в первых рядах выпущенных Горбачёвым. В Риме, в гостинице, куда поселили обалдевших, как и мы за восемь лет до того,  новоприехавших, и меня по блату тоже, портье, поняв, что я через три пня и колоду, объясняюсь по-итальянски, робко обратился ко мне: «вы не могли бы попросить, чтоб они мылись, жарко же...»

Мы все были признаны беженцами, всех нас в Америке ждала гринкарта...

Чуть позже мы узнали, что одновременно с нами плыли на лодках и тонули по дороге вьетнамцы. Их селили в жутких лагерях, и ждала их неизвестность...

Мы не бежали от смерти, на нас не падали бомбы...

Только что я подписала обращение ХИАСА (Hebrew Immigration Aid Society) к Обаме с просьбой взять сирийских беженцев, и обращение французского отделения Amnesty International к нашему парламенту – о том, чтоб с беженцами обращались достойно. Пока что Франция обязалась взять 24000.

И вот  статья в "Снобе".

Я ненавижу писать о политике. И я снимаю комменты, и если б могла, несомненно сняла бы их и в ФБ. Тут решительно нечего обсуждать.

Обсуждать можно – что нужно сделать, чтоб люди получили работу, как их расселить, ни в коем случае не создавая гетто, как их учить языкам и интегрировать. А надо ли помогать бегущим от бомб, – обсуждения не заслуживает. Совсем.

И ещё – кажется, множество еврейских организаций сказали то, что мне с неделю назад в голову пришло – ведь польские местечковые религиозные евреи с еврейками в париках были немецким культурным евреям, да просто средним европейским жителям, ничуть не менее чужими, чем сирийцы... И швейцарские евреи, отвернувшиеся от польских, говорили – «что нам эти дикари...»
4th-May-2015 05:08 pm(no subject)
Первую квартирную выставку, на которую я ходила, устроил у себя дома Костя Кузьминский – на бульваре Профсоюзов в Ленинграде.

Я пытаюсь найти в сети, когда ж это было – и не могу. Не всё знает великий Гугл.

Кузьминский уехал в 75-ом. Мне кажется, что мне было не меньше двадцати, когда мы в промозглой тьме искали нужный дом. Значит, перед самым его отъездом эта выставка была. Думаю про неё и вижу мокрую улицу, голые деревья, фонари.

Её быстро прикрыли – соседи жаловались, что посетители громко топают.

Отдельных картин не помню – точно было довольно много Рухина, который ещё был жив, ещё не сгорел в мастерской. И рядом – шутливые абстракции самого Кузьминского. Он гармонировал со своими картинами – возлежал на диване с котом на голом пузе.

Потом я была как-то раз у Кузьминского в Нью-Йорке. Сначала Костя «производил впечатление», разговаривал про литературу, – Ахматову ругал – говорил довольно много верного – по сути, эпатажного – по форме, потом образовалась толпа, – и кажется, ничего интересного уже не было.

Как-то раз я услышала по радио, как Кузьминский читал свои стихи, написанные на папуасском языке. Надо полагать, что к папуасскому языку его творения не имели отношения – просто в тот момент ему нравилось играть в то, что смысл стихов только через через звук и передаётся.
...
Васька уехал раньше Кузьминского, и до отъезда они очень дружили, познакомившись в Павловске, где Васька был во дворце методистом, а Костя какое-то время проработал экскурсоводом, пока не перешёл в Петергоф. Васька утверждает, что в Петергофе Кузьминский имел обыкновение останавливать экскурсантов перед портретом Петра Первого и рядом с ним висевшей гравюрой, изображавшей Гангутскую морскую битву, чтоб торжественно произнести: «В 1703 году Пётр Великий прорубил окно в Европу, которое с тех пор не закрывалось ровно 214 лет. Пойдёмте дальше»

В эмиграции Васька с Кузьминским поссорились. Оба в запале наговорили друг о друге гадостей, к сожалению, ещё и в письменном виде... Увы, письменные слова – не воробьиные стада.

...
Несколько лет назад, благодаря жж, Васька с Кузьминским «нашлись» – как-то они обменялись несколькими мэйлами, и Кузьминский спросил у Васьки, сохранилось ли великое произведение «Кузьминиада», сочинённое Васькой вместе с ещё одним человеком из семинара Татьяны Григорьевны Гнедич – Сашей Щербаковым, и не без участия героя, конечно же. Впрочем, героев двое – пират Бетаки и корнет Кузьминский.

Васька произведение в машинописи в пыльной папке отыскал. Отсканировал. И Косте по его просьбе послал.

Всех троих авторов-героев нет... Дождик за окном...
...

Не уверен – не открывайCollapse )
Добавления к парижской книжке 1

Вступление к Большим бульварам

Большие бульвары проходят по старинным укреплениям Карла V и Людовика XIII.
Вот их список: Beaumarchais, des Filles-du-Calvaire, du Temple, Saint-Martin, Saint-Denis, de Bonne-Nouvelle, Poissonnière, Montmartre, des Italiens, des Capucines и de la Madeleine.
Четвертая окружавшая Париж стена (чаще ее называют второй, не принимая в расчет стен вокруг Лютеции) была построена при Карле V, ее сооружали с 1370-го по 1382-ой. Она шла от ворот Saint-Antoine на площади Бастилии до ворот Saint-Denis, а потом к Лувру. В северо-западной части эти укрепления были заменены стеной Людовика XIII, которую строили с 1633-го по 1636-ой. Она шла от ворот Saint-Denis к воротам Saint-Honoré, находившимся на месте нынешней площади Мадлен (Madeleine).

Примерно к 1660-му году укрепления стали потихоньку разваливаться, но после побед Людовика XIV и необходимость в них отпала. Стены снесли, рвы засыпали, и на месте стен проложили новую широкую длинную дорогу. Вдоль нее деревья посадили, а на месте некоторых укрепленных ворот построили триумфальные арки (porte Saint-Denis, porte Saint-Martin).

Эту дорогу назвали « Nouveau Cours ». Ее прокладывал при Людовике XIV с 1668-го по 1705-ый архитектор Пьер Бюлле (Pierre Bullet). В западной части этой длинной дороги-улицы появились роскошные особняки, принадлежащие дворянству и крупной буржуазии, а на востоке возникло множество народных увеселительных мест : театры, ресторанчики. Там выступали акробаты, проводились народные балы.

В 1778-ом году дорогу замостили, а в 1826-ом на бульварах появилось газовое освещение.

30 января 1828-го года от Мадлен до Бастилии пошел первый конный омнибус.
Парижские бульвары проникли в живопись – именно они изображены на лучших картинах Писарро и Кайбота. По ним прогуливался «Милый друг» у Мопассана. А в двадцатом веке, в пятидесятых годах гулял тут Фред Астерра в фильме « Funny Face ».
Потом в Париже появились другие бульвары в том же стиле, да и просто большие улицы, например, бульвар Richard-Lenoir, бульвар Haussmann, бульвар Batignolles, бульвар Courcelles, avenue de la République. И тогда представление о Больших бульварах размылось. Люди забыли, что Большие бульвары – только те, что идут по местам старинных укреплений Людовика XIII.

Да, и в самом деле, стиль жизни на разных бульварах похожий, и всюду запад отличается от востока.

К западу жизнь тише, благородней, а к востоку шумней. На восточных концах бульваров множество магазинов, ресторанов, толпа днём и ночью. Часть магазинов в стиле ретро, вот как например «Пряник» (29, passage Jouffroy, 75009, метро Grands Boulevards) – очень славный игрушечный магазин. Конечно, слегка китчевый тем детским китчем, который почти у всех нас вызывает какую-то детскую память. Там и плюшевые мишки, и лошадки-качалки, и марионетки, и кукольные домики...

Вообще китча на бульварах много, в том числе китча старого, XIX века. Вот например – старинный магазин, а нынче выставочный зал (18, rue de Paradis, 75010, метро Poissonière). Он служил по сути каталогом для производителя фаянса Ипполита Беранже (Hippolyte Beranger), обосновавшегося в пригороде Шуази-ле-Руа. И внутри, и снаружи огромные керамические панно должны были привлекать покупателей, которым оставалось только выбрать тему, которую они хотели бы увидеть, к примеру, на посуде – зверей, птиц, пейзажи...

В XIX веке на бульварах в Жирный вторник (католическая масленица) проходил парижский карнавал. Тут останавливали движение. Даже омнибус не ходил. Три дня подряд здесь осыпали друг друга конфетти, деревья стояли в разноцветных лентах серпантина, выбирали королеву карнавала. Последний большой парижский карнавал был в 1946-ом. А теперь, чтоб увидеть карнавал, надо в Ниццу ехать.

Большие бульвары упомянуты в знаменитой одноимённой песне, которую пел Ив Монтан. В русском переводе этой песни, сделанном Натальей Кончаловской, говорится о «кольце Больших бульваров», что неверно. Кольцо Бульваров – это маршальские бульвары, окружающие город, – длина этого кольца 32 километра, и едва ли Монтан или кто иной обошел бы их «в вечерний час» «хотя бы раз»…


На бульваре Courcelles

на бульваре Courcelles izm


Read more...Collapse )

И опять на Poissonière

на бульваре Poissonniere 1 izm
Я наконец досмотрела нашу с Васькой парижскую книжку, которую если б не Серёжа с Катей, я б не получила никогда, – только что из «Эксмо» мне сообщили, что нынче изменились таможенные правила, и все их посылки за границу вернулись – по мнению российской таможни  они неправильно упакованы, а как запаковать правильно, никто не знает – так что теперь за границу издательство не отправляет, а ждёт дальнейших указаний. Во как!

Книга сделана неплохо – ну, фотографии я бы поместила другие, но тут полностью моя вина – надо было самой отобрать их, а не предоставлять издательству целую кучу для выбора.

Ничего не перепутано. Стихи на месте.

Только если в начале книги текст без купюр, то во второй половине, обнаружив, что книжка получается слишком большая, издательство выкинуло довольно длинные вступления к главам. Мне кажется, что они были в этом сильно неправы, потому что иногда самое любопытное и приятное – это именно вступления. Ну, и так или иначе, мне этих текстов жалко – там и куски из васькиной книги, и моё.

Я решила эти выпущенные вступления поместить сюда – добавления для тех, кто книжкой обзавёлся.

Главы, из которых выкинуты вступления:

Площадь Бастилии и её окрестности
Большие бульвары и их окрестности
Монпарнас и окрестности
Возле речки Бьевр и Чайна-Таун
Париж прекрасной эпохи
Монмартр и окресности

Read more...Collapse )
4th-Jun-2014 12:16 pm - А-ху-еть
В Париже несколько дней была Машка-кролик – прилетела она прямо из Москвы, где проводила полевые работы по своей «научной» теме – разговаривала с информантами –режиссёрами, сценаристами и продюсерами, изучая проявления ностальгии по советской власти в российских сериалах.

Славные телевизионщики передвигались по Москве на мерседесах, лексусах и бээмвэ, проливая горькие слезы по тем счастливым временам, когда они могли бесстрашно ходить пешком по улицам и ездить на метро. А теперь –  теперь-то детей и не отпустишь никуда – чай не доблестные они вани васильчиковы, которые без нянь гуляют по улицам.

С Машкой эти славные люди встречались в точках общественного питания, где угощали её малиновым лимонадом и на её счастье отвергали машкины попытки за себя заплатить, потому что «Машенька, в России иные гендерные отношения» – лимонадик-то кусался – в самом скромном прекрасном месте, куда её водили, он стоил 15 долларов, а в самом дорогом – напротив мавзолея – аж 40 долларов.

В процессе полевых исследований на улицах столицы Машка увидела один мерседес, у которого на жопе было написано «На Берлин» и другой, впрочем, возможно, не мерседес, а бээмве со стихотворным произведением: «Спасибо бабуле за меткие пули, спасибо деду за нашу победу». Дело происходило только что, существенно позже девятого мая...

А ещё Машка присутствовала на Красной нашей площади в славный праздник «день славянской письменности», посвящённый Кириллу и Мефодию. В доказательство своих рассказов об этом событии она показала нам с Бегемотом видик. Он длинный, так что мы не прослушали всех советских песен, сочинённых то ли Кириллом, то ли Мефодием и исполненных певцами, которым подпевали запрудившие площадь люди. Целиком мы выслушали только «широка страна моя родная» – жирный поющий дядечка иногда забывал слова и подглядывал в текст, а люди смахивали слёзы – и скупые мужские, и обильные женские – слушая про то, что в 37-ом году Лебедев-Кумач, у которого на воротах дома народ значительно позже написал «нам песня строить и жить помогает», не знал «другой такой страны, где так вольно дышит человек». В толпе были и пели попы в полном поповском облачении, а в первых рядах участников религиозных песнопений поставили детей в красном, белом и синем – по рядам, чтоб они представили российский флаг.

Потом Машка показала нам несколько кусков из сериала про Людмилу Зыкину (мне и в голову не могло придти, что эту припартийную исполнительницу народных и советских песен вообще помнят, впрочем, не исключено, что и не помнили бы без сериала). В последней серии парализованную Зыкину вывозят в инвалидном кресле на сцену – на шее у нее крест, а на груди красная звезда, – и она, сидя в кресле, исполняет песню про защитников Сталинграда, а когда дело до последнего куплета доходит, то случается божье чудо – Зыкина встаёт, в русских национальных костюмах два мальчика выбегают из-за кулис и поддерживают её под белы руки, а зал, стоя, бешено хлопает. Все плачут.
В какой-то из предыдущих серий Зыкину везут в Афганистан, чтоб она выступила там с концертами. Но самолёт обстреляли, и ему пришлось сесть не на подготовленном аэродроме, а в какой-то воинской части, так что Зыкина сумела спеть уходящим на боевое задание мальчикам, которые с обожанием и слезой ее слушали, – не рок какой-нибудь, а настоящие песни про любовь к родине, матери и невесте. Перед тем она перевязала каким-то ещё мальчикам боевые раны,потому что в войну Зыкина была медсестрой. Вот так!

За создание этих шедевров режиссёры, да сценаристы получают денежки, чтоб мерседесы покупать и лимонад пить напротив мавзолея, и очень похоже, что не Путин-Мутин им приказывает, а выполняют они социальный заказ, который носом унюхали. Правда, где курица и где яйцо, в таких случаях понять нельзя – своей нетлёнкой доблестные работники кино и телевидения воспитывают, надо полагать, соответствующего зрителя и рождают спрос.

Идеология же под всем этим несложная – великая империя, чтоб все боялись, + православие вместо компартии.

Революцию ненавидят, а Советский Союз любят, эдакий православный Советский Союз.

Ленин у них русофоб, а Сталин – сложная такая фигура, – конечно, убил много «хороших» крестьян (остальных-то всяко не жалко), но фер-то кё, как говорила Тэффи – в интервью сценариста Володарского, которое мне Машка подсунула, вскользь говорится, что, вероятно, бог Сталина послал России, чтоб страну спасти. Любит означенный Володарский белых и Корнилова, и Сталина немножко (прямо по Шульгину), ненавидит Ленина и Хрущёва, а еще диссидентов.

Интервью я в сети нашла – можно насладиться тут.

В серости своей я не знала, что этот самый Володарский сценарии писал к «Лапшину» и к «Проверкам на дорогах»...

Впрочем что ж – какой-то симферопольский поэт, мне неизвестный, но явно моего или чуть младше поколения (вроде бы, из когдатошней второй культуры) рассуждает про русский мир и проникновенно рассказывает про цветы у памятника Богдану Хмельницкому, и про то, как тётенька с девочкой мимо памятника проходили, и тётенька что-то тихо сказала, а девочка в экстазе стала скандировать «Россия, Россия». Поэт был страшно тронут. Когда же у него спросили, не беспокоит ли его, что он теперь в стране, где выборов, в общем-то, нету, отвечает, что политика – не его стихия, и он с удовольствием не будет выбирать.

Как там в песне Бичевской «русские идут» – там, помню, не будет тюрем и лагерей, потому что «все враги России будут казнены». Когда-то после прослушивания этого шедевра на мой задумчивый риторический вопрос о том, куда именно идут эти русские, Димка П. меланхолично сказал, что «на хуй они идут».

Посмотрев вышеупомянутые шедевры, почитав интервью, хочется добавить, что хорошо б всё-таки эти конкретные русские шли на чей-нибудь чужой и дальний хуй. На луну?

И ещё я вспомнила свое отвращение к фильму «Остров». Сейчас мне кажется, что я интуитивно тогда почувствовала начало, непрямую, но связь между «Островом» и нынешней вакханалией.

Вчера я утром в автобусе читала это интервью Володарского, – защитная моя реакция – ржать в голос – хотя, кажется, уж совсем нечего тут ржать...

А потом шла по улице и думала о тех, кто не дожил  – советскую власть пережил, а до этого не дожил...

Васька, Горбаневская, Максимов, Синявский, Алик Гинзбург – как они ругались, мирились, – а перед лицом вот этого, перед вылезшей харей... Впрочем, чего тут говорить. Конечно, не они свалили советскую власть, но и они клали свои кирпичики, помогали сохранить достоинство в тогдашней стране... И Лунгина не дожила до того, как её сын стал во всём этом шабаше важной фигурой.

Очень больно и обидно за людей, которые там живут и не поют про широкую страну, за «других» русских, не из Бичевской, за пейзажи тоже обидно, за литературу, за музыку, за науку... За страну... Да что тут говорить...
 
This page was loaded Nov 13th 2019, 10:32 am GMT.