Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

(no subject)

В очень пасмурный день бродили мы среди кроличьих нор по берегу возле Sainte Anne de la Palud. Кстати, la Palud - это попросту болото. Так что церковь Святой Анны на болоте - четыре раза эту церковь строили и перестраивали, используя материалы предыдущих "версий".

Впрочем, первая стояла ближе к морю, там, где теперь пляж, и дюны её поглотили. Её-то строил главный бретонский святой - Геноле.

А святая Анна - загадочная бретонская женщина. Жила она со злобным мужем, который детей не любил. И когда она забеременела, то пошла в горе на морской берег. А тут лодка плывёт - и светится. Ясное дело, лодку ангел по морю вёл. Ну, Анна, опять же, ясное дело, - в лодку села, и ангел её доставил в Иудею, где она родила деву Марию. Но потом Анна вернулась в родную Бретань - в той же лодке с ангелом-матросом...

А как было не вернуться, если кроме того, что умела она больных излечивать, она ещё и с бурями справлялась! Умела их уговаривать прекратиться.

Когда она умерла, то просто пропала и нашли её тело через много лет она качалась на волнахв панцыре из ракушек...

DSC00594



DSC00600



DSC00608


Collapse )

К послекарантинному кафеоткрытию...

***

И всё сидят, дымят в кафе студенты
И говорят на разных языках.
Официант протиснулся вдоль стенки
С подносом переполненным в руках,
Там громоздятся чашки Вавилоном...
Кафе шумит.
Нет, тут определённо
Нет из моих знакомых никого:
Меня видали в обществе Вийона,
И в обществе Катулла до того,
А в Петербурге...
Но помилуй Боже,
В какой коктейль смешал Ты времена!
Кафе, таверна и кабак похожи,
И безразличны столик и страна,

И разницу между "тогда" и "ныне"
Не объяснить – слов подходящих нет...
Вот Вавилон – руина на руине,
А мне всё те же девятнадцать лет.
Не убраны осколки Вавилона?
Да мало ль битых чашек на столах!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сидят и давят ложечкой лимоны,
И говорят на разных языках.

1992 г. (Париж, площадь Сорбонны)

Славный праздник Первомай

А ландыши на великий праздник солидарности трудящихся впервые были подарены королю.

Рыцарь с прекрасным именем Louis de Girard de Maisonforte собрал их у себя в саду и преподнёс сыну Екатерины Медичи Карлу IX-му, который приехал вместе с мамой к нему в гости в альпийскую провинцию Dauphiné. Дело было 1-го мая 1561-го года – не совсем вчера. И так Карлу с нежным запахом цветочки понравились, что стал он каждый год дарить букетик ландышей всем своим придворным дамам.

Может быть, впрочем, всё было и не так. Нельзя исключить, что доблестный рыцарь сначала съездил в Италию с секретным поручением от Карловой матушки – надо было ему с семейством Боргезе дела вести – а вернувшись, ландыши собрал в лесу и преподнёс королю во дворце Фонтенбло в знак хорошо выполненной работы. «Ландыши-ландыши, знойного мая привет». Почему, прости господи, знойного? В Ленинграде вон на первое мая снег обычно шёл!

Впрочем, это всё истории довольно древние. А вот что ландыши вместо камелий носили в петлицах – это уже конец 19-го века. На концерты джентльмены с ландышами являлись. А уж в belle époque важные парижские портные как могли ландыши не преподнести нежным клиенткам? Ну, а там и солидарность трудящихся подгребла – вроде как на него гвоздИки дарить нужно, но во Франции - ландыши!

В лесу Рамбуйе, небось, скоро расцветут...

(no subject)

Отличное сейчас время, чтоб прочесть-перечесть-посмотреть-пересмотреть что-нибудь длинное важное, что давно отложил в долгий ящик с пометкой – обязательно достать-вернуться (когда будет время).

Времени как раз решительно нет – мелькают дни – и перестать бумкать и немного сосредоточиться, как всегда, нелегко, но – вслед за моим любимым героем всех времён и народов Винни-Пухом, – надо стараться.

У смотренья/пересматриванья одно важное достоинство – это коллективное действо.

Вот мы и смотрим «Подстрочник» – не оторваться точно так же, как было когда-то в первый раз.

Мы очень расстраивались, когда впервые его смотрели, что уже тогда умерли наши на поколение старшие друзья, которые в Париже наверняка пересеклись с Лилей Маркович и её мамой, должны были знать про театр «Петрушка»... Это всегдашнее мучительное – мог узнать-услышать – но не спросил...

А в этот раз мне страшно захотелось услышать это время от Лилиной мамы, от поколения «бабушек»... Лиля Маркович так же как и все мы – не расспросила родителей, и я вот сейчас обратила внимание на то, сколько для неё белых пятен... Что думали её папа с мамой, чем руководствовались, она, на самом деле, не знает... Только может предполагать. Вот её мама из вполне благополучной французской жизни решает вернуться в Москву с девочкой-подростком. Что она знает и понимает про Москву? Вот на границе они выходят из поезда в зал ожидания, потом на вокзальную площадь, и девочка в ужасе от лежащих вповалку нищих людей говорит: «Мама, поехали обратно в Париж». А мама отвечает: «Всё, нет пути назад». Что думает и знает мама, чего боится? Как она приняла решение вернуться?

Так получилось, что среди людей, которых я знала лично, были те, кого родители, вернувшись в тридцатые, привезли в СССР... И те, чьи родители, эмигрировав в начале двадцатого века, растили детей французами. И те, кого растили русскими, с пеплом Клааса, не собираясь возвращаться, пока есть советская власть...

Ну, а дальше двадцатый век – всей мощью, всеми колёсами, всеми гусеницами и... всем расцветом... Мне кажется, что те, кого я знаю, кто выжил... – и там, и тут прожиты богатые осмысленные жизни... И я не уверена, что кто-нибудь хотел бы обменять свою жизнь на другую, с другим жизнеобразующим решением...

По следам летней выставки

В конце воcьмидесятых была в Париже выставка Эрика Булатова, в центре Помпиду. Висела там, в частности, картина, – белыми буквами на красном фоне «Слава КПСС».

И вот как-то раз обсуждали мы эту картину с Оскаром Рабиным. И сказал Рабин, что за счёт того, что она висит в центре Помпиду, эта картина из транспаранта превращается в произведение искусства, потому что оказывается окружена кавычками.

Ну, вот унитаз в сортире – предмет утилитарный, а в музее – произведение искусства.

Я не скрывала моё отсутствие со-причастности-со-чувствия к концептуальному искусству, а Рабин защищал товарищей по цеху.

Тогда же примерно были в моде Комар с Меламидом. Одна из их картин называется «Сталин и музы». Что на ней изображено, я уже не помню, а помню картину, где Сталин в пионерском галстуке дует в пионерский горн. Тоже кавычки. И столь же мне неинтересные, одномерные.

***
Этим летом в Большом Двонце была выставка под названием « Le rouge ». На меня она произвела огромное впечатление, а некоторые из людей, которым я посоветовала на неё сходить, недовольно плечами пожали, посетив её. И вправду, произведений искусства было там чрезвычайно мало – «Комиссар» Кустодиева – идущий со знаменем по рабоче-крестьянским головам – но не яростно, не злобно – большевик с лицом Иванушки дурачка ; несколько полотен Петрова-Водкина. А ещё чудесная картина Дейнеки, где огромная голая девушка, а вдали маленькие коровки на зелёной траве. Очень жизнерадостная картина.

Были на этой выставке куски фильмов, художественных и документальных, фотографии, артефакты.

История СССР – от 17-года до смерти Сталина.

Предвоенное отозвалось во мне смесью ужаса и умиления. И конечно же, по Бахтину – освобождающий смех.

Ну что скажешь, глядя на окна Роста, где зубастый буржуй ухмыляется радостно, если узнаёт, что советский человек лентяй и прогульщик, и горестно плачет, когда слышит про ударный труд!

И что скажешь, глядя на киноленту о жизни коммуны, где в 6 утра звенят будильники, молодые комсомольцы и комсомолки дружно застилают кровати, а потом девушка, скажем, Маша или Катя, вытаскивает себе одежду из общественного шкафа, приглядывая на глазок нужный размер. И наконец уезжает на работу, взяв у старосты немного денег – на бумажке всё расписано – 3 копейки на трамвай, 10 на яблоко...

Или сценарий про комсомолку Мину Блюм, выбиравшую себе мужа по науке (видимо, по генетике, ещё не ставшей в двадцатые годы продажной девкой империализма) – чтоб родить идеального строителя коммунизма.

А наивная радость физкультурных парадов? Всей земли одна шестая – то ли огромный детсад, то ли сумасшедший дом: бассейн построили, и даже воду обещают пустить послезавтра.

Но возвращаясь к кавычкам – их поставило время, и вся эта выставка закавычена им, его маховиками. И палачи, и жертвы, – умерли... И зачастую чистая случайность, кто жертва, а кто палач.

***
Послевоенные залы – чистый Комар с Меламидом.

Зачем рисовать картину «Сталин и музы», когда существуют огромные полотна – «Сталин и Молотов у постели больного Горького», «Сталин у гроба Горького», и наверняка такими полотнами можно легко заполнить с десяток залов. Тщательно выписаны цветы у гроба, кресла, портреты, золотые рамы – куда до этих картин Сталину с музами.

И куски фильмов, которые точно шли в моём детстве, но только эти, показанные на выставке куски, в моём детстве были вырезаны.

До того, как поставить «Обыкновенный фашизм», Ромм, Михаил Ильич, поставил и «Ленина в октябре», и «Ленина в 18-ом году», и ещё каких-то «Лениных». В одном из этих «Лениных» к Ильичу в Разлив, в шалаш, где он втайне готовит революцию, приезжает гонец – и Владимир Ильич расспрашивает его о том, как там дело идёт, а узнав, что руководит делом подготовки восстания Сталин, произносит, картавя, что теперь-то он спокоен, раз Сталин у кормила. Узнав у гонца, что всякие глупости болтают Каменев с Зиновьевым, сообщает гонцу и зрителям, что «услужливый дурак опаснее врага».

В другом «Ленине» красавец-грузин приезжает в Смольный, заходит к Ленину в кабинет, но Владимир Ильич уснул за трудами, прямо за столом, – ведь даже сверхчеловекам нужен сон – и маленькая девочка, которая откуда-то в кабинете взялась (наверно, если фильм целиком посмотреть, станет понятно, что она там делает), громким шёпотом велит молодому красавцу не шуметь – Ленин спит.

С минуту Сталин смотрит на спящего Ленина с всепоглощающей нежностью, – но тут вождь мирового пролетариата просыпается – они обнимаются как любовники после разлуки, и Ленин восторженно кричит: «Надя, Сталин приехал!!!». Но маленькая девочка строго указывает: «Надежда Константиновна ушла на работу».

Михаил Ильич Ромм, но сцена вполне достойна Даниила Ивановича Хармса.

И никогда нам не узнать, что же Ромм думал, это снимая... А И Бэ сидели на трубе, А упало, Бэ пропало, кто остался на трубе?

(no subject)

На этой неделе по France culture тема ежеутренней передачи « Fabrique de l’histoire » – история Бретани.

Только что вышел коллективный сборник статей  под руководством историка – по происхождению бретонца, который сегодня открыл бал.

Он с удовольствием порассуждал про то, что Бретань не стала отдельной страной, такой, как Португалия, или, скажем, Швеция, исключительно потому, что больно уж сильная и богатая у Бретани была соседка.

Ну, и разговоры перемежались музыкой – в частности из радиоархивов тридцатых годов извлекли сладкую песню вот с таким вот припевом:

Oh qu'elle est belle ma Bretagne
Sous son ciel gris il faut la voir
Elle est plus belle que l'Espagne
Qui ne s'éveille que le soir
Elle est plus belle que Venise
Qui mire son front dans les eaux
Ah qu'il est doux de sentir la brise
Qui vient du large avec les flots
La brise
Qui vient du large avec les flots

(no subject)

Когда я сегодня плавала три часа и три четверти – вдоль берега через череду бухт к дальнему камню, который на карте называется островом, потом обратно, с заплывом на отстоящее от берега нагромождение камней, потом на дальнюю мель возле самого фарватера, где снуют моторки, я вспоминала сказки, где королю какая-нибудь фея сообщает, встретив его на охоте, что дома ждёт его важная новость.

Кажется, я впервые поняла их смысл. Уйдя на охоту, сказочный король ломал течение времени. На охоте он мог провести день, а дома, чёрт его знает, сколько дней прошло.
Так вот и плывёшь – и время течёт медленно, линейно, а что там дома, пока ты плавал? Век прошёл, месяц?

А может, вообще времени нет, где нас нет?

Плывёшь еле шевеля ластами над синей стеклянной бездонной глубиной, плывёшь над розовой скалой, стараясь не лечь пузом на мель, не исцарапаться.

Плывёшь над песком, где скользят маленькие камбалы. И вдруг из-за камня, из щели – осьминожище – не огромный – не маленький, плывёт, вытянув щупальца. Устроился на камне – распластался зелёный. И не так уж глубоко. Удалось нырнуть нос к носу – разглядеть его жёлтые глаза. Ося, Осенька! Вблизи он оказался синий. Сверху зелёный, а как поднырнёшь, сверкающий синий.

Впервые в жизни мне удалось пожать осьминожью лапу. Наощупь она как резиновая присоска. Хорошая такая лапа.

***
А в Йере на базаре, рядом с баклажанами всех цветов и помидорами всех размеров, рядом с продавцами, попивающими кофе, – кто-нибудь с подносом бежит в ближайшее кафе, и обносит чашечками коллег, – рядом с захлестнувшими улицу столиками, мужик на аккордеоне, как каждую субботу, наигрывает слегка фальшиво – давнее общее всехнее – живём-хлеб жуём – вон сколько багетов тащит народ из булочной…

***
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке – Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.