Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

(no subject)

Отличное сейчас время, чтоб прочесть-перечесть-посмотреть-пересмотреть что-нибудь длинное важное, что давно отложил в долгий ящик с пометкой – обязательно достать-вернуться (когда будет время).

Времени как раз решительно нет – мелькают дни – и перестать бумкать и немного сосредоточиться, как всегда, нелегко, но – вслед за моим любимым героем всех времён и народов Винни-Пухом, – надо стараться.

У смотренья/пересматриванья одно важное достоинство – это коллективное действо.

Вот мы и смотрим «Подстрочник» – не оторваться точно так же, как было когда-то в первый раз.

Мы очень расстраивались, когда впервые его смотрели, что уже тогда умерли наши на поколение старшие друзья, которые в Париже наверняка пересеклись с Лилей Маркович и её мамой, должны были знать про театр «Петрушка»... Это всегдашнее мучительное – мог узнать-услышать – но не спросил...

А в этот раз мне страшно захотелось услышать это время от Лилиной мамы, от поколения «бабушек»... Лиля Маркович так же как и все мы – не расспросила родителей, и я вот сейчас обратила внимание на то, сколько для неё белых пятен... Что думали её папа с мамой, чем руководствовались, она, на самом деле, не знает... Только может предполагать. Вот её мама из вполне благополучной французской жизни решает вернуться в Москву с девочкой-подростком. Что она знает и понимает про Москву? Вот на границе они выходят из поезда в зал ожидания, потом на вокзальную площадь, и девочка в ужасе от лежащих вповалку нищих людей говорит: «Мама, поехали обратно в Париж». А мама отвечает: «Всё, нет пути назад». Что думает и знает мама, чего боится? Как она приняла решение вернуться?

Так получилось, что среди людей, которых я знала лично, были те, кого родители, вернувшись в тридцатые, привезли в СССР... И те, чьи родители, эмигрировав в начале двадцатого века, растили детей французами. И те, кого растили русскими, с пеплом Клааса, не собираясь возвращаться, пока есть советская власть...

Ну, а дальше двадцатый век – всей мощью, всеми колёсами, всеми гусеницами и... всем расцветом... Мне кажется, что те, кого я знаю, кто выжил... – и там, и тут прожиты богатые осмысленные жизни... И я не уверена, что кто-нибудь хотел бы обменять свою жизнь на другую, с другим жизнеобразующим решением...

(no subject)

– Мы когда в Руане играли – сказал Брюно, хиропрактик, к которому сто лет как я хожу для поддержания тонуса и для общей радости – когда мы в Руане играли в последний раз, мне прямо дыханье вдруг перехватило, когда понял – всё, последний спектакль, – и я в конце, вот где я весь перебинтованный выхожу – я лишний текст произнёс, кривлялся ещё дольше, и полицейский, помните, он огромный как шкаф, так он глаза закатывал, еле от смеха удерживался.

100 часов репетиций – и всё.

Брюно, кроме того что он хиропрактик, играет в любительском театре. Он всерьёз католик, я собственно таких больше и не знаю, и театр их весь доход с билетов отдаёт католическим благотворительным организациям. Когда билет покупаешь, можно выбрать, куда именно пойдут деньги. Я отдала на детский оркестр в Перу. Перед спектаклями представители организаций, получающих деньги, рассказывают, чем именно они занимаются. А театр называется «Курятник». Пару лет назад мы к ним уже ходили на Катаевскую пьесу.

Cейчас они поставили американскую – под названием «Сплетни». Автор Нил Саймон, я про него никогда не слышала. Прочитав аннотацию, я сильно засомневалась в том, что мы получим хоть какое-то удовольствие от обязательного похода в театра (Брюно явно очень хотелось!), а оказалось не просто хорошо – оказалось здорово, радостно. И даже Машке не помешало, что не весь французский текст она ухватывала.

Это бурлеск, и наверно, можно было бы даже сказать, что сатира, если б не было там в конечном счёте симпатии ко всем совершенно героям – этим преуспевшим нью-йоркским адвокатам, докторам, политикам, да психоаналитикам, над которыми только и смеяться, и видеть в их глазах не соринки, а, конечно же, брёвна. Автор и смеётся, и зритель смеётся до упаду, – но в конце, радостно хлопая, осознаёт, что на самом деле, эти вот герои – преуспевшие хвастуны – они ему симпатичны, и вообще мир заслуживает доброго отношения, не непрерывного порицания, а приязни.

Завязка сюжета проста и завлекательна. На десятилетие свадьбы собираются гости, – и обнаруживают, что хозяйки нету дома, а хозяин с простреленной мочкой уха лежит в отключке, как после снотворного.

Брюно играл чуть ли не главную роль. Во всяком случае, в самом конце ему выпала совершенно неотразимая сцена, когда выдавая себя за хозяина дома – в халате и с забинтованной башкой, он несёт полный бред, рассказывая полицейскому, что именно в доме случилось...

А в самой последней сцене, когда из стенного шкафа раздаётся придушенный голос пропавшей жены: «выпустите же меня, я тут целый вечер сижу» – кульминация – вдруг становится ясно, что да-да, ровно так и было, как наш Брюно только что выдумал – и голая жена сидит в шкафу, а хозяин дома, попытавшийся выстрелить в грабителей, попал себе в мочку уха, – ну, что тут удивительного.

Я давно почти разлюбила театр. В «Скучной истории», – старый профессор сетует на то, что его пытаются в театре убедить, что Чацкий, который целый вечер разговаривает с идиотами, умный человек. А я вот нежно люблю Фамусова в халате. Удивительным образом, когда в восьмом классе мы изучали «Горе от ума», мне и в голову ничего нехорошего не приходило по поводу докторши, которая «по расчёту по моему должна родить». Кабы не Васька, и не пришло бы, – он обратил моё внимание на то, что было принято становиться крёстными у своих незаконных детей.

Мы вместе с другими улыбающимися людьми вышли на мокрую тёмную улицу, поздравили Брюно...

Столько работы – и всё... Впрочем, они уже начинают новую пьесу, так что жизнь продолжается.

А через несколько дней мы посмотрели с Луи де Фюнесом «рэбе Якова», и странным образом старый фильм связался у меня со спектаклем.

Про фильм я, собственно говоря, узнала из новостей, которые мой планшет мне регулярно сообщает. Только что фильму исполнилось 50 лет. И по этому поводу в Марэ, в еврейском квартале, собрался народ – ряженые в хасидов люди пели и танцевали, изображая сцены из «рэбе Якова».

Тоже бурлеск, тоже невероятная околесица. И – тоже расположенность к людям, невзирая на их идиотство, предрассудки и плохое поведение.

***
Каждый раз, когда мне хочется поругать наше время, я хватаю себя за нос и проговариваю разное хорошее, что появилось сейчас... Но чего уж, ностальгирую – по отсутствию морализаторства, по праву смеяться, не боясь оскорбить чувства верующих, женщин, евреев, негров... (подставить нужное)... И огорчаюсь тому, что сегодняшний мир всё время судит, расставляет оценки даже не по поведению, а по правильномыслию... Впрочем, это уже не о том. О супе с котом. На краю кастрюли кот сидит, хвостом помешивает.

(no subject)

Только пару лет назад я узнала, что день в январе с двух концов удлиняется неравномерно. Вчера, огорчившись заоконной тьмой в восемь утра, я проверила – рассвет не движется – без четверти девять вчера, сегодня, завтра, а на закате каждый день мы выигрываем – минуту-другую.
Ну и как? «Девятнадцать» – отвечала мама.
- Как дела?
- Девятнадцать
Почему, спрашивается, не тринадцать, или там десять.
Я шла по улице, рано уехав с работы, в тающем, как медленное мороженое на блюдце, свете. Невнятные сумерки ещё не скрыли углов, пахло ёлками, шишками, слабо дымом из труб, торчащих из крыш пригородных домов, ещё с деревенских времён сохранившихся. Мокрая в палисадниках трава.
Вдруг среди молчащих окон многоквартирного дома через улицу – в одном – рыжая лампа – под абажуром – скорей всего, на столе стоит, – и что? И ничего. И девятнадцать. И бормочется про ту самую горящую свечу, которой больше ста лет.
Если я умру... Когда-то портреты, потом фотки, теперь фильмы... Подростки пятидесятилетней давности. Я всю жизнь предпочитала дискретную математику. Матанализ не любила за непрерывность. Минуту назад, через минуту, через неделю, через месяц, через год...
Зеркала, злые и добрые, как моё зеркало в ванной. Кроме Алисы, кто-нибудь ещё побывал в зазеркалье? Не проехаться ли на коне в пальто? В демисезонном, с большими пуговицами, полы свисают с боков.
Рыжая в окне лампа напротив автобусной остановки, запах листьев, костра, ёлок. Фары.

Третья прогулка - по холмам над Аяччо

Машину ставишь почти что в городе - в месте, которое почему-то именуется "Bois des Anglais". Наверно, надо посмотреть, что тут делали какие-то англичане, но пока посмотреть я поленилась. И - резко вверх - сначала по дорожке, которую можно назвать парковой - аккуратной в окружении кактусов и прочих колючек. А потом поднимаешься на гребень - и иди себе и иди - над морем краем леса. Естественно, поскольку начинается прогулка в городе, там в субботу полно было местных людей - бегающих и гуляющих. Но не настолько много, чтоб они как-то мешали - вполне было приятное ощущение участия в нормальной местной жизни.

Мы сделали довольно большой круг (тропы там позволяют хоть делать круговые маршруты, хоть просто уйти по гребню куда глаза глядят), и когда стали спускаться по последнему участку - там где поднимались - страшно удивлялись, что были, оказыается, так высоко. Там крутой подъём на 450 метров, почему-то на спуске мы его почувствовали сильней, чем на подъёме.

На обратном пути заехали в ближнюю овощную лавку, где все продукты местные, и купили отличнейшие корсиканские апельсины - прям обидно, что на материк они не попадают.

DSC00721

Collapse )


DSC00720

И о Данелии

Чёрт знает, давно, или недавно – в начале века, в 2004-ом году, мы жили две июньских недели в Оверни.

Туда очень хотелось поехать моему папе. Он учил французский по четырёхтомному самоучителю тридцатых годов и дошёл уже до последнего четвёртого тома, где ученикам предлагались самые разнообразные тексты.

Папа из этого учебника узнал, что если у вас в пути поломалась машина, то обратиться надо к деревенскому кузнецу, – он что хочешь починит! У нас, кстати, в той поездке машина как раз поломалась, – выхлопная труба стала грохотать, и стало ясно, что к кому-нибудь обратиться надо. Кузнеца, впрочем, в деревне не было, и пришлось ехать на колонку, где мастер на все руки осмотрел нашу трубу и обнаружил, что она плохо приторочена, – быстренько её подвинтил, взял три копейки за потраченное время, и отпустил с миром и тихой трубой.

А ещё в этом учебнике есть рассказик в письмах про Овернь, про суровый Центральный массив.

Переписываются жених и невеста – тили-тили тесто. Молодой человек родом из Оверни. И пишет он девушке – «будем мы вдвоём жить в деревенском доме, и наступит зима, и нас занесёт снегом по самые окна, и чтоб выйти из дому, нам надо будет лопатой прорывать проход...». А девушка отвечает – «знаешь, не пойду я за тебя замуж».

Вот после чтения этой переписки папе и захотелось в Центральный массив.

Я сняла маленький домик на краю деревни у ручья, в который с мостика без потерь упала семимесячная Катя. Из нашего с Васькой окна в спальне на втором этаже – вид на зелёные склоны. А папино окошко выходило в противоположную сторону, к деревне – так что в его утренние обязанности входило быть на стрёме, чтоб вовремя услышать колокольчик автолавки, чтоб мы успели сбегать за хлебом.

Внизу в гостиной обосновался Бегемот с нашей московской подругой Ниной.

По вечерам надо было помнить, что домой нужно вернуться либо до шести, либо уже после семи, – до коров, или после. Коровы шли по улице медленно с торжественным мыком, позванивая тяжёлыми коровьими колоколами.

У въезда в деревню стоянка небольших тракторов, тракторят, которых сначала боялась маленькая Катя, – она вообще-то всю жизнь побаивалась механических предметов. Зато когда бояться тракторов перестала, к моему испугу, стремилась погоняться за ними в полях.

А хозяйка наша, всю жизнь прожившая в этой деревне, оказалась из испанских детей, о чём мы узнали от неё, только уже уезжая, так что ни о чём её не расспросили.

Это было время, когда фильмы смотрели на дисках. И Нина привезла нам диск с Кин-дза-дзой. Она почему-то и сама Кин-дза-дзу не видела.

И вот после прогулки в один из первых вечеров мы решили посмотреть кино. Включили, минут пятнадцать посмотрели, до приземления странного аппарата, напоминающего летающий дачный сортир, – и недоумевая, выключили – показалось абракадаброй.

А наутро я спускалась из спальни – и сверху у подножья лестницы увидела Бегемота, – и совершенно автоматически воинственно воскликнула «Ку!».

И мы поняли, что мы дураки. И вечером опять уселись перед компом. На этот раз мы досмотрели до конца – и с превеликим удовольствием. Моя любимая сцена, кстати, как раз  в самом конце, когда герои выходят на московскую улицу и, завидев снегоуборочную машину, приседают и приветствуют её – Ку. Ну, и как забыть Леонова, зелёные и красные штаны...

Лет десять назад я прочитала мемуры Данелии. Очень было приятно читать, но как часто бывает, запомнила я не слишком много.

Почему-то врезалось, как в начале шестидесятых молодой ещё не правительственный Брежнев пообещал Данелии и какому-то его кинематографическому приятелю провести их на футбол. И вот беда – Данелию вызвал на ковёр Хрущёв как раз во время футбола. И Данелия злился ужасно – дескать Брежнев-то и приятель его, гаврики, футбол смотрят, а ему к Хрущёву тащиться.

Очень про Брежнева человеческое... Маме Брежнева в его последние годы было жалко – несчастного старика, как куклу, возят куда-то, подсовывают бумажки, которые он зачем-то читать должен. И ещё Жискару д’Эстену его жалко было, – я читала его оспоминания в Коротичском «Огоньке». Практически теми же словами, что моя мама, Жискар Брежнева вспоминал – бедного старика мучают, с постели подымают, одевают, везут куда-то – изверги...

Надо будет пересмотреть «Афоню», посмотреть «Джентльменов удачи», я их не видела...

Столько смертей, нет, в смертном возрасте эти смерти, – но столько смертей... Кажется, когда-то люди умирали реже...

Шесть лет

***
Вновь приснились лыжи в Сосновке,
Петербургских лесов клочки,
Да трамвай, что скрипя и неловко
Проползает вдоль снежной реки...

Оторвись от белого круга,
Заберись – уж в который раз! –
В карнавальные зимы юга,
В те, где снег – лишь калиф на час,

Впрочем, он и на час не властен –
Сникнет весь перед рыжей сосной,
А дождей и туманов напасти
Все останутся за спиной!

Растворится тень памяти, гложущей
Без неё обглоданный век,
И полоски цветов придорожных
Отряхнут с брезгливостью снег,

Запестрят над тёплым асфальтом –
Чуть их ветер морской позовёт –
Тут же станет омега альфой:
Фильм закрутится наоборот.

Что ж, вернись к этим фильмам старым,
Перелистывай жизнь, шурша:
Ни базарам и ни хазарам
Ты не должен давно ни гроша,–

И окажется завтра не страшным,
Как обросший кувшинками пруд,
Как февральский, бледней светлой яшмы,
Первой робкой травы изумруд.

14 декабря 2012

(no subject)

Марлен Хуциев умер. За девяносто ему было. И вот на фотографии – да, видно, что много ему лет...

А мы с Бегемотом и с Альбиром недавно пересмотрели «Июльский дождь».

Я – в третий раз. В первый раз я видела его в Союзе, то ли ещё в школе, то ли на первом курсе.

Евгений Сидоров в журнале «Юность» о нём когда-то написал. Очень хорошо помню, что статья называлась «Мне тридцать лет» – ну, вслед за хуциевским предыдущим фильмом «Мне двадцать лет».

Помню, как ужасно молодые родители – ну, сколько им там было – сорок, а чуть младшим друзьям – и вовсе тридцать пять – обсуждали фильм про некоммуникабельность, идущий вслед за «Затмением». «Затмение» я примерно тогда же посмотрела.

Очень было здорово – всё вместе – Бах у swingle singers, московские улицы, Визбор, поющий «Спокойно, дружище, спокойно» и «Последний троллейбус», и кружатся улицы, и спящие ночные троллейбусы, и провода в небе.

Потом в девяностые «Июльский дождь» показали на каком-то фестивале советского кино в Бобуре – и я посмотрела его с некоторой снисходительностью – ну да, нехорошо продаваться шефу, ворующему чужие идеи, но так это тривиально. И в типографии выходящая из-под пресса «Незнакомка», захватанная, растиражированная, – тоже простенько, чего огород городить.

Но Бах, Визбор, троллейбусы, улицы – всё это осталось, не позволяло сказать, что никакого интереса больше нет в «Июльском дожде».
И вот мы пересмотрели его этим январём, потому что Альбир совсем его не помнил, или даже не знал.

И вдруг выяснилось, что это просто хороший фильм, что он выпуклый, и даже шашлыки с профессором, наивность мелкой подлости, – нисколько не мешают ощущению естественности... А про «Незнакомку» – пусть и тривиальное, но постоянно присутствуюшее жизненное обстоятельство, – только оно ещё усилилось за прошедшие пятьдесят лет – с массовым туризмом, с потреблением культуры, как конфетки на десерт...

И ночные звонки незнакомого человека, и смерть отца, и день победы с молодыми ещё ветеранами, и троллейбусы, и недавняя война, и поющий Визбор, – и тоска по выходу из собственной шкуры, из собственной жизни, тоска по волшебной двери в стене, – всё это подлинное.

И так странно – что вот умер старым человеком Хуциев, что давно умерли родители, – и вот та я, которая в Ленинграде смотрела «Июльский дождь» в какой-то киношке на Невском, и произносила умные незначащие слова про некоммуникабельность – вот она я, – в другой, ставшей домом стране, в другом веке. И за окном пирамидальный тополь – впервые я их увидела на станции Иловайская, где столял сколько-то минут поезд, в котором мы ехали в горы, на Кавказ, из Ленинграда в Невинку, и пахло железной дорогой, пылью, степью, летом...

(no subject)

Я посмотрела Звягинцева – «Нелюбовь». Других его фильмов я не видела. Про «Левиафана» я настолько подробно читала, что, вроде, показалось совершенно бессмысленным его смотреть.

Про «Нелюбовь» я тоже читала, но теперь мне кажется, что пересказывая сюжет, рассказчики по непонятным мне причинам его переиначили.
Всюду написано, что герои фильма разводятся, друг друга ненавидят, и в это время у них вдруг пропадает ребёнок. Только ребёнок вовсе не пропадает – он уходит из дома, услышав разговор папы с мамой, из которого узнаёт, что он никому из них не нужен, и даже совсем наоборот – очень мешает, и каждый родитель пытается спихнуть его другому.

Мне трудно решить, хороший это фильм, или плохой. Хочется сказать, что плохой, но этому противоречит то, что после него мне было не заснуть, а потом он целый день не шёл у меня из головы.

Мы начинали смотреть его вместе с Бегемотом, но он, отсмотрев четверть, сказал, что больше не может, и ушёл в свою берлогу.

Звягинцев очень красиво снимает – но совершенно не оригинально, я бы сказала, что на каком-то неожиданном пересечении эстетики Тарковского и эстетики Германа.

Деревья, капли, небо – от Тарковского, внимательность к бытовым деталям из Германа.

И ещё Звягинцев использует чужие приёмы, или, если хочется употребить положительное слово, – цитирует.

В самом начале фильма мальчик Алёша возвращается через лес из школы домой в московские новостройки, по дороге у корней здоровенного дуба он подбирает полосатую ленточку – из тех, которыми на улицах что-нибудь огораживают, или, может, отмечают что-то на спортивных соревнованиях – идёт между деревьев, подкидывает эту ленточку, потом, закидывает её в верхние ветки дерева, стоя на поваленном стволе, протянувшемся в реку. Очень всё красиво. А в конце фильма, через год, нам в самых последних кадрах опять показывают эту ленточку – на том самом дереве так она и развевается на ветру. Опять очень красиво.

В «Певчем дрозде» герой мимоходом забил гвоздик, чтоб его приятелю из часовой что ли мастерской, было удобно шляпу вешать, а в последнем кадре, после того, как герой погиб, попав под машину, нам показывают этот гвоздик – то, что от героя осталось.

И в окна в кино уже много где глядели – на ползущие капли.

Так что отчасти Звягинцев строит из готовых конструкций – право имеет – таков один из принципов постмодернизма – но, как бы сказать, – очень уж ожидаемо.
Иногда он навязчиво педалирует – использует штампы.

Бабушка пропавшего мальчика Алёши, ненавистливая тётка, когда родители Алёши вместе с девочкой из поискового отряда приезжают к ней, чтоб убедиться, что Алёши у неё нет, очень радуется, когда под кроватью отыскивается её мобильник, который она третий день как потеряла. Говорит удовлетворённо: «нашёлся».

Мне не приходит в голову ни одно произведение литературы, или кино, которое не является сатирой, или не построено на условности, как скажем отвратительный мне, но любимый многими «Догвиль», а вот до крайности реалистическое произведение, где вообще нет любви – ни в какой форме – ни к человеку, ни к кошке, ни к собаке – одна всепоглощающая нелюбовь.

Отец мальчика Алёши произносит положенные слова про любовь, обращаясь к женщине, которая от него беременна и к которой он уходит от матери Алёши, мать Алёши говорит про любовь мужику, к которому она уходит, и эти их новые партнёры тоже ритуальные слова произносят. И совершенно очевидно зрителю, что все эти новые отношения обернутся той же нелюбовью, что у родителей Алёши, – ну, через год. Звягинцев даже нам этот «через год» показал. Да, собственно, и когда слова произносятся, они решительно не убеждают, оказываются противоположностью моей любимой фразе Бёлля про то, что самый последний пьяница, идущий к проститутке, ищет у неё не только удовлетворения физической потребности.

В проходном кадре тот мужик, к которому уходит мать Алёши, разговаривает по скайпу со взрослой дочерью, которая судя по слову «абрегадо» – спасибо – находится где-то, где в московскую сырую осень, – лето, и где говорят по-португальски, – и её сюсюканье в телефон – тоже про нелюбовь.

Просторные квартиры, наполненные жратвой супермаркеты, из телевизора невыносимым нынешним телевизионным голосом про Украину... Вполне благополучная московская жизнь.

Все эти люди крупным планом сняты на фоне точно таких же – в метро, в магазинах, на работе, уткнувшихся в телефоны, на улицах, - по крайней мере именно такое ощущение у зрителя возникает.

Ну да – в фильме есть другие люди – члены добровольческого поискового отряда, который ищет Алёшу, и к которым мать Алёши обращается по наводке полицейского – полиция не ищет пропавших подростков, у полиции другие дела. И эти вот другие люди – они вроде как мокрецы в нелюбимых мной «Гадких лебедях»...

"Луной был полон сад", Виталий Мельников


..........................................................................
Подробности долой!  Ведь всё, что облетело:

 Лепнина и года –  касается не нас,

 И лица с этих фоток, рваных, пожелтелых

 Давно совсем не те, не здесь и не сейчас...

 

 Понять попробуй сам,  что мысль крутя задаром,

 Ты просто совместить пытался с дымом дым...

 И что нелепость вся не в том, что стал ты старым

 А в том, что всё равно  остался молодым.


За несколько дней до отъезда на каникулы мы с Бегемотом и с Машкой посмотрели «Луной был полон сад».

 

Машка смотрела этот фильм второй раз. Зимой он совершенно случайно ей попался, и она нам его привезла. Конечно же, я слышала названия фильмов Мельникова, но не видела ни одного – только с киношных рекламных плакатов смутно помню какие-то словосочетания.

Уверена я, что это были обычные, может быть, неплохие советские фильмы.

А тут – полное попадание, когда возникает ощущение, что между автором и героями нет вполне естественного барьера.

Ну, и да, снято семидесятилетним человеком о семидесятилетних людях – само по себе не то чтоб удивительно – почему б не снимать фильмы о своём поколении, – но тут дело и не в поколении, и не в социальной составляющей российской жизни двухтысячного года – это всё хорошо убедительно снято, но – совершенно для этого фильма вторично.

Наверно, только на собственной шкуре, до слёз, можно понять, о чём же говорил старый Джолион, когда он писал Ирен, что ужас старости не в том, что стареешь, а в том, что остаёшься молодым. Ужас, или наоборот благо – конечно же, благо, как бы иначе и жить.

И этот бесконечно грустный фильм обострённо об этом – и вся жизнь между военным детдомом и двухтысячным годом, между послевоенным лагерем и двухтысячным годом – не укладывается в линейное прохождение времени, в опыт, в прошлое – и оказывается, что та девочка Вера, увезённая из блокадного Ленинграда, и эта женщина – собственно, и отличий-то между ними нет. Тот мальчик Алёша и этот потрёпанный мужик – а в чём разница?

Внезапно умирает парализованный старик, к которому каждый день приходит Вера – бывшая школьная учительница литературы, сиделка, – она приходит к старику и читает ему Фета – «Луной был полон сад»

Вера умирает внезапно, на скамейке во дворе возле собственного дома. Из Америки приезжает на похороны её сын – хороший заботливый интеллигентный сын, да и почти все в этом фильме хорошие…

Сын с отцом, с Вериным мужем, присаживаются возле огромного пустого накрытого стола, и вдруг отец, Верин муж, срывается и бежит через город, через холодный слегка облезлый Ленинград, к тому потрёпанному мужику, мальчику Алёше, который любит его жену, ту девочку Веру из военного детдома, – у этих двух истрёпанных мужиков больше общего, чем у отца с сыном – да просто потому, что у сына собственная жизнь, другая… Которую Вера не структурирует.

Актёры все изумительные, но Шарко… Я видела её в «Долгих проводах» у Киры Муратовой, и видела ещё молодой у Товстоногова в «Традиционном сборе», там она играла совершенно проходную роль – девчонку-кассиршу, работающую на Крайнем севере, которая один раз только и появляется – и говорит, что вот если б у неё было много денег, то ведь удалось бы ей найти мужика, она б его тогда купила – до мурашек она это говорит.

И тут Шарко – та самая девчонка из детдома, которой почему-то семьдесят лет.