?

Log in

No account? Create an account
Из колодца
летопись
mbla — кино — LiveJournal 
7th-Apr-2019 06:36 pm - И о Данелии
Чёрт знает, давно, или недавно – в начале века, в 2004-ом году, мы жили две июньских недели в Оверни.

Туда очень хотелось поехать моему папе. Он учил французский по четырёхтомному самоучителю тридцатых годов и дошёл уже до последнего четвёртого тома, где ученикам предлагались самые разнообразные тексты.

Папа из этого учебника узнал, что если у вас в пути поломалась машина, то обратиться надо к деревенскому кузнецу, – он что хочешь починит! У нас, кстати, в той поездке машина как раз поломалась, – выхлопная труба стала грохотать, и стало ясно, что к кому-нибудь обратиться надо. Кузнеца, впрочем, в деревне не было, и пришлось ехать на колонку, где мастер на все руки осмотрел нашу трубу и обнаружил, что она плохо приторочена, – быстренько её подвинтил, взял три копейки за потраченное время, и отпустил с миром и тихой трубой.

А ещё в этом учебнике есть рассказик в письмах про Овернь, про суровый Центральный массив.

Переписываются жених и невеста – тили-тили тесто. Молодой человек родом из Оверни. И пишет он девушке – «будем мы вдвоём жить в деревенском доме, и наступит зима, и нас занесёт снегом по самые окна, и чтоб выйти из дому, нам надо будет лопатой прорывать проход...». А девушка отвечает – «знаешь, не пойду я за тебя замуж».

Вот после чтения этой переписки папе и захотелось в Центральный массив.

Я сняла маленький домик на краю деревни у ручья, в который с мостика без потерь упала семимесячная Катя. Из нашего с Васькой окна в спальне на втором этаже – вид на зелёные склоны. А папино окошко выходило в противоположную сторону, к деревне – так что в его утренние обязанности входило быть на стрёме, чтоб вовремя услышать колокольчик автолавки, чтоб мы успели сбегать за хлебом.

Внизу в гостиной обосновался Бегемот с нашей московской подругой Ниной.

По вечерам надо было помнить, что домой нужно вернуться либо до шести, либо уже после семи, – до коров, или после. Коровы шли по улице медленно с торжественным мыком, позванивая тяжёлыми коровьими колоколами.

У въезда в деревню стоянка небольших тракторов, тракторят, которых сначала боялась маленькая Катя, – она вообще-то всю жизнь побаивалась механических предметов. Зато когда бояться тракторов перестала, к моему испугу, стремилась погоняться за ними в полях.

А хозяйка наша, всю жизнь прожившая в этой деревне, оказалась из испанских детей, о чём мы узнали от неё, только уже уезжая, так что ни о чём её не расспросили.

Это было время, когда фильмы смотрели на дисках. И Нина привезла нам диск с Кин-дза-дзой. Она почему-то и сама Кин-дза-дзу не видела.

И вот после прогулки в один из первых вечеров мы решили посмотреть кино. Включили, минут пятнадцать посмотрели, до приземления странного аппарата, напоминающего летающий дачный сортир, – и недоумевая, выключили – показалось абракадаброй.

А наутро я спускалась из спальни – и сверху у подножья лестницы увидела Бегемота, – и совершенно автоматически воинственно воскликнула «Ку!».

И мы поняли, что мы дураки. И вечером опять уселись перед компом. На этот раз мы досмотрели до конца – и с превеликим удовольствием. Моя любимая сцена, кстати, как раз  в самом конце, когда герои выходят на московскую улицу и, завидев снегоуборочную машину, приседают и приветствуют её – Ку. Ну, и как забыть Леонова, зелёные и красные штаны...

Лет десять назад я прочитала мемуры Данелии. Очень было приятно читать, но как часто бывает, запомнила я не слишком много.

Почему-то врезалось, как в начале шестидесятых молодой ещё не правительственный Брежнев пообещал Данелии и какому-то его кинематографическому приятелю провести их на футбол. И вот беда – Данелию вызвал на ковёр Хрущёв как раз во время футбола. И Данелия злился ужасно – дескать Брежнев-то и приятель его, гаврики, футбол смотрят, а ему к Хрущёву тащиться.

Очень про Брежнева человеческое... Маме Брежнева в его последние годы было жалко – несчастного старика, как куклу, возят куда-то, подсовывают бумажки, которые он зачем-то читать должен. И ещё Жискару д’Эстену его жалко было, – я читала его оспоминания в Коротичском «Огоньке». Практически теми же словами, что моя мама, Жискар Брежнева вспоминал – бедного старика мучают, с постели подымают, одевают, везут куда-то – изверги...

Надо будет пересмотреть «Афоню», посмотреть «Джентльменов удачи», я их не видела...

Столько смертей, нет, в смертном возрасте эти смерти, – но столько смертей... Кажется, когда-то люди умирали реже...
23rd-Mar-2019 01:02 am - Шесть лет
***
Вновь приснились лыжи в Сосновке,
Петербургских лесов клочки,
Да трамвай, что скрипя и неловко
Проползает вдоль снежной реки...

Оторвись от белого круга,
Заберись – уж в который раз! –
В карнавальные зимы юга,
В те, где снег – лишь калиф на час,

Впрочем, он и на час не властен –
Сникнет весь перед рыжей сосной,
А дождей и туманов напасти
Все останутся за спиной!

Растворится тень памяти, гложущей
Без неё обглоданный век,
И полоски цветов придорожных
Отряхнут с брезгливостью снег,

Запестрят над тёплым асфальтом –
Чуть их ветер морской позовёт –
Тут же станет омега альфой:
Фильм закрутится наоборот.

Что ж, вернись к этим фильмам старым,
Перелистывай жизнь, шурша:
Ни базарам и ни хазарам
Ты не должен давно ни гроша,–

И окажется завтра не страшным,
Как обросший кувшинками пруд,
Как февральский, бледней светлой яшмы,
Первой робкой травы изумруд.

14 декабря 2012

19th-Mar-2019 11:59 pm(no subject)
Марлен Хуциев умер. За девяносто ему было. И вот на фотографии – да, видно, что много ему лет...

А мы с Бегемотом и с Альбиром недавно пересмотрели «Июльский дождь».

Я – в третий раз. В первый раз я видела его в Союзе, то ли ещё в школе, то ли на первом курсе.

Евгений Сидоров в журнале «Юность» о нём когда-то написал. Очень хорошо помню, что статья называлась «Мне тридцать лет» – ну, вслед за хуциевским предыдущим фильмом «Мне двадцать лет».

Помню, как ужасно молодые родители – ну, сколько им там было – сорок, а чуть младшим друзьям – и вовсе тридцать пять – обсуждали фильм про некоммуникабельность, идущий вслед за «Затмением». «Затмение» я примерно тогда же посмотрела.

Очень было здорово – всё вместе – Бах у swingle singers, московские улицы, Визбор, поющий «Спокойно, дружище, спокойно» и «Последний троллейбус», и кружатся улицы, и спящие ночные троллейбусы, и провода в небе.

Потом в девяностые «Июльский дождь» показали на каком-то фестивале советского кино в Бобуре – и я посмотрела его с некоторой снисходительностью – ну да, нехорошо продаваться шефу, ворующему чужие идеи, но так это тривиально. И в типографии выходящая из-под пресса «Незнакомка», захватанная, растиражированная, – тоже простенько, чего огород городить.

Но Бах, Визбор, троллейбусы, улицы – всё это осталось, не позволяло сказать, что никакого интереса больше нет в «Июльском дожде».
И вот мы пересмотрели его этим январём, потому что Альбир совсем его не помнил, или даже не знал.

И вдруг выяснилось, что это просто хороший фильм, что он выпуклый, и даже шашлыки с профессором, наивность мелкой подлости, – нисколько не мешают ощущению естественности... А про «Незнакомку» – пусть и тривиальное, но постоянно присутствуюшее жизненное обстоятельство, – только оно ещё усилилось за прошедшие пятьдесят лет – с массовым туризмом, с потреблением культуры, как конфетки на десерт...

И ночные звонки незнакомого человека, и смерть отца, и день победы с молодыми ещё ветеранами, и троллейбусы, и недавняя война, и поющий Визбор, – и тоска по выходу из собственной шкуры, из собственной жизни, тоска по волшебной двери в стене, – всё это подлинное.

И так странно – что вот умер старым человеком Хуциев, что давно умерли родители, – и вот та я, которая в Ленинграде смотрела «Июльский дождь» в какой-то киношке на Невском, и произносила умные незначащие слова про некоммуникабельность – вот она я, – в другой, ставшей домом стране, в другом веке. И за окном пирамидальный тополь – впервые я их увидела на станции Иловайская, где столял сколько-то минут поезд, в котором мы ехали в горы, на Кавказ, из Ленинграда в Невинку, и пахло железной дорогой, пылью, степью, летом...
26th-Sep-2016 12:07 pm(no subject)
И тридцати лет не прошло, только лишь двадцать пять, как мы с Бегемотом посмотрели «Night on Earth».
Как Васька говорил, «сказка в пути не отощала» – не оторваться. И Том Уэйтс продолжает в ушах звучать.
Добавляю в коротенький список важных для меня фильмов.

Удивительно он жизнеутверждающий. Такие бесхитростные незамысловатые истории. И такое через города и страны редкое ощущение сопричастности, нечужести, – да просто жизни человечества. Матиссовский танец, к которому под лестницу на третий этаж я в Эрмитаже в детстве всегда бежала.

И города у Джармуша такие живые – очевидные личности, с которыми вступаешь в отношения. В каждой из историй город – из главных действующих лиц.

Такой нежный взгляд на Землю из космоса – хоть пришельцам показывай!
Несколько дней назад за ужином мы почему-то заговорили про японское кино, и Юлька сказала, что настоящий-то лучший японский режиссёр не Куросава, а Одзу, что Куросава – он отчасти как Михалков – в некоторой степени матрёшки для внешнего потребления. А лучший фильм Одзу – «Токийская история».

Вчера вечером мы втроём её посмотрели – я и Бегемот впервые.

Я, как известно, очень редко люблю кино, и список всерьёз необходимых мне фильмов – нууу, кажется, и десятка не найдётся.

И уж никак я не ожидала, что японский фильм 53-го года попадёт в этот коротенький списочек – туда, где «Амаркорд», «Последнее танго в Париже», «Профессия репортёр»…

И ни малейшего, такого обычного, когда смотришь того же Куросаву, ощущения, что про чужое, другое.

Со вчерашнего вечера кадры мелькают перед глазами – двое немолодых людей сидят на парапете набережной спиной к нам… железнодорожные рельсы уходят за горизонт… женщина у окна стоит, за спиной школьная доска, а она смотрит в окно на проходящий поезд… фабричные трубы…

И оператор очень интересно снимает – низко стоящей камерой – снизу вверх.
История? Немолодые родители приезжают в гости к детям в Токио из дальнего провинциального городка. Уезжают обратно к себе через десять дней, вскоре после возвращения домой у матери случается инсульт, дети едут из Токио к отцу и умирающей матери... Чеховская история – только Чехов, рассказывая её, был бы жёстче.

И Одзу удаётся как-то так медленно ненавязчиво разворачивать происходящее, что каким-то образом понимаешь кто есть кто – ещё до того, как диалоги это проясняют. Скажем, понимаешь, что одна из женщин – жена погибшего сына, до того, как узнаёшь, что один из сыновей погиб. Удивительно интуитивный фильм.
По чёрно-белой эстетике, по предельной актёрской естественности, конечно, перекликается с неореализмом.

Вроде бы, в СССР этого фильма не показывали. Почему?

И совершенно не мешает другая знаковая система – обязательность улыбки, скажем, читается чувством собственного достоинства…
Посмотрели мы с Бегемотом «Цену» по пьесе Артура Миллера – последний снятый в Союзе фильм Калика.

Хороший фильм. Наверно, не совсем самостоятельный – он очень стилистически похож на американское хорошее кино – на Элиа Казана, например.

Сначала я слегка остолбенела – ну да, «Цена», – пьеса, действие происходит в четырёх стенах, но тем не менее в фильме за окном настоящий Нью-Йорк, а иногда и уличные городские кадры мелькают.
Каким образом мог советский режиссёр снять Нью-Йорк в 69-ом году? И речь героев страшно удивляла – казалось, ну, быть не может, что фильм снят по-русски – вся стилистика речи американская. Потом сообразила – Нью-Йорк – наверняка кадры кинохроники, которую Калик вставил в фильм, а организация пространства, жесты, интонации – да, ведь это из «Трамвая Желание».

Показали «Цену» впервые в 89-ом. Википедия утверждает, что фильм положили на полку, потому что Калик уехал в Израиль, но я убеждена, что такого кино советскому человеку всяко бы не показали.

Там всего-то 4 роли: полицейский Виктор, его жена Эстер, его брат Уолтер и старый еврей по фамилии Соломон – оценщик мебели.

В СССР того времени слово «еврей» было, пожалуй, табу, его не произносили вслух, его не было в книгах, разве что у Бабеля. Вроде как что-то непристойное в этом слове было.

А оценщик Соломон – старик-еврей, когда-то приехавший в Америку из России, – с интонациями и повадками того типа, который сейчас почти повывелся. Я даже подумала, не из театра ли Михоэлса Калик взял старого актёра – кого-нибудь выжившего... Но нет – оказывается, Свердлин вполне известный советский актёр, и к Михоэлсу никакого отношения не имеет. В 69-ом году он умер, и «Цена» снята в 69-ом.

Ещё одна причина, по которой в СССР фильма бы не показали, – Миллер в том же самом 69-ом выпустил эссе о Советском Союзе – после того, как он его объехал в 67-ом. После этого эссе пьесы Миллера запретили в СССР. А уж когда в качестве председателя Пен-клуба Миллер начал подписывать письма в защиту диссидентов, он стал одним из важным врагов.
А в 68-ом «Цену» поставил Товстоногов (как только перевести Константин Симонов со своим сыном успели?).

Когда-то для меня театр был невероятно важен, это теперь я его совсем разлюбила, а в школе – из самого главного было. Мама, благодаря тому, что работала бухгалтером в Мариинке, раздобывала билеты. А в Москве, куда я вечно на каникулы ездила, мы билетики стреляли...

Главным театром был Товстоноговский БДТ, а главными спектаклями «Цена», «Генрих IV», «Традиционный сбор»...

Сколько ж мне было лет, когда я «Цену» видела, – 14, 15?

Гугл в помощь – и вот что я нашла в мемуарах Юрского:

«В 68-м первой постановкой БДТ после вхождения танков в Прагу была "Цена" Артура Миллера в переводе с английского Константина Симонова и его сына Алексея Симонова. Поставила спектакль Роза Сирота, Царствие ей Небесное. Играли мы вчетвером: Валентина Ковель (Ц.Н.!), Вадим Медведев (Ц.Н.!), Владислав Стржельчик (Ц.Н.!) и я. Спектакль был показан 1 октября и сразу запрещен. Миллер (председатель ПЕН-клуба) высказался по поводу вторжения наших войск в Чехословакию, и его имя сразу попало в черный список. Раз в две недели мы играли тайно - под видом просмотра, не продавая билетов. Зал был переполнен каждый раз. Товстоногов пытался воздействовать на вершителей судеб, но власти были непреклонны. Им говорили: это, поверьте, о простом американце, который сохранил честь среди торгашеского общества. А они отвечали: а это, видите ли, не имеет значения, фамилия врага Советского Союза - господина А. Миллера - на афише не появится.
Но тут включилась тяжелая артиллерия - влиятельный, дипломатичный, могущественный Константин Симонов. Весы начали колебаться. А мы всё играли тайно, раз в две недели, чтоб спектакль не умер. А публика все ходила. И слухи о спектакле волнами расходились по всему городу и далее - в столицу. Это, кстати, типичный пример того, как во времена социализма запрет заменял все виды рекламы. Это было посильнее нынешних зазывных телероликов и ярких журнальных обложек. Народ доверял властям, доверял полностью их вкусу. Народ знал: плохое, всякую муру не запретят. Если они запретили - значит, дело стоящее, значит, хорошее. Они не ошибаются.
Поэтому когда наконец появилась афиша и на 10 декабря была назначена премьера... О-о! В нашем огромном зале кого только не было!....»


Я с детства не пересматривала «Цены» и никогда не читала её глазами... Но помнила. Только, оказывается, не всё. Даже отчасти на себя примеряла – в минуты, когда гложут разные вины, – свой отъезд примеряла к уходу Уолтера от родителей...

Но я напрочь забыла про неоднозначность – про то, что жертва Виктора формально оказывается, вроде бы, бессмысленной, и отец, с которым он остаётся и из-за этого не получает образования, его обманул – хоть и разорился он в великую депрессию, но не до нуля, какие-то деньги у него были...

Я помнила только, что один из братьев остался с родителями (даже не помнила, что мама умерла), а другой построил собственную жизнь...

Мне кажется, что в постановке БДТ неоднозначность была проглочена, и соответственно спектакль всё же получился чёрно-белым, а фильм – нет.

Вообще наверно, Товстоногов и его театр часто бывали довольно резко чёрно-белыми, почти назидательными... С Васькой бы сейчас об этом поговорить...
Это второй фильм Миядзаки, который я посмотрела. На этот раз благодаря Носорогу.

История японского авиаконструктора – настолько реалистическая, что я тут же кинулась к википедии – и конечно, немедленно нашла героя, – Дзиро Хорикоси. И он очень похож в фильме на свою фотографию.

Мульпликационность даёт определённое отстранение, которого никак не могло бы быть в игровом фильме. Возникает ощущение, что смотришь книжку с картинками, подробными, как иллюстрации Доре.

Вот страшнейшее землетрясение 23-го года, после него пожар, в котором выгорело больше половины Токио – не документальные кадры с ранеными и убитыми, к которым мы привыкли, с кровавым месивом, – нет, дома складываются спичечными коробками, паровоз аккуратно сходит с рельс...

Отстранённость вместо погружения, взгляд через рамку.

Сильнейшая перекличка с «Волшебной горой». Там всё кончается началом первой мировой, тут – второй, а самой войны нет ни там, ни тут.

Жена Дзиро умирает от туберкулёза, но и смерти в фильме нет, – она уезжает умирать в горный санаторий, вот такой вот, как у Томаса Манна – убегает тайно...

Во всём этом тоже отстранение, рассказ, задуманный рассказом, а не соучастием зрителя. И только один кадр – кровь на палитре – обнажённо страшный, но и он по-японски красив!

Прямым отнесением к Томасу Манну появляется на минуту персонаж по имени Касторп, который в деревенской гостинице в горах подсаживается за столик к герою. И говорит – о надвигающемся ужасе – но словами не Ганса Касторпа, а, я тут согласна с Носорогом, – скорее Сеттембрини.

В начале тридцатых молодых японских конструкторов отправляют в командировку на авиационный завод в Германию – дат в фильме нет – но есть кадр – ночью, когда они возвращаются с завода, – по тёмной улице преследуют кого-то штурмовики.

Дзиро конструирует истребитель, а приятель его строит бомбардировщик. И искусство для искусства тут выявлено в полную силу – для них обоих в этих самолётах волшебная красота, – в техническом совершенстве, в элегантности косточки скумбрии, которую Дзиро в студенческой столовой вынул когда-то из собственной тарелки и увидел в ней изгиб будущего самолётного крыла.

Очень странное чувство – как в детстве, когда читая книжку, хотелось вмешаться,– ведь мы-то знаем, чем дело кончилось, а они нет, и хочется им из будущего крикнуть...

Лезу в википедию и узнаю, что Дзиро Хорикоси пережил войну и успел построить какие-то мирные самолёты...
Спасибо, troppo_tardi

Я Калика вообще никогда не видела – когда вышел «Человек идёт за солнцем», наверно, я слишком маленькая была…

Когда-то я любила кино и не противопоставляла его книгам. За много последних лет всё виденное делилось для меня на то, что раздражает, и на то, что с удовольствием смотрю, но давным-давно не было для меня в кино важных открытий. Пожалуй, в последний раз больше десяти лет назад – «Утро понедельника» я смотрела с тем же трепетом, что и «Певчего дрозда»...

И вот вчера.

Я очень люблю книгу, и фильм интонационно оказался совершенно точен. Он даёт книге некое острое визуальное выражение. И песчаные подводные узоры, и большой корабль вдалеке, и мальчишки, и мама, и Инка.

И парады немецкие, смыкающиеся с советскими, и вязь тогдашних песен.

Конечно, исходная эстетика тут – неореализм, но мне кажется, что он повлиял тогда абсолютно на всех. Как в литературе Хемингуэй. Появилась ёмкость. Кстати, о краткости – фильм идёт час 17 минут...

На неореализм наложилась графичная жёсткость, и одновременно метафоричность, относящая к экспрессионизму, но с иным эмоциональным содержанием – с пронзительной пронизывающей печалью.

И очень удачно, что балтеровские отступления – слова, сказанные автором не «в тогда», а «в сейчас», – идут просто текстом на экране...

Буду пересматривать...
10th-Feb-2014 11:37 am(no subject)
Мы с Бегемотом сделали попытку посмотреть «Оттепель». Первую серию поглядели с некоторым удовольствием – вроде, относительно правдиво показано время, хоть и киношный привилегированный мир, где ездят на машинах, а не в автобусах, и живут в просторных квартирах, а не в коммуналках. Несколько раздражало, что все тётки противные. Такие тоже были, но были и совсем другие.

Вторую серию посмотрели уже с меньшим удовольствием, а третью в скуке выключили на середине.

Я бы сказала, что если не считать открытых сексуальных сцен, которых соввласть не позволяла, кстати, довольно тут нудных, то создаётся ощущение плохого тогдашнего фильма, ну, если не плохого, так глубоко посредственного.

Не потому ли Тодоровский младший снимает киношный мир, что в нём вырос и другого не знает?

А ведь если хочется что-то снять не о своём времени, так есть книжки, которые уже практически готовые сценарии, – мало того, можно и сериалы по ним снимать. Я не о самых потрясающих книгах, – ясное дело, по гениальным книгам лучше б фильмов не снимать, хотя всё равно снимают. Так что Трифонова не предлагаю.

Навскидку несколько хороших книг, которые, мне кажется, для кино очень подходят. Корниловская «Демобилизация» – о времени сразу после смерти Сталина. Совершенно достаточно материала на сериал. О семидесятых – грековская «Кафедра» – тоже вполне себе сериал – и сюжетных линий, и героев полно. А про конец тридцатых – мой любимый Балтер. Кстати, и по «Понедельнику» нет фильма...
23rd-Jun-2011 10:43 am(no subject)
Посмотрели фильм про Виктора Некрасова – у меня очень двойственное ощущение.

Самое лучшее – старые фотографии – лица, лица, молодые, в основном, знакомые. Старое документальное кино. Знакомые морды троллейбусов, пустоватые не замашиненные улицы. И военные кадры. И Смоктуновский в фильме «Солдаты».

Некрасов – из очень немногих людей, о которых никто и никогда не говорит плохо. Правые, левые, враги, друг друга на дух не переносящие, к Некрасову относились похоже, – с огромной нежностью, и даже его пьянство в самых разных воспоминаниях – часть его обаяния.

Я его видела один раз – на конференции «литература в изгнании» в Бостоне в начале 80-х. Были там не только русские, но и разные люди из восточной Европы, но русских, конечно, больше всех. Я к Некрасову подошла – потому что папа дружил с ним в Берлине после войны, где папа был юным офицером-штабным переводчиком, без особых забот прожигавшим жизнь, а Некрасов только что получил за «окопы» сталинскую премию. По папиным словам, он помогал Некрасову её пропивать. Потом они не встречались – разные города, разные жизни. Когда Некрасова стала травить советская власть, папа ему написал письмо, тот ответил, поблагодарил за поддержку.

И вот я к нему в конце дня после докладов подошла. Думаю, что папу он не вспомнил – у Некрасова было столько друзей и знакомых за жизнь, гигантский круг влюблённых в него людей – но он велел папе передать – живы – и это главное. Я честно передала.

В фильме слушать разных людей, о Некрасове рассказывающих, мне было не слишком интересно (может, просто потому, что, вроде, ничего нового я не услышала), но некоторые разговаривали очень приятно, Марлен Хуциев, например.

Ужасен голос за кадром. Эта современная русская интонация, напоминающая комментаторов футбольных матчей, лексический строй глянцевых журналов.
Назойливый и пошлейший припев – упоминания ни к селу, ни к городу о дворянском происхождении Некрасова. Как русский дворянин, он – то, как русский дворянин – он сё. Дворянская честь. Русский офицер. И тратата, и знаковая фигура, и всех русских «изгнанников» в Париже отпевают на рю Дарю, и «дворянин по праву рождения, и диссидент по праву судьбы».

И в сухом остатке, несмотря на фотографии, обрывки из кинохроники и рассказы каких-то славных людей – ощущение, будто фильм этот делали марсиане, и эта жизнь, моя, наша, –другая и такая в сущности недавняя, – растягивается, меняет углы и тени, как в кривом зеркале...
This page was loaded Nov 18th 2019, 6:32 pm GMT.