Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

(no subject)

Мы посмотрели последний фильм со Смоктуновским – «Белый праздник» ¬¬– 96-го года. По рекомендации mi¬ _ze – Эллы из Канады.

Фильм хороший, хоть и перегружен символикой.

Несмотря на символику, не вышло ни напыщенно, ни глупо, ни примитивно. Может, прежде всего благодаря Смоктуновскому с Джигарханяном, и ещё благодаря сценарию Тонино Гуэрра, благодаря оператору, у которого вылупляется красота из развалин жизни. Ну, и Наумов оказался очень неплохим режиссёром.

Я в 90-ые в России не жила, но наезжала – и из этого фильма на меня нахлынули воспоминания об этих приездах.

Фильм, конечно, всё-таки вторичный – привет Тарковскому – причём, в нём смешались «Жертвоприношение» с горящим домом и демиурговщиной (в «Белом празднике» горит лестница, а Джигарханян ходит за старым профессором Смоктуновским с козьим пергаментом…) и «Ностальгия», где итальянский собор отражается в русской луже… – здесь пересохшие венецианские каналы, и карнавал, и маски…

При всей моей нелюбви к символизму – картина Брейгеля, в которую перетекает московская жизнь, соседи – это получилось совершенно органично…

И старый патефон на улице, играющий Пьяцоллу, и смерть героя – Джигарханян захлопнул блокнот – козий пергамент…

Вот у Васьки

***
Петербург

Наступает на тени дворцов топот сумерек серых,
И вода неминуемой тенью глотает закат,
Словно слизывая с переулков и ветреных скверов,
Где последние пятна ещё на деревьях дрожат.
Их не стоит ловить –
и пускай покрываются синью,
Из которой ни люди, ни сфинксы не выловят снов!
...И упала звезда.
И звезда называлась Полынью,
И полынною горечью веяло вдоль берегов.

И никто не заметил, когда изменились стихии,
Словно звуки рояля, который накрыли тряпьём,
Серебро почернело,
как чернеют окошки пустые,
И смешалось с тяжёлой водой то, что было вином.
И совсем не листва – разложенья подсохшая пена
Засыпала булыжник, звеня на трамвайных путях,
Пианист сумасшедший играл кулаками Шопена,
И аккорды его ударяли в гранитный костяк.

1993 г

Вот так мы услышали и не полюбили тогдашнего юного Кисина.

И вот ещё это, написанное через два года после предыдущего…

***
Якову Гордину

Вызывает безумную жалость
То, что жизнью когда-то считалось:
Парапеты, огни, мостовая,
В переулках поспешность объятий,
Эти ржавые скрипы трамвая
И кресты кораблей на закате...

Вызывает нелепую жалость
Этот новенький крест над собором,
Эти сборища, сборнички, сборы,
И заклеенные заборы
У метро – что ещё не распалось.

И ещё – бесполезная жалость
К тёмным сводам стеклянных вокзалов,
К тем прохожим, теряющим тени.
К одичанию их сновидений,
От которых на стенках осталась
Память кухонных в-гости-хождений...

И когда непонятным укором
По плащу шебуршит осторожно
Мелкий дождь ежедневного вздора –
Быть прохожим почти невозможно:
Так храбрится он, ветер осенний,
Так нелепо, отважно, несложно
Как с фасада подкрашенный город...
И прожектор подсветкою ложной
Разукрасит его, обесценит,
Перепутав прологи с финалами,
Бросит вниз на колючие тени
Фонарей, отражённых каналами.
1995 г.

(no subject)

Вчера

У нас ветер. Сбросил с липы листья. И с некоторых виноградников на взгорках листья сорвал. А в ложбинах сияют виноградники, как ни в чём не бывало. Платановые жёсткие листы скрежещут, тормозя о раздолбанный асфальт крошечной дороги, по которой мы возвращались домой.

А потом темнеет, сереет с синевой за окном. От ветра раскачивается горшок с петунией, зацепленный за балку навеса перед домом. Я выскочила в прилегающий к дому сарай включить электрическое отопление – вечером включаем, утром выключаем – увидела очень одинокие фары за канавой, за виноградником, возле ёлок, отрезающих горизонт, – тихо ползли по асфальтовой тропинке.

И вот уже совсем стемнело, отражается люстра в чёрном окне…

Мы, как и в весенний карантин, чаще, чем обычно смотрим кино. И продолжаем начатое весной – пересматриваем виденные тыщу лет назад итальянские фильмы.

Посмотрели «Рокко и его братья». Я вообще ничего не помнила, а видела я их в ДК повторного фильма в Гавани в середине семидесятых.

Сколько ж жизней прошло – и поезд «Бари-Милан», на котором мама с четырьмя сыновьями прибывает на вокзал тёмным зимним утром, – застала я итальянские старенькие поезда. А узнав, что мама с сыновьями из Базиликаты, а не из Пульи, подумала – а ведь до Бари им тоже путь не ближний. И сколько ж они до Милана добирались?

Поразило меня, что фильм-то франко-итальянский, и Рокко – юный Ален Делон (тот, что, как известно, не пьёт одеколон). А Надя – Анни Жирардо. Небось, их дублировали.

Даже странно, что я настолько его забыла. Фильм-то ¬– полная достоевщина. Безусловно Висконти совершенно сознательно сделал «достоевский» фильм. Реплику на князя Мышкина, на Рогожина и Настасью Филипповну.

Удивительным образом, при том, что Достоевского я обычно не выношу на физиологическом уровне, у Висконти, в итальянской ипостаси, мне было неослабевающе интересно, и не было желания фильм выключить. Правда, «Идиот» – единственный Достоевский, которого я всё-таки люблю, или по крайней мере любила, и читала неоднократно, хоть и очень давно. Возможно, если б Висконти выбрал тему из «Братьев Карамазовых», я бы смотреть не смогла.

Дисклеймер: Достоевский великий писатель, иначе ему бы не поставили памятника в Москве. Горячо подписываюсь – великий.

Сегодня

Ночью грохотало и сверкало, и лило, и хлюпало. И наутро под облаками оказалось на удивление весело и умыто, сияюще и разноцветно…

Эдакий пир для глаз, да чёрная зависть Моне – всю-то долгую жизнь рисовал и радовался – везёт художникам…

И вот опять вечер. Шли с Таней наверх, на холм, под облака – утопали ноги в платановых листьях, шли-шуршали, шуршали-шли.

(no subject)

Город был лёгкий, почти воздушным шариком в воздухе подрагивал. Лето пробегает тополиным пухом, вот уж и катальпы отцвели, а магнолии наоборот зацветают вторым цветом.

Кто-то в масках, кто-то без, иногда в стайке-в семействе, вместе идущих по тротуару, кто-то с, а кто-то без. Кто-то пешком, кто-то на роликах, кто-то на велосипеде, а мы на машине – мимо – мимо трамвая на остановке, мимо рельсов в траве, мимо людей за уличными столиками.

И потом, плюхнувшись неподалёку от place d’Italie на стул за серебристый железный столик, зажав в руке бокал с холодным белым пивом, глядя на людей, дома, платаны, лениво болтая, – фамильярничать с городом, за ухом чесать его, как я фамильярничаю с лесом, хлопая буки по стволам, покрытым серой гладкой кожей.

(no subject)

Как-то утром, когда мне было лень начинать день и хотелось ещё немножко побыть в безвременье – между ночью и днём, я ткнула пальцем в кнопку ФБ на планшете. В принципе, я в ФБ хожу, в основном, к друзьям, для которых я ввела в настройку получение уведомления, когда у них что-то новое появляется. В ЖЖ я честно прочитываю-проглядываю ленту и безусловно исхожу из того, что люди, с которыми мы когда-то зафрендились, вправе рассчитывать на то, что зафренживание – основание к тому, что будешь если и не прочитан внимательно, то, по крайней мере, увиден.

Зафренживание в ФБ я никогда не воспринимала, как знак перевода постороннего человека в знакомцы.
Соответственно, читаю я подряд ФБ крайне редко.
В отличие от ЖЖ, где всегда можно долистать до того места, где остановился в прошлый раз, лента ФБ бесконечная.

И вот листала я её лениво, мелькали картинки-картинки-картинки... И подумала я, что сто лет назад, двести, ещё давней, люди (тут просится «все советские люди и все советские женщины», как в давно несуществующей стране кто-то когда-то сказал с трибуны, поздравляя зал с восьмым марта) имели обыкновение вести дневники – насаживать на булавку дни, отмечать их словами. Кстати, тогда в том круге, в котором вести дневники было принято (наверно, чаще всего этим занимались образованные женщины), ведущие дневники умели рисовать – но они именно записывали дни, не зарисовывали.

Ну, а сейчас слов куда меньше, чем картинок. Лучше один раз показать, чем сто раз сказать?

Зарубками дней служат не записи, а снятые телефонами, или цифровиками фотки.

Мне кажется, это огромное психологическое изменение, и мы ещё не вполне его понимаем. Проговорённое слово – написанное, зачёркнутое, поверх него другое, или мгновенная картинка? Какая зарубка надёжней ?

Ещё киношное.

Когда-то, если и не сто лет назад, дык сорок, и в прошлом, между тем, веке жили мы с Бегемотом в Америке, в городе Провиденсе – столице Род-Айленда – самого маленького штата – просто как мелкое королевство из итальянских сказок, например, то, на которое из-за дерева, выросшего в соседнем королевстве, упала вечная тень. Возле кампуса жили – среди пригородных домиков с газончиками – в многоквартирном двухэтажном доме.

Главная улица кампуса называется Thayer street – там всякие магазинчики, кофе-хаусы и ещё киношка.

И показывали в этой киношке два фильма в цену одного, и часто европейские фильмы шли. Обычно из двух фильмов мы хотели, на самом деле, посмотреть один, но шли, конечно же на оба, – эмигрантская жадность первых лет.

Как-то раз посмотрели мы там фильм « Chère inconnue » с немолодой Симоной Синьоре в главной роли. Мне он понравился, но дело было давно. И вот захотелось его пересмотреть.

Поставил этот фильм Moshé Mizrahi – сходив в Википедию я узнала, что он родился в Александрии, но в 46-ом году в 15 лет перебрался с родителями в Палестину. Израильтянин, жил в Тель-Авиве, преподавал в тель-авивском универе и почему-то часть фильмов снял во Франции. Впрочем, у одного из наших математиков, по происхождению, египетского еврея, родной язык французский. И он мне говорил, что это частая ситуация у египетских евреев.

Я помнила, что действие происходит в приморском городке, и, как мне казалось, я помнила сюжет. На самом деле, помнила я его неправильно. Ну, да не в этом дело.

Действие, в основном, вообще не в городке, а в доме над обрывом, над морем, и только немножко в городке, – а ещё на приморской тропе и на отлИвном пляже...

Начинается фильм с того, что герой глядит в окно в подзорную трубу. И – я немедленно узнала скалы, пляж, на который он глядит – нет, назвать сходу место по имени я не могла – только видела, что это родной, а тогда, в восьмидесятом году, совершенно ещё незнакомый мне Финистер, и не просто Финистер, а – знаю я именно эти скалы, именно этот пляж... Потом место в фильме называют – Sainte Anne de la Palud – хутор в несколько домов – и я тут же хлопнула себя по лбу – и узнала серый каменный дом над морем, где живут герои. Мимо него проходит тропа, по ней герои идут на пикник, и мы по ней ходили, и не один раз...

Фильм очень неплохой. Любящим французское реалистическое кино – о людях-человеках с сочувствием и любовью – вполне стоит посмотреть. Ну, и ради бретонских просторов...

Снят он по книжке. Я пошла в Википедию, поглядеть, что это за книжка – она оказалась английской – « I sent a letter to my love ». Действие в книжке происходит в Уэльсе, в Кардифе. Ну, что ж логично – заменить Уэльс на Бретань – приморские кельтские отчасти родственные места.

И прочитала я биографию авторицы книжки – Bernice Rubens, которая в Википедии начинается с истории её отца. Литовский еврей собрался в начале 20-го века в Америку. Купил билет на пароход, но его обманул какой-то мошенник, и билет его оказался недействительным. Его высадили в Кардифе, где он и остался – фиг с ней, с Америкой. Женился на польской еврейке, тоже оказавшеся какими-то судьбами в Кардифе. Все дети стали музыкантами, кроме вот одной, ставшей писательницей.

На историю эту можно с двух сторон поглядеть – с одной – «евреи, всё евреи, кругом одни евреи», а с другой – как же славно перемешан мир!

Де Сантис, "Рим в 11 часов", Росселини, "Генерал делла Ровере"

Продолжая латать дыры, мы посмотрели «Рим в 11 часов» и «Генерала делла Ровере» – каким-то образом мы ухитрились их пропустить сто лет назад, когда они во всяких залах повторного фильма шли.

Первый – смотреть было несомненно интересно, как бывает очень интересно смотреть документальные фильмы. И в очередной раз я подумала о том, как же понятна очарованность Советским Союзом у итальянских коммунистов пятидесятых годов. Как же им хотелось закрыть глаза на то, что полстраны сидит в лагерях, что крестьяне беспаспортные, и жрать в деревне нечего. Ведь в столичной советской жизни была какая-никакая работа, какая-никакая уверенность в завтрашнем дне (если от арестов абстрагироваться) и какая-никакая бесплатная медицина... И это так по-человечески, видя собственные бедствия, – поверить в чужую сказку...

А «Генерал делла Ровере» – фильм, конечно, хороший. Я до сих пор у Росселини видела только «Рим – открытый город», и очень давно. Я сразу вспомнила и манеру строить кадр, очень графично, строго, и медленную чёткую речь. Удивительным образом итальянский у Росселини практически понятный. Очень медленный и пожалуй, очень нейтральный, как с пластинки для изучения языка.

Сначала, пожалуй, скучновато, и очень быстро понимаешь, к чему дело идёт, но втягиваешься, и оказывается, что сюжетную линию ты угадал, а вот смысловую – совсем нет.

Витторио де Сика в главной роли очень хорош, очень достоверен. Правда, в первой ипостаси слишком уж он интеллигентный жулик, очень привлекательный...

А в сухом остатке – меня заинтересовало – а не реплика ли «Профессия репортёр» на «генерала делла Ровере»?

Не мог же Антониони не заметить, что он на территории Росселини, – герой, притворившийся другим человеком, этим другим в конечном счёте и становится, – и в обоих фильмах с неизбежностью погибает, став этим другим...

(no subject)

В юности (сейчас бы сказали, в подростковости – в старших классах), когда, пожалуй, выставки в Эрмитаже отчасти организовывали жизнь, служили точками отсчёта (вот импрессионисты – впервые увиденные паркетчики Кайбота – воздух прозрачным кубом, а вот Гогеновская белая лошадь у ручья, Ван-Гоговский сеятель...) меня преследовало – ну, почему, почему никто не писал отражений в лужах, – и виделся за отражениями такими важный внесловесный смысл.

Потом Тарковский снял «Ностальгию», и итальяский собор отразился в русской луже, и я полюбила фильм. Кстати, не пересматривала и совсем не уверена, что продолжаю его любить.

С появлением цифровиков только ленивый не снимал отражений в лужах. И вообще цифровики очень многое сделали непотребно легко осуществимым, штампованным – вот, скажем, цветы, которые люди когда-то с такой любовью и тщанием снимали на слайды.

Я к чему – сижу-работаю, за окном тополь качает гривой, листья на солнце зелёные с серебром, пожалуй, даже попросту зелёного серебра листья, небо не густой синевы, а разбаленно серо-голубое, вдоль комнаты мимо окна верёвка натянута, а на ней простыни сушатся – и вдруг над линией простынь мимо тополя в серую голубизну – пара попугаев небыстро пролетает. Белая вчера подстриженная и помытая Таня свернулась в красном кресле – и вот всё оно вместе – Таня в кресле, поблекшие простыни в цветах, тополь в зелёном серебре и попугайская пара – щелчок – и в голове возникла картина со всей этой вполне попугайской смесью – мало того – картина в раме на музейной стене. Вот проговорила – и дальше работать.

Умберто Д., Витторио Де Сика

Я с огромным удивлением обнаружила, что, оказывается, я никогда не видела Умберто Д., а только слышала папин пересказ. Он, видимо, настолько убедительно рассказывал про один из своих любимых фильмов, что мне казалось, что я его, конечно, когда-то смотрела в ДК Кирова, где в советские времена довольно много западных фильмов можно было увидеть, старых и не очень.

В неореалистических фильмах часто играли непрофессиональные актёры, и у папы было одно замечание на полях – в человеке, который играет Умберто Д., слишком виден университетский профессор...

Я загляднула в Википедию – и в самом деле, Карло Баттисти – профессор лингвистики из флорентийского универстета – умер в 77-году, дожив до 95-ти лет. А в 52-ом, когда фильм снимался, ему, значит, семьдесят. Это его единственная роль. И в 55-ом он написал книжку «Come divenni Umberto D». Мне её прочесть захотелось.

Фильм оказался для меня, как когда-то для папы, – из самого-самого главного в кино. Прибавляю к своему удивительно куцему списку.

За день до этого мы показали Альбиру «Токийскую историю» – мы вообще этим карантинным временем решили попользоваться, чтоб много чего посмотреть и пересмотреть...

Поразила меня схожесть – одно время – разные миры – и вдруг – крупные планы – лица, предметы, – а ещё улицы, рельсы, небо – антиэскапизм – вроде бы, после войны повсюду возникла острая потребность вглядываться в детали, и никаких тебе костюмов, никаких тебе сюжетов – смотришь, затаив дыхание...

И ещё мне показалось очень рифмованным – последние кадры «ночей Кабирии» – дорога, и Кабирия, улыбаясь, начинает пританцовывать; и тут последние кадры – Умберто, почти смеясь, крича «Флайк, гляди какая шишка», кидает с размаха огромную пиниевую шишку, и собак за ней бежит. «Ночи Кабирии» – 57-ой год.

(no subject)

Я всегда говорила, что прелесть ЖЖ ещё и в том, что можно очень легко путешествовать во времени и заново узнавать, когда именно расцвела в чужом садочке сирень в каком-нибудь там запылённом году.

И вот для книжки, которую мы с Альбиром готовим, я проглядываю свои записи. Надо же – всё-таки память моя – это какая-то прям донна Ослабелла! Читаю и думаю – ну, надо же, как я могла забыть!

В апреле 2008-го, когда были мы в Дордони с Гастереей и Осликом, и приходили к нам на испечённые Гастереей пироги наши любимые хозяева Анри и Моник, я записала:

«Моник, когда Гастерея чихнула, сказала вот что

A vos souhaits
Que dieu te bénisse
Et qu’il te donne un nez
Aussi gros que ma cuisse»

Спрашивается, как я могла такое забыть?

Ты, можно сказать, чихнул, – а тебе желают не просто, чтоб тебя бог благословил, а ещё, чтоб он тебе выдал нос с ляжку произносящего пожелание!
На удивление благочестивый народ – французы!

Roman Polanski, "J'accuse"

Пожалуй, из фильмов, сделанных недавно – лучший, мною виденный.

Ничего не хочется ни добавить, ни убавить. Я достаточно пристойно знаю историю полковника Пикара, ещё с детства, из Бруштейн, где дело Дрейфуса во всех подробностях описывается... И при всём при том я смотрела, не пошевельнувшись, затаив дыхание – отлично зная, чем дело кончится, и всё равно.

Эстетически – на мой взгляд, найден исключительно верный тон – сошедший с картин импрессионистов. Свет, движение. Сцена пикника в самом начале – просто из Манэ.

На удивление не сентиментальная, не пошлая любовная линия, при том, что она там совсем с краю, с боку припёку. И в ней – рубеж прошлого и позапрошлого веков – начало не феминизма в современном смысле, а женского человеческого самоопределения что ли. И очень здорово, что эта женщина, любовница Пикара, нисколько не красавица.

И карикатурная сторона – вся эта прогнившая армия – рука руку моет, – рожи из Домье – при этом, никакого педалирования и чрезмерности.

Погружаешься в потрохами – прямо как в Pensieve. И выныриваешь, когда фильм кончается, и по экрану медленно ползут последние титры.