Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

Широка страна моя родная

От Корсики до Бретани... (это я пытаюсь разобраться с тонной носов и хвостов всяческих видео)







СЕН-ГЕНОЛЕ
«Пен-ар-бед» (по-бретонски) и «Финистер» (по-французски) – это «Конец земли».

Сейнеры, белые домики, синие ставни,
Гранитный маяк Сен-Геноле торчит из камней,
«Пен-ар-бед!» – чайки выкрикивают своенравно,
«Стой! – чайки предупреждают – Здесь – конец!»
Врут они, птицы морские. Не кончено это:
Врут, как горизонта растянутая дуга…

Знаю: за ней – чуть постаревшего Нового Света
Низкие и кленовые берега.
Там тоже белые домики (но не синие, а чёрные ставни),
И, повторяю,– от клёнов рыжие берега
В воду Атлантики серой уходят плавно,
Листва лихорадочной осени – янтарная курага.

И если ручную бурю выпустить из стакана –
Клёны, облетая, правдиво расскажут тебе про то,
Что вот там, за горизонтом, по ту сторону океана…
Но чайки и здесь предупреждают: «дальше – ничто!»
Врут они, птицы: где-то посреди – ещё Атлантида,
А за ней на скалистой, песчаной, серой земле,
За кормой отплывшего сейнера исчезает из вида
Угол Атлантики и Бискайи – Сен-Геноле.

июнь 2004, Бретань

Из Ириса

(no subject)

В 2011-ом году мы с Васькой, Бегемотом, Машкой, Сашкой, Мурьком (ей ещё года не было), Осликом, собакой Катей и кошкой Гришей жили в неделю в Па-де-Кале, в городке Виссане на Ламанше. Домик мы там сняли. Сашка с Мурьком приехали из Англии после конференции. Остальная часть общества – из Парижу. На последние пару дней из Англии после другой конференции подвалил Илья.

В наш первый там день мы с Бегемотом и с Машкой пошли по пляжу из Виссана в сторону мыса по имени Серый Нос. Васька на длинные на целый день прогулки, увы, уже не ходил, и Катя тоже не ходила...

Мы шли по отливному серо-голубому пляжу – дюны, море, песок, всё это простанство подрагивало в перламутровом свете.

И вдруг наткнулись на лежащий на песке чёрный остов изъеденного мидиями и водорослями, изржавленного военного корабля. Он в этом мягком простанстве был диссонансом, вилкой по тарелке, железным злым напоминанием.

Мы его, естественно, сфотографировали с разных сторон.

Вернувшись, я рассказала о нём Ваське.

***
Мы с Бегемотом и с собакой Таней съездили в Виссан в октябре и вот сейчас, 30-го декабря. Благодаря тому, что Катька с Сенькой переехали в Лилль, от которого до Ламанша полтора часа, а то и меньше, если не в Виссан ехать, а в Дюнкерк, море очень сильно приблизилось к Парижу. Поехал в субботу утром на море, – за три часа с небольшим хвостиком доедешь – а оттуда в Лилль к ребятам.

В октябре, поставив машину в Виссане, мы пошли не налево, в сторону не Серого Носа, а направо – к Белому. Когда мы вернулись, у нас ещё оставалось немного светлого времени, и мы немножко прошли в сторону Серого. Я, заметив издалека на светлом песке что-то чёрное горбящееся удлинённое, каждый раз надеялась – вот сейчас он появится – ржавый эсминец. Но нет – оказывалось, что это всего лишь заросшая водорослями и мидиями скала...
Ну, не дошли, – в следующий раз пойдём к Серому Носу и увидим наш корабль.

30-го декабря мы поставили машину у Серого Носа и пошли оттуда к Виссану. И – опять только скалы в водорослях.

Лежал со второй мировой – и вдруг его убрали? Не привиделся же он нам, не коллективная же галлюцинация, да и фотки на месте...

***

Позавчера, проглядывая новости, я упёрлась в фотографию виссанского пляжа – белые домики над песком.

В небольшой заметке говорилось, что одному фотографу повезло – в Виссане он на песке увидел древнюю подводную лодку времён первой мировой. Экипаж с этой лодки успел спастись перед тем, как она затонула. Потом её притащило теченьем к Виссану, затянуло в песок, и иногда она показывается, редко – зависит от приливов-отливов и от движения слегка зыбучих песков. Фотография этой лодки тоже была в заметке. Подводная лодка, не наш эсминец.

Но наверно, и эсминец показывается только изредка, и нам тогда просто повезло...

IMG_5746


* * *
                      Па – де – Кале

Не мыс, а скорей полуостров,
Бегущая в воду земля,
На отмели – брошенный остов
Крошащегося корабля...

Он полуутоплен в Ламанше,
Забитый песком ненасыт...
И чайка над ржавчиной машет,
И что-то по ветру кричит.

Её бесконечные взвизги
Твердят над примолкшей волной,
Что это не судно, а призрак
Судьбы лицемерно-стальной:

Эсминец, обшивки лишённый,
Страшней, чем разрушенный дом,
Чем остов сгоревшей машины,
Что тоже молчит ни о чём –

А тут... Проржавелая память –
Про то, что давно... далеко...
Моря раздвигал он боками,
Как в древние годы – «Арго»...
Паллада тогда наказала
Язона, и вот отчего
Тяжёлая память упала
С подгнившей кормы на него.

И чайке, наверное, ясно,
Над чем она там ни кружись,
Что не для неё, так для нас-то
Синонимы – память и жизнь..

А это вот ржавое что-то
Напомнить пытается нам,
Что море есть суть поворота
К невнятному « дальше, чем там»,
Что вечно плывущая память
Подобна путям кораблей:
Не зря нас упорно к ним тянет,
Как к собственной жизни своей,

И ржавому остову ясно,
И пене, взлетающей ввысь,
Что пусть не для них, но для нас-то
Синонимы – память и жизнь.


13 июля 2011

(no subject)

Мы вчетвером (Бегемот, Ленка К., собака Таня и я) на викенд съездили в славный город Лилль – в гости к Катьке с Сенькой, у которых к тому же родительский съезд. Мы отпраздновали 45-летнюю годовщину свадьбы Сенькиных родителей – дивным пловом Инкиного приготовления и девятью рыжими розами (по розе на пять лет).
Это преамбула, амбула впереди.

Шли мы в субботу вчетвером – с Катькой, Сенькой и Бегемотом через парк в центр Лилля. Парк в двух шагах от Катьки-Сенькиного дома, и дорога в центр чудесная – сначала идёшь себе вдоль реки по пешеходной набережной, баржами любуешься. Есть баржи жилые – плавучие квартиры, с места редко сходят, а есть баржи-трудяги. Одна эдакая огромная труженица по имени Freedom возит шпалы и часто швартуется у ребят напротив дома, так что с балкона на её чёрный бок в просвет между домами, стоящими в переднем ряду у реки (у ребят второй ряд), можно любоваться, а когда её нет на месте, можно гадать, когда она наконец явится, и ждать её с нетерпением.

Так вот по набережной, мимо спуска, где собаки купаются, доходишь до моста – а за мостом парк, а за парком центр Лилля.

В парке много разного, – например пруд, затянутый зелёной свежей ряской так, что кажется этот пруд нежнотравной полянкой.

Когда мы подошли к пруду, Сенька задумчиво сказал, что его папаша Мишка когда-то увидел такую зелёную полянку и очень захотел по ней пробежаться. Тогда Мишкина мама, Сенькина бабушка и моя двоюродная тётя Мара, чтоб Мишку от этого дела отговорить, на полянку бросила камушек.

На следующий день, перед тем как в Париж возвращаться, вышли мы в парк в другом составе - с Бегемотом, Ленкой и двумя Танями – Таней Ч(еловеком) и Таней С(обакой).

Мы прошли под громадными каштанами, под неменьшим клёном и столь же внушительным буком – и вышли к пруду. Там мы остановились в нерешительности – то ли дальше пойти, то ли пора уж возвращаться в Париж.

Пока мы обсуждали наши дальнейшие планы, Таня С, в точности как маленький Мишка, соблазнилась нежно-зелёной полянкой. В отличие от тёти Мары, никто из нас не успел кинуть камушек.

А пруд – оказался болотом – Таня С провалилась, как натуральный Бегемот. Болота, оказывается, в парке развели в рамках развития экосистемы для борьбы с комарами. Как ни странно, сработало – комаров нет – съедают их, видимо, болотные кикиморы.

У меня в голове успело промелькнуть – как щас я в белых штанах кинусь за Таней в чавкающую грязь под нежной зеленью – но Таня, не без труда вытягивая лапы из трясины, выскочила оттуда сама.

Лапы её оказались равномерного цвета сажи – до самого пуза.

Ну что – мы повернули обратно к спуску, где купаются собаки. За палкой Таня в воду не бросилась – она пижонка, купается только с людьми в море...

Сняла я белые штаны, осталась в очень приличного вида трусах, а ещё сняла свои спортивные сандалии, купленные во вьё кампёре, на которых написано было, что помимо всего прочего, они годятся, чтоб по воде ходить...

И тут почти чудо случилось – дружественный наш с Васькой водный-лесной бог, тот, кто пятнышки на мухоморах рисует и полоски на кошках, – меня охранил – несмотря на абсолютную зелёную водорослевую скользкость на спуске, я всё-таки ухитрилась не свалиться в речку! Бегемот, одетый и в кроссовках, стал, шипя, что я напускаю на него волны, мне помогать – ног-то у Тани, слава богу, четыре все отмыть надо было.
Стоило нам закончить своё чёрное дело («Давно я уже не мылся... — повторил Алехин конфузливо и ещё раз намылился, и вода около него стала темно-синей, как чернила.») и выйти на берег, как по реке прошла баржа, и волны захлестнули наш спуск – уж тут-то я бы точно свалилась в реку – в приличной рубашке – всё ж на свадебную годовщину ехала – и под надписью – купаться запрещено, кто не спрятался, с того штраф.

DSC04025

(no subject)

Мистраль ещё не успел по-настоящему охладить воду. И всё равно, хоть и тёплая, она совсем другая – нежность, бархат ушли – она морщится, не то чтоб сердясь – просто в настроении порычать – и этот утробный рык тревожит и ставит тебя на место – не залупайся, не заплывай за поворот, не выходи из бухты – как возвращаться будешь с ветром в морду, разбивая мелких баранчиков, стадом тебе навстречу?

И качаешься, лёжа на спине, – направо поплыть, налево...

Облачные глыбы всё выползают из-за зелёных холмов, и вот уже в небе огромный белый пёс с поросячьим носом, – и только подумаешь, что хочешь такую картину домой, на стенку, как нос начинает вытягивается, и уже чуть не тапирьим стал.

На волнах качаются посудины – катера и парусники. Одна мощная двухмачтовая шхуна? (не слушала я Ваську, когда он мне объяснял разницу между шхунами, бригами и прочими парусными) решила сняться с места – ну, не то, чтоб сама решила – там всё ж три человека засуетились – два мужика задубелых коричневокожих от соли и солнца – один помоложе, другой постарше, и тётка – чёрт знает, молодая или нет, не меньше мужиков работала – якорь они подняли, паруса размотали – но всё ж начали двигаться на моторе, я даже огорчилась – к тому ж, главный передний парус у них заполоскался, и они его убрали – но сумели повернуть галсами, заглушили мотор, опять подняли парус – и понеслись – как же быстро – раз, и стоило мне погрузиться, проплыть пару минут с маской, как, когда я вынырнула, оказалось, что они в где-то-таме по дороге к острову, чья зелёная заросшая спина перерезает горизонт, и ещё через несколько минут, ушла уверенность, что я вижу именно их...

Вот и смотришь печально – в даль, покачиваясь на мелкой волне– совершенно неизвестные люди, в первый раз увиденный корабль – и не познакомились. Очень это странно – мимо, мимо – сколько всего на ходу, из окна – мимо-мимо. Мимо розовых скал, или голубых, мимо зонтичных сосен и каменных зверей, и облачных зверей – а с берега доносится цикадовый хор. И стаи рыб – одних, других, третьих – золотые полосы, серебряные хвосты, мурена жёлтая с чёрным змеиная разевает злую пасть.

Только вот не ледышками слово «вечность» выкладывать – пусть уж пенным хвостом за катером, увиденным сверху, с холма, из рощи пробковых дубов, – вечность.

***
А Таня влюбилась в живущего в щели геккона. Каждый вечер выходит он на рыжую охряную стену, а иногда и днём – и Таня сидит-глядит, не шевелясь, а когда он уходит – продолжает с надеждой смотреть туда, где только что он был...

***
Пёстрые на горизонте
Судьбы?
Да нет, паруса...
Жадные взгляды...
– Не троньте!
Чёлка. Над чёлкой оса...

Шлёпанье волн под Тулоном.
В соснах и скалах – закат.
Солнечной злостью спалённый,
В прошлом – недавно! – зелёный
Лес, что по склонам и над.
...Плещет на плечи закат.
В дырку закатную вдетый
Высоковольтный кусок.
Чайки горланят: «Ну где ты?»
Волны ласкают песок...

Там – горизонт или остров?
(Несоразмерность строки!)
Старого сейнера остов
В русле безводной реки.
Прошлое слито с грядущим.
(Нет ни того, ни сего!)
Катятся круглые тучи
По головам островов.

Словно спина крокодила
На горизонте пустом
Слабость – слоями – и сила,
Слой (или пласт над пластом) –
Эти обрывы над морем
Жёлтые, серые, на…
Взрезана глупым мотором
Тонет в воде тишина.

Всё это пляшет и плещет,
Всё это – мне или вам?..
Что там такое обещано?
...Плюхнув волною на плечи нам,
Катер уйдёт к островам.
Жадные взгляды...
– Не троньте!
Сдутая ветром оса...
Пёстрые на горизонте
Снуют паруса…

2002, Cavalière

(no subject)

Зелёный попугай в перелёте с одного каштана на другой метнулся в глаза через автобусное окно, вечером просвеченная насквозь клумба – кремовые георгины высятся над ярко-красными бегониями.

Роса утром такая, что от порыва ветра редким дождиком капала с липы. А в траву, если не хочется мокрых ног, лучше не ступать.

В Париже вчера, когда я бежала от моста Альма к Жавелю по нижней набережной, у самой воды, – жилая баржа, горшки с цветами, круглый деревянный стол, за ним две элегантные длинноволосые женщины лет сорока? – кто знает? – сидели в креслах, покуривали, вино попивали – два бокала на тонких ногах на столе и открытая бутылка красного.

Вечером золочёный закат за лесом. Мощный поток обтекающей жизни. А потом вдруг кого-то не досчитываешься. А уж если незнакомые...

Жёлтые бабочки, синие бабочки, и река-река, так хочется в неё зайти посреди Парижа, и пусть она несёт мимо домов, золотых по весне и по осени тополей. Но только баржи да кораблики плывут по реке, человекам не положено

(no subject)

Бывают в Медоне чаячьи дни, – вдруг чайки на фонарях, на крыше четырёхэтажного дома через улицу, пустую в воскресенье утром под тёплым еле крапающим дождём.

Чайки мимо окон – не морские, конечно, – но пусть и мелкие, городские помойные – родственницы морским, и завернув за угол, мимо пирамидального тополя, вдруг оказываешься в Сен-Геноле, где сидят чайки на крыше рыбзавода, и хлещут волны в серые камни, и на коже соль, и нет деревьев, потому что не нанимались деревья терпеть зимние бури.

Но цветут ромашки с чайное блюдце – им соль только в радость, и ветер нипочём. И глядят на камни, на волны, на людей, на собак глазастые белые дома – и год, и два, и двадцать, – мою мелькнувшую вечность, – глядеть бы им подольше – помнить нас, узнавать, – якорями в мелькающем мимо окон, просыпающемся сквозь пальцы времени.

IMG_6938


IMG_6853

СЕН-ГЕНОЛЕ
«Пен-ар-бед» (по-бретонски) и «Финистер» (по-французски) – это «Конец земли».

Сейнеры, белые домики, синие ставни,
Гранитный маяк Сен-Геноле торчит из камней,
«Пен-ар-бед!» – чайки выкрикивают своенравно,
«Стой! – чайки предупреждают – Здесь – конец!»
Врут они, птицы морские. Не кончено это:
Врут, как горизонта растянутая дуга…

Знаю: за ней – чуть постаревшего Нового Света
Низкие и кленовые берега.
Там тоже белые домики (но не синие, а чёрные ставни),
И, повторяю,– от клёнов рыжие берега
В воду Атлантики серой уходят плавно,
Листва лихорадочной осени – янтарная курага.

И если ручную бурю выпустить из стакана –
Клёны, облетая, правдиво расскажут тебе про то,
Что вот там, за горизонтом, по ту сторону океана…
Но чайки и здесь предупреждают: «дальше – ничто!»
Врут они, птицы: где-то посреди – ещё Атлантида,
А за ней на скалистой, песчаной, серой земле,
За кормой отплывшего сейнера исчезает из вида
Угол Атлантики и Бискайи – Сен-Геноле.

июнь 2004, Бретань




IMG_4015

Вдоль по Сене

Наверху, на последнем всего лишь пятом этаже, на велосипеде, запертом на крошечном балкончике, – человек в шортах и майке отчаянно крутил педали – но с места не сдвигался – решётка не пускала – казалось бы, что на такой скорости педалекрученья мог бы он взлететь и сделать круг над крышами – но нет, видимо, хоть маленькие, хоть какие, но чтоб взлететь, – крылышки нужны на раме.

Внизу у вздувшейся ещё не перелившейся через край реки стоял на плоских разлапищах лебедь-слон, отъевшийся на харчах с пришвартованных барж. А рядом изваянием громадный мастиф – глядел на лебединую толстую жопу, привязанный к поводку.

Я заторопилась – скорей к лестнице вниз, к воде – краем уха услышав «Петь, нам скоро поворачивать» – прошуршали мимо два велосипеда – из тех прокатных, что взял на одной стоянке, оставил на другой.

Лебедь вблизи был ещё больше – не долетит до середины Днепра, даже до середины Сены не долетит – против законов физики.  Он и не собирался никуда – нагибал шею, чистился, что–то такое бормотал, впрочем, негромко.

За отсутствием аппарата я сфотографировала его планшетом – из уважения. А когда отошла на пару шагов, услышала за спиной отчаянные по нарастающей крики : «Tapi! Tapi!!! Tapi, NON!!!»

Тапи – чёрный овчаристый пёс – нёсся во весь опор – лебедь неторопливо раскрыл немаленькие крылья и всё-таки взлетел – впрочем, не рискнул лететь до середины… – уселся на воду в двух шагах от берега. Тапи, не будучи ньюфом, преследовать его вплавь по Сене не стал. Высокий мальчик с большим красным рюкзаком улыбнулся мне и развёл руками. «Моя ничуть не послушней» – пробормотала я, глядя на удаляющийся чёрный хвост. Лебедь покачался на рыжей волне и встал на лапы.

В сумерках красный рюкзак ярким пятном мелькал впереди.

И опять : «Tapi !!! ». На этот раз он решил пристать к толстой бело-рыжей собачонке, задумчиво нюхающей сухие платановые листья у ног мужика с очень располагающим усталым лицом – он курил, сидя на каменной тумбе,  погружённый в свою жизнь, – глядел в воду, а может, и просто в свои мысли.

Темнело. Чайки, подсвеченные фонарями,  кружили облаком на фоне Луврских стен, и рифмовались с облаком бегающих синих фонариков на платане.

Я быстро шла. Иногда меня обгонял какой-нибудь велосипедист с фонарём на руле, иногда бегуны,  сверкающие огоньками на кроссовках.

Шла да шла – мимо пивнушек на баржах – цветные огни, рыжее пиво, за стеклом река – красивая жизнь в представлениях моей юности за корешками любимых западных романов. Мы за ней в Таллин ездили.

Светилось колесо обозрения на place de la Concorde, на которой Маяковский собирался жениться.

C глухим звяком падали минуты в алюминиевый бидончик с вмятиной на боку, отдаваясь эхом, эээ - хом, гулким под мостом эхом.