Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

(no subject)

В моём любимом кооперативном магазине, куда Франсуа сдаёт виноград и всякие травки, он, когда мы только приехали, велел нам взять впрок спаржу, потому что ожидаются ночные заморозки.

И вправду позавчера ночью было -2. Это после жары-то. По всей Европе несколько дней холодов. На виноградниках по всей Франции жгли костры, и даже просто горящие свечки расставляли, огороды укрыли полиэтиленом.

Потеплело уже. И сегодня в этом самом магазине, куда я зашла за альпийским сырым молоком, которое по пятницам привозят из соседнего департамента, народ заморозки вдумчиво обсуждал. Страшней всего они абрикосам, которые рано цвели, и уже завязались маленькие абрикосики, и оказывается, когда морозит цветы – это не так опасно, как когда морозит юные фрукты, и они делаются посерёдке не зелёными, а чёрными.

И я вдруг вспомнила один из моих любимых чеховских рассказов – «Чёрного монаха». Там ведь начинается с заморозков, и как ночью в саду стелется дым по земле, спасая цветущие фруктовые деревья от утренника…

Как же мир сцепляется крючками, и плетётся ткань – каждому своя.

В стекле отражается люстра, и бьётся о стекло снаружи серый ночной мотылёк.

(no subject)

Стоя под цветущей черешней, с ветром в ушах, – тут у нас мистралище, не чета летним мистралям– глядя на траву, которая пытается улететь, убежать – ну, естественно, пробормоталось одно из редких любимых ахматовских «и над цветущею черешней» – и вдруг впервые (почему раньше не осознавала?) – какая черешня?! Это ж комаровские стихи.

Под Ленинградом черешня?! Даже и вишня не то, чтоб особо росла, но уж черешня – никак. Черешни – они южные девушки. Вишня нам в детстве доставалась, а уж черешня – на вес золота на базаре.

Придумала Анна Андреевна черешню.

В другом моём любимом «и в море нежно-ледяная и несолёная вода» – чистая правда.

Я – неисправимый реалист – даже огорчилась сначала, но быстро примирилась.

А ещё свысока отмечаем, что вишнёвый сад в западных языках стал черешневым…

У Ишмаэля

(no subject)

Резала я редиску в холодный щавель – мой любимый суп – на мелкие кусочки – круглую красную редиску. Весной она появлялась на рынке в пучках – 25 копеек пучок. Ленинградский май – парижский март. Впрочем, щавель в нашем лесу и в декабре растёт, и я маленькие листочки из глины выколупываю.

Пыталась вспомнить что-то с редиской связанное, с красавицей-редиской. В начале лета то ли после девятого класса, то ли после скорей после десятого перед экзаменами, мы с подругой Олей раздавали женщинам с колясками на улицах 1 июня, в день защиты детей, мелкие букетики – кто-то от нас шарахался, кто-то радовался. Кажется, мы обсуждали, не раздать ли вместо цветов редиску, я за редиску была – такая она красавица. И кажется, я лениво думала – хорошее дело редиску выращивать, из земли доставать, в пучки вязать. Только вот торговать ею на рынке не хотелось, хотелось бесплатно раздавать.

Мои моложе на поколение друзья, если, когда на 20-25 лет моложе, считать, что на поколение, – ровесники моих родителей тогда, или даже чуть старше мамы.

Что, наверно, с тех времён изменилось, это соотношение возраста и физической формы. Среди моих ровесников, да и тех, кто сильно старше, множество людей, для которых мало что изменилось с юности в возможностях взбираться на горы, или уплывать по морю. А тогда бабушки-дедушки, вроде бы, в походы не ходили. Влияло ли это как-то на их самоощущение, на готовность принять возраст? Как узнать?

Резала я редиску, погрузившись в 50 лет назад. Меня всегда занимает, как сосуществуют времена – к примеру, в одном и том же человеке. Это вот «я» сегодня и 50 лет назад – непрерывность его, и вся моя жизнь разных эпох во мне сосуществует. А если ещё и любимые книжки прибавить, из тех, которые «живее всех живых», с героями которых разговариваешь – с ума сойти, сколько времён, эпох, своих и чужих жизней. Кстати, про то, что «трава была зеленей» – это ведь естественное следствие того, что люди чаще ностальгируют по своему прошлому, по своей жизни, и редко хотят стать юными в другой жизни, им, уже не юным, современной. Для этого сильно надо своё прошлое не любить, чтоб захотеть его обменять на чужое.

Но, конечно, есть времена, в которые страшно хотелось бы прогуляться, даже зная, чем всё закончилось… Вот в начало двадцатого века, например. А ещё в здешние западные шестидесятые-семидесятые – в них я недогуляла, застав их на хвосте, в восьмидесятые.

Девяностые, конец двадцатого века я прожила с Васькой – вершина моей жизни – и начало двадцать первого так естественно продолжало двадцатый, что не календарно им и было.

Ну, а если победит новая этика, сменятся наши книжки совсем другими и возможно не-книжками, станет совсем другая цивилизация, – это то будущее, в которое заглядывать не хочется, а хочется верить, что, может, всё же пронесёт и будет совсем не оно, или хотя бы не совсем оно.

Книжки, картинки, – лучшая на свете работа – связывать времена… Не только Гамлету этим заниматься…

Как в фильме Митьков – вино-водочные этикетки падают на землю – падают старые фотографии, свои, чужие, незнакомцев. И улыбаются из травы.

(no subject)

Столько всякого за 8 лет случилось. И вот Таня из двухмесячной щенихи превратилась в несолидную тётю Таню...

Из самых последних стихов. Мы везли с собой в Прованс несколько стихов на редактуру. Я редактировала уже без Васьки. А в повседневной тревоге мы жили с декабря, наверно...

***
Ощущение повседневной тревоги
Легко сменяется ощущением пути,
И на первый план выступают иные заботы...
Ты дома не замечаешь, что вишня за окном начала цвести,

А из машины цветущий терновник, белые повороты,
И сам уже не точно уверен – а кто ты?..

Может и оттого,
Что воздух меняется со сменой ветра,
И у каждого ветра свой знакомый вкус:
Вот у раннего юго-восточного –
Привкус – перелопаченной земли!
А в конце весны всё смешается. Оттого ли,
Что травы, или те деревца расцвели,
Или вон тот непонятный куст?

Только виноградник, забытый в зимних пустотах,
Даже когда проскакало время цветочных затей,
Пока ещё лишён и намёка на живое что-то:
И не представить, что этим чёрным палкам придёт охота –
Стать источником зелёных пиров фигурной листвы
И тяжёлых лиловых кистей!

Это Бургундия.
Выйдешь из машины –
Виноградник от края горизонта до другого края.
Сколько тут можно часов монотонно куда-то идти, идти...
Но и в однообразии виноградников летний ветер легко заменяет
Домашнюю повседневную тревогу легчайшим чувством пути.

март 2013


Из книжки "Эхо", которую я никогда не напишу

ПРО КАНИКУЛЫ, ПРО КЕМПИНГИ, ПРО ГОРКИ, ПРО ГРОЗУ, ПРО СОБАКУ НЮШУ, ПРО НАС С ВАСЬКОЙ 2

Предыдущее

***

Васька от постоянных прогулок с перепадами высот наращивал силу, и звёздный его час в горах случился в 97-ом, когда мы вчетвером с Бегемотом и с Нюшей прожили в нашем любимом кемпинге пару недель.

Мы отправились гулять не по описанию какой-нибудь определённой круговой прогулки, а просто по маркированной тропе поднялись через лес, мимо водопада, на широченное плато, потом по нему прошли немного – очень было там просторно – и спустились вниз по своим следам. А уже вернувшись, поглядев внимательно на карту, мы решили, что Васька поднялся аж на 900 метров. Он вечно вспоминал эту прогулку.

И в то же лето случилась гроза.

Все грозы для меня с тех пор – эхо одной настоящей, ставящей на место, – такой, что понимаешь - кто ты, и кто она.

Мы попали в неё на маленькой высоте, в пихтовом грибном лесу. В уютной долине, где звенят колокольчиками бело-рыжие нежно-пахучие коровы, где на солнечных склонах черничники и малинники, где на дорогах коровьи поилки, в которых купалась, как в корыте, Нюша, а в к над каждой деревенькой церковный шпиль.

Грозу нам предсказывали, но глядя в синее утреннее небо, верить предсказанию не хотелось. Недаром я люблю сказку Ганса Фаллады про Курицу-неудачницу, которая склевала злую ведьму, одно время жившую у волшебника в стеклянной банке на столе. Эта ведьма нарочно предсказала дождь, когда волшебник собирался в гости к бабушке, – ну, а потом, когда дождя так и не случилось, волшебник в ярости разбил банку и злобную ведьму тем самым освободил.

Мы предсказанию просто не поверили и, поглядев в небо и спрятав в рюкзаки дождёвки, отправились на лёгкую прогулку – ягод поесть, грибов пособирать.

Дождь начался на обратном пути. Этот дождь нарастал – пожалуй, я никогда больше не сталкивалась с неотвратимо и равномерно нарастающим дождём. Идти нам было довольно далеко. Через некоторое время дождь стал ливнем, сильно похолодало, казалось, что среди летнего дня наступила осень. Тропа шла по краю леса, вниз прямо от неё уходил луг, на другом конце луга домики. Ливень равномерно и безысходно падал, гром грохотал, как маятник, через равные промежутки времени. Град захлестал по голове, по плечам, кажется, он чувствительно бил даже по Нюшиной крепкой шкуре.

Около тропы возник тёмный запертой сарай с навесом. Мы втиснулись под этот жалкий навес. Нюша с риском сломать лапу попыталась залезть на поленницу. Минут через десять стало ясно, что ждать нельзя – ледяные мокрые накидки прижимались к коже, гортексовых курток тогда ещё не было.

В равномерный грохочущий чёрный ливень мы опять вышли на тропу и тут же увидели, что отрезаны – с обеих сторон от нас через тропу громыхали и ворочали камни страшные горные потоки, которые утром были маленькими ручейками.

Стало очень страшно – чуть ли не впервые в жизни было совсем непонятно, что делать. Первым очнулся Бегемот, предложив единственное возможное решение – вниз через луг к домам и стучать в первую же чужую дверь.

Пришлось сломать проволоку, идущую вдоль луга, – мы-то могли через неё перебраться, но ньюфы – не цирковые прыгучие собаки.

Перед домом текли две неглубоких реки, одна из них утром была улицей, вторая ручейком, вода била снизу в брюхо стоящей машины.
В доме жили старик со старухой – брат и сестра. Это был старый крестьянский дом с маленькими окошками. Нас без разговоров провели в тёмную слегка затхлую гостиную, по периметру которой стояли лавки. Налили нам по огромной кружке чего-то тёплого коричневого, что называлось кофе, а Нюше миску воды.

Пока старуха развлекала нас рассказами о том, что такую грозу она пережила уже один раз – в юности, и про то, что главное – лечь на землю, если гроза застигнет в поле, старик куда-то ушёл. Через несколько минут он появился с очень озабоченным видом – подмыло гараж, машина по брюхо в воде, видимо, запрудило ручеёк. Оставалось только вспоминать Пятачка в плаванье на зонтике, и надеяться на то, что дом, может быть, не зальёт.

Старик позвонил в универсальную службу спасения – в пожарную команду. Они о бедствии уже знали, заливало всю долину.

И тут гроза выключилась – закрутился небесный кран, и выглянуло солнце.

Весь народ вывалил из домов, приехали пожарники и стали откачивать воду. Деревенские жители считали убыли и протыри, спешно чинили, что можно, а дачники скакали вокруг с фотоаппаратами и кинокамерами, пытаясь не упустить эти несущиеся по улицам горные потоки. Было радостно. Машина наша стояла чуть выше в ущелье – целая и невредимая – там, кажется, и грозы-то не было. У меня отлегло – на следующее утро в Париж прилетали из Ленинграда родители, должны были сесть на поезд и ехать к нам.

Мобильников не существовало в природе, и меня всё время под этим ливнем пробирал ужас, когда я представляла себе, как они выйдут из поезда, а нас нет...

В эту грозу, к счастью, без жертв, снесло с лица земли кемпинг, который мы видели за пару дней до того, и он показался нам очень неуютным – палатки на голой полянке под склоном. Эти палатки попросту вбило в землю.

[Spoiler (click to open)]

***

А в 94-ом вместо Альп поехали мы в Пиренеи. Были мы в стране басков, и как-то с Пиренеями у нас не очень сложилось, показались они мрачными, серыми, и деревни не такие радостные и цветочные, как в Альпах.

Хотя что говорить не сложилось, когда я помню, как мы с Васькой и с Нюшей догуляли до огромного зелёного цирка Гаварни, и как несмотря на Нюшино присутствие видели мы толстых довольных сурков. Хотя не столько, конечно, сколько удаётся увидеть без собаки, когда сурки стоят перед входами в свои подземные дворцы – и нисколько не боятся. Почуяв Нюшу, они свистом – вот ведь удивительно, что и туры, и сурки, живущие в горах переговариваются свистом, – предупреждали друг друга, что тут страшный зверь, примите во внимание.

А однажды в Пиренеях за нами с Васькой и с Нюшей увязался пёсик. Небольшой решительный дворник шёл с нами от самого кемпинга – мы и решили, что он кемпинговый, и что ж нам делать – раз уж отправился с нами на прогулку, так тому и быть. И вернётся с нами. Но на обратном пути мы прошли через деревню, а там какая-то собачья разборка неподалёку от нашего пути, – мы лай услышали, и хвост мелькнул в дали. А наш спутник, покинув Нюшу, бросился, как Ланцелот – с кем бы подраться!

Вернулись мы в кемпинг без него. Пошли к хозяйке докладывать, что пёс её за нами увязался, а потом на обратном пути остался в ближней деревне подраться. Хозяйка не расстроилась – это был общественный деревенский пёс, он часто гулял сам по себе.

ПИРЕНЕЙСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Сквозь туман кремнистый путь блестит...

М. Лермонтов

1.

И окна в туманах невнятны,

И свет рассеян неровно,

И выцветают пятна

Памяти неподробной,

И выцветают тучи

От серого, талого снега,

И выступают сучья.

На фоне жёлтого неба,

А кроме жёлтого света –

Ну что ещё есть на свете?

Не оторвать от ветра

Ивы чёрные плети,

От их свистящего гнева –

Марта вздорную сущность:

На фоне жёлтого неба

Кривые чёрные сучья.

2.

Беззаботно сбежишь с порога,

Ключ – в кусты, а тоску – в репейник.

И пускай поначалу дорога,

Чёрная, как кофейник –

И пускай, не успев начаться,

Громоздит она новые беды –

Лишь бы не возвращаться

По своему же следу.

3.

Овечьи склоны лукавы,

Смолою капает ель,

Остатки лавы, шуршащие травы –

Лучшая в мире постель!

Так может, и вправду хватит

Мелькания городов,

И лучше, как Гёте, в халате

Протирать диваны годов?

Но не на диваны мы сели –

На ведьмино помело –

И – пустыня...

И нет спасенья –

И от скорости скулы свело!

«В нынешнее не вживаясь,

Настоящего не оценив,

Тупо к будущему взываем,

Да из прошлого строим миф»[i]

...А на козьих копытцах кто-то,

Не сатир и не фавн –

Иной,

Всё дёргает за верёвку,

Подозрительно схожую со струной...

4.

Тут, где в титанов древние боги

Кидались обломками скал,

На кремнистой блестящей дороге

Я в потёмках что-то искал...

В мешке утаили шило –

Вот и колет теперь глаза...

Разворачивается лопнувшей шиной

Накатившаяся гроза.

И польёт монотонная влага

С перекошенных Пиреней!

...Когда стану лохматой дворнягой –

Не кидайте в меня камней!

1996

Этот стих долго писался. Как-то он сложился из отдельных кусочков, разбросанных по файлу «наброски и черновики».

***

Из горных Пиренеев мы поехали к приморским пиренейским отрогам, почти на испанскую границу, в городок Баньюльс, где кривые улицы карабкаются в гору, иногда превращаясь в лестницы.

Неподалёку от Баньюльса персики продавали у входа в персиковый сад. И там впервые стало понятно, каков на вкус настоящий персик, – такой, что звучит гордо.

Однажды мы поехали погулять в окрестных горках – от деревни к деревне без дела и определённых целей – просто по маленьким дорожкам. Остановились на площади в какой-то деревеньке на речке, вышли из машины, и тут нам люди радостно замахали руками с балкона – увидев Нюшу, стали объяснять, что в двух шагах на реке приятнейшее купанье для собаки, отличная прогулка.

Мы, конечно же, послушались, пошли в лес, выкупали собаку. А когда вернулись к машине, нам опять стали с балкона руками махать – на этот раз нас позвали подняться – у дедушки день рожденья. Дедушка, седоусый, молчаливый – ему девяносто исполнялось, и внуки с детьми понаехали – в основном не издалека – их той же французской Каталонии, из её стольного града Перпиньяна. Дети-внуки разными в жизни делами занимались – кто учительствовал, кто в чём-то коммерческом. А дедушка – он остался при винограднике, и ни за что переезжать не хотел.

Угостили нас их собственным баньюльсом – густым душистым чуть в духе хорошего порто напитком.

***

Я наткнулась на этот файл, в который складывала всяческие припасы, как в защёчный мешок, –пожевать – или как игрушки в из синей марли обшитый ёлочным дождиком мешок деда Мороза… Написано пером – не вырубишь топором.

***

В конце девяностых мы купили огромную автомобильную палатку, такую, где можно в рост стоять. Чтоб удобно было маме. Мы ж родителей тоже по кемпингам таскали.

Мама заболела. Не испробовала удобной палатки. Мы один раз пожили в ней в Бретани. Нам не понравилось – она показалась сырой и нерадостной. Может, купи мы её на несколько лет раньше, палатка оказалась бы уютным домом. Но опоздали.

Едешь-едешь под дождём через лес, выезжаешь к озеру. В машине нежно пахнет мокрой псиной, и туманом, настоенным на сосновых иголках, из окна….

И как так получается, что бесконечные дни, бесконечная жизнь вдруг складывается в такую конечную…




[i] Гёте, «Поэзия и правда», 1827


Тройная ода к времени

У Васьки есть стих из трёх частей, который мне представляется чрезвычайно важным. 2012-го года. Когда читатели отбирали стихи для «Кузнечика», его никто не предложил – может, попросту потому, что очень длинный. Я его в «Кузнечика» добавила.

И вот сделала себе подарок на день рожденья – несмотря на всю длину, выучила наизусть и начитала. А потом картинки наложила на чтение. Картинки очень было трудно отобрать. И руки у меня – крюки, так что я плохо клею. И прямых иллюстраций мне совсем не хотелось. Так что картинки – ну, ассоциативные что ли. И через всю гору накопленных фоток не продраться, так что, в основном, из последних лет…

Collapse )


(no subject)

У нас тут giboulées de mars – короткие ливни с ветром – перед тем, как в лес войти, думаешь, а не хлопнется ли ветка какая прямо на голову.

То вдруг солнце пронзило насквозь два худеньких деревца совсем рядом – одно в белой пене, другое в розовой.

Под ногами хлюпает, и без радости понимаешь, что Тане придётся мыть лапы – до пуза, а не только что подушки.

И вдруг толпа ворон, десятка три, не меньше – съезд у них? Расселись по деревьям, чёрные блестящие.

Ясное дело, бормочется: «Одна ворона (их была гурьба, но вечер их в ольшаник перепрятал»

Впрочем, про ольшаник не вспоминается – на гурьбе останавливаешься…

Бегемот вслух эту гурьбу вспомнил.

Но я ему возразила, что тут куда больше.

***
А собственно, гурьба – это сколько? Заглянула в Вики и узнала, что гурьба вполне синоним к толпе. Очень мне показалось странно. В моей-то голове гурьба – человек десять, – никак не толпа, толпишка маленькая…