Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

У Ишмаэля

(no subject)

#Париж #Васькиныстихи

Народу в городе не много – не мало – правильно.

Идёшь вот по Бюси, или по Сен-Мишелю – и в любимых кафе есть места. И не тесно! Не впритык. И столики отгрызли куски тротуаров – выплеснулись на улицы.

И машин тоже не много – не мало – не редкие звери, и не идут потоком – и есть чем дышать на перпендикулярной реке улице Bonaparte.

Не жарко и не холодно – солнце припекает, а ветерок холодный по спине.

Синим воздушным шариком – летний Париж. И кое-где шуршат под ногами сухие платановые листья, – чтоб memento mori, чтоб не расслаблялись.

Фонтан у Сен-Сюльписа низвергается сверкающими водопадами.

А в Нотр-Дам начались работы, и уже точно решено, что шпиль будет прежний. Стали пускать к ней на площадь, и там под носом у зелёного дяди – Шарлеманя – Карла нашего великого – выставка детских рисунков, посвящённых пожару. От четырёх до шестнадцати лет участникам. В основном, французские дети, но не только. Каждый автор назван по имени без фамилии, и сказано, откуда он. Есть какой-то парижский Vadim – небось, русского происхождения. И есть девочка из городка, название которого начинается с Pleu – значит, городок бретонский. И нарисовала она не Нотр-Дам, а типичную бретонскую церковь.

И в музее Орсэ – народу не много, не мало – так что к каждой картине можно подойти, и глядя на людей, испытываешь приятное чувство некоторой общности – как же хорошо ходить среди картин. И можно выбрать, что именно ты бы повесил у себя дома – маковое поле, Сену в Ветёе, а может быть, вокзал – рельсы блестят, паровоз дымом по-драконски пышет. А может, лодки не песке у крадущегося моря? Это если Моне. Но зелёный плывущий несфокусированный пейзаж Ренуара тоже можно. Да и от подсолнухов ван-гоговских не откажусь! А коровы – коровы – истинные музы барбизонцев – особенно Тройона.

Сидишь себе на скамеечке – оглядываешь окрестности – вот пруд – близнец эрмитажного. Идёшь из зала в зал, по дороге в окна заглядываешь – на дальнем холме сахарная Сакре-Кёр, а руку протяни – стеклянный Большой Дворец, колесо обозрения в Тюильри.

Когда, выйдя из Орсэ, мы уселись пить пиво на задворках Сен-Жермена, на тихой улочке – за столиком неподалёку оказались мужики, один усатый, другой нет, пришедшие туда из Сезанна – с той картины, где в карты режутся.

И Васькин стих медленно поворачивался, и пролетел пушистый одуванчиковый парашютик, но схватить мне его не удалось, – дразня, взмыл он вверх и дальше над улицей полетел...

***
Париж не бывает без парижан.
Петербург, или Рим
Можно увидеть торжественно пустыми,
Неважно, асфальт на площадях,
Или они заросли травой...

Есть ещё древние города,
Что на ночь даже меняют имя,
Но Париж и на миг не станет Лютецией,
Хоть волком вой!

Может он – населённей других, –
Без людей и минуты не обойдётся?
Да что там! – Не обойтись ему без сорок и собак...
Даже питерские сады можно вырезать из города
И рассматривать отдельно,
Как в телескопе, или в глубине колодца,
А здесь – ничто и ни от чего не оторвётся никак!

Многие города хочется увидеть пустыми,
Ну, хоть для разнообразия,
А с Парижем этого не случается никогда.
Потому что канун праздника всегда важней самого праздника:
За столиками тут сидят на улицах хоть в жару, хоть в холода.

Все – зрители. Все и всегда ожидают
Уличного внезапного действа. Недаром
Спектакль без начал, без концов идёт и идёт...
Смена картин бесконечна –
По проезжей, или по тротуарам
Хоть клошар, хоть ролс-ройс,
Хоть целующаяся пара,
Хоть букинист, или цирковой ослик –
Кто-нибудь да пройдёт!

Вот и Карл Великий верхом. Два рыцаря пеших рядом -
Оливье с секирой и Роланд с мечом по имени Дюрандаль...
Весенние, ещё медные, тополя кажутся вечным садом,
А минутность бумажных корабликов Сена уносит вдаль...

Кто-то встаёт, кто-то садится... Столики не пустуют,
С каждым мигом сменяют зрителей и набережная, и бульвар.
И беспрестанным припевом стукаются о мостовую
Эхом у каждого кафе: « Бонсуар», « Бонсуар»...

Да, если постараться, можно увидеть пустыми,
Величественными силуэтами многие города,
Даже такие, которые втайне на ночь сменяют имя,
Только с Парижем этого не случается никогда.

(no subject)

На нашем пруду мы с Таней сегодня повcтречали цаплю и огромную черепаху.

Не знаю, обрадовались ли они нашему возвращению из Бретани, но мы были им рады.

Черепаха, чёрная блестящая, растянулась на коряге, а цапля в тростниках, в двух шагах от неё, задумчиво глядела в воду.

Как немного в благополучной жизни сюжетов! Вот и черепах с птицами я уже видела. В доцифровую эру мы с Васькой на озере, куда мы часто возили ньюфиху Нюшу поплавать, мы однажды встретили двух черепах, которые сидеди на коряге напротив двух гусей на другой коряге, и вели неспешный разговор.

Пока мы шли к пруду через шуршащий июльский лес, я думала про сюжеты. Про неоконченные, про несостоявшиеся сюжеты. Вот в Пиренеях в конце прошлого века мы шли с Васькой и с Нюшей по дороге, траверсирующей склон, довольно широкой, так что Ваське, который боялся обрывов, страшно не было. Пиренеи – мрачноватые горы, слева от дороги они нависали над нами, а справа – резкий обрыв в долину, и река на дне. За нами бежал от самого кемпинга маленький решительный увявавшийся за Нюшей пёсик. Мы сначала пытались его отогнать домой, а потом бросили это дело, решив, что пусть себе с нами гуляет. На обратном пути в какой-то деревне, через которую мы проходили, он от нас отстал – ввязался в драку с деревенскими собаками. Вернувшись в кемпинг, мы побежали к хозяйке, чтоб сообщить ей, что её собака осталась в соседней деревне подраться. Она засмеялась – собака была не её, –деревенская самостоятельная собака.
Такое вот несобытие, которое вдруг вспомнилось вместе с ненарядными мрачными домами страны басков (не чета весёлым Альпам, где цветы под каждым окном!), вместе с красными от ягод малинниками... И как залихватски свистели сурки в траве у ручья.

В благополучной жизни немного сюжетов: жили-любили-в небо глядели-теряли-умирали...

«В траве, меж диких бальзаминов,
Ромашек и лесных купав,
Лежим мы, руки запрокинув
И к небу головы задрав.

Трава на просеке сосновой
Непроходима и густа.
Мы переглянемся – и снова
Меняем позы и места.

И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены
И от болей и эпидемий
И смерти освобождены.
............................................»


Когда мы с Васькой готовили к изданию полного Дилана Томаса, и Ваське надо было перевести все Томасовские стихи, мы бесились от вечной его рифмы-присказки tomb-womb. Какого чёрта? Ведь зато какая дорога!

Позавчера в последней бретонской прогулке мы забрели в неизвестные раньше нам места – мы шли вдоль реки Ольн, уже близко к устью, так что в отлив воды в ней делалось меньше, и глинистое ухабистое её дно превращалось в зыбучий берег, – шли через лес, через вересковую пустошь под самым высоким в Бретани холмом. Вернулись мы в деревню одновременно с коровами, – они с луга шли к себе домой совершенно самостоятельно – в огромный сарай за околицей. Мы были чуть выше коров и отлично издалека их видели. Наша дорога пересекала коровью у самого коровьего дома. Одна корова – бело-рыжая с выменем полным молока шла впереди, сильно обогнав других, и мощно мычала. Мы встретились у перекрёстка и пропустили её. Она только глянула на нас искоса и пошла к себе.

Мир ужасно несправелив, что к нам, что к коровам... Но луг, лес, лето... И этот мощный радостный мык!

(no subject)

Под сеющим дождиком в городке Фрет, или, может, в деревне Фрет – я всегда затрудняюсь в определении – вот если церковь, рынок, несколько кафе – уже, конечно, городок, а если одно кафе и церковь – что это? Хутор – это когда ни церкви, ни магазинчика, ни кафе... Впрочем, в деревне тоже может не быть ни кафе, ни магазина, разве что автолавка утром приедет, погудит на всю округу – сбегайтесь люди добрые.

Во Фрете под сеющим дождиком с причала ловили рыбку, закидывая в серое море блесну.

На тамошнем пляже, обращённым в пролив, отделяющий наш полуостров от северного, того, где Брест, под ногами хрустят крабовые панцыри, полным-полно устричных раковин, –здоровенные чайки ссорились из дохлой немаленькой рыбины, и задумчиво глядели в крупный мокрый песок цапли.

Так вот да – ловили рыбу, при нас леска задёргались и чёрная девчонка вытащила скумбрию, бросила её в ведро, где уже болтались две других.

Скумбрию я, плавая с маской, ни разу не встречала...

А в голове вертелся стих, который у Васьки вдруг сочинился через много лет после того, как он побывал в Эльсиноре...

Под эспланадой, где призрак разгуливал,
Ловят на удочки камбалу.
Пахнет сосной и тмином на улицах
Датского берега тут на углу
Швеции с Данией.

Лебеди в море
Качаются, молчаливые, скромные,
Клювы пачкают (думают, что моют),
Их гоняют дизели разных паромов,
Дым солярки ложится на скалы тёмные...

Балтика справа, а Северное - в другую сторону:
Вода остается водой, и землей - земля,
И Офелия занята, как всегда, вздором:
Бредёт за травками в перепаханные поля...

Мы тогда в Сильвию Плат были полностью погружены... И стих, конечно, очень из Плат выплыл...

У Ириса

Артур Соломонов, «Театральная история»

Я про эту книжку услышала от Никиты.

Мне кажется, что людям, как-то связанным с театром, или любящим театр, её прочесть стоит. Она идёт вслед за театральным романом, написана очень живо, и гротеск там уместен и не злобен.

Мне – не в коня корм. Я разлюбила давным-давно театр, и в редчайших случаях когда меня трогает театральное действо, оно либо меня втягивает в жизнь чужих людей, в чужие окна, либо имеет отношение к бурлеску. И я не люблю, когда живопись, или театр служат всего лишь иллюстрацией идей.

А книжка Соломонова, в общем-то, о театре идей. Но при этом мелькает Москва, мелькают живые люди, вызывая сочувствие, или негодование.

Одна же идея в этой книжке мне показалась чрезвычайно изящной, и несомненно мне импонирует – родство церкви и театра, даже сделалось удивительно, почему мне это никогда не приходило в голову.

У Ириса

К послекарантинному кафеоткрытию...

***

И всё сидят, дымят в кафе студенты
И говорят на разных языках.
Официант протиснулся вдоль стенки
С подносом переполненным в руках,
Там громоздятся чашки Вавилоном...
Кафе шумит.
Нет, тут определённо
Нет из моих знакомых никого:
Меня видали в обществе Вийона,
И в обществе Катулла до того,
А в Петербурге...
Но помилуй Боже,
В какой коктейль смешал Ты времена!
Кафе, таверна и кабак похожи,
И безразличны столик и страна,

И разницу между "тогда" и "ныне"
Не объяснить – слов подходящих нет...
Вот Вавилон – руина на руине,
А мне всё те же девятнадцать лет.
Не убраны осколки Вавилона?
Да мало ль битых чашек на столах!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сидят и давят ложечкой лимоны,
И говорят на разных языках.

1992 г. (Париж, площадь Сорбонны)

(no subject)

ТЕРМЫ КАРАКАЛЛЫ

На белые с чёрным мозаики белые с чёрным чайки
Усаживаются важно, и на мгновенье влажно
Становится на полу...

Чайки не улетают – чайки на месте тают:
На чёрном мраморе белые контуры
На века остаются в углу...

А слуги пучками кидают в тяжёлые ванны лаванду,
Спорит голый философ с полуголым другим,–
А потом

Оба идут в таверну надраться, никак не подозревая,
Что элегический дистих Горация, рифму приобретая,
Станет русским стихом...

Вот и ушли они, важные!.. Им завесы подняв, мальчишки
Получили монетки влажные, и – прямиком на базар,

А я сюда эту рифму принесу в записной книжке
И прилажу, как только все они
Прекратят мне мозолить глаза,

И укреплю,–
Тут, где на белые с чёрным мозаики
белые с чёрным чайки,
Как обычно, садятся важно, и на мгновенье – влажно
Становится на полу.

1998


стих после поездки в Рим с родителями... А фотки через 11 лет