Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

(no subject)

***
Вчера в нашем лесу на просеке мы встретили двух волков – серых с торчащими ушами на высоких ногах. Они шли с бородатым лохматым парнем, – один волк самостоятельно, а второго, заметив нас, парень взял на длинную верёвку, которая до того волочилась по земле далеко у волчары за хвостом.

Тот, что без верёвки, подошёл к Тане и обнюхал её. Таня стояла неподвижно, только слегка подрагивала, всем своим невинным овечьим видом говоря: «не ешь меня, я очень положительная девочка». Шерсть на волчьей холке слегка дыбилась.

Я попросила мужика всё-таки его придержать, потому что овечке без красной шапочки определённо страшновато.

В принципе, я сразу поняла, что это за волки, но захотелось всё ж подтверждение получить.

Есть такая порода – недавняя, – сказала я полуутвердительно, – да нет, лет шестьдесят уже ей – ответил волчий человек.

И я сообразила, что читала я про них в девяностые. Один голландец скрестил волков, серых волков, с восточно-европейскими овчарками.

Два представителя этой породы и шли навстречу нам по просеке.

– А как с ними живётся?
¬¬– Очень хорошо. Но они, конечно, независимые.

В статье о них, которую я когда-то прочитала в собачьем журнале, утверждалось, что эти собаковолки совсем не агрессивные, но что если вдруг живущий с ними человек посчитает, что они, скажем, будут с ним охотиться в его человечью пользу, то он тут глубоко заблуждается.

***

А сегодня простоял хрустальный осенний день.

Как-то после возвращения с моря мы никуда не ездили, всё в нашем лесу гуляли, – работы слишком было много, и викенды ею сжирались почти целиком.

А тут слегка развиднелось, и мы на радость обожающей ездить в машине Тане отправились в лес Рамбуйе. И как-то вдруг остановились у просеки, не доезжая до того места, откуда чаще всего в Рамбуйе гуляем.

Мы там очень давно не были. Как всегда, когда после перерыва куда-то попадаешь, глаз незамылен, и пространство разговаривает с тобой, и радостно раскланиваешься с самыми разнообразными знакомыми – вот, например, речка у дороги образует ванну, – в ней Катя не упускала выкупаться. А вот на этом подъёме всегда чертыхался Васька, а я ему назидательно говорила, что мы не в городе Ленинграде, – без подъёмов-спусков нету троп.

Мокрые папоротники, болотце, цветы – невесомые по осени – букашник, львиный зев. Они откликнулись станцией Красницы, куда с родителями мы ездили с Витебского вокзала. Летом снимали дачу, если не в Усть-Нарве, так на Карельском, а осенью и весной почему-то ездили на эту неприметную станцию, которую мама особенно любила – идёшь по просеке, а там лёгкие лесные цветы.

И я подумала – наш лес – всем он хорош, но вот – травяной папоротниковый Рамбуйе, – просеки, ручьи-речки… Вроде как в каком-нибудь дальнем веке – повседневно ходил человек в свою придомную деревенскую церковь, а по воскресеньям и праздникам – в главный собор. Бегемот, правда, справедливо заметил, что скорей всего в одну и ту же на все случаи жизни церковь ходил средневековый человек. Особенно если учесть, что огромные соборы часто в маленьких деревнях…

Но да – Рамбуйе уже из тех лесов, которые соборы, а наш всё ж поскромней будет... Удивительным образом это очень хорошо знает Таня, а до неё Катя и Нюшенька тоже знали.

(no subject)

Уже пару лет как на нашей любимой ферме продают в пластиковых коробочках творог – очень мягкий и нежный. Написано на одной стороне коробочки tvorog а на другой TBOPOr. Очевидным образом, их печатное устройство кириллицей почему-то не владеет, и вместо Г там маленькое r большого размера.

Иногда приедешь, – и нету волшебных коробочек, только fromage frais. Это тоже творог, и очень даже хороший, но чуть погрубей.

Пару дней назад Колька, будучи на ферме, спросил, а можно ли у них заказывать этот самый TBOPOr. А то бывает обидно как-то… А ему и говорят – заказывать-то можно, но учтите, что у нас есть на этот продукт клиентура русская, а есть северо-африканская. У русских он называется tvorog, а у северо-африканцев jben. Так что если приедете, и нет творога, берите смело jben.

Сегодня мы с Бегемотом съездили на ферму за яблоками и помидорами, наверно, почти последними, – лежат на мокрой глине зелёные, и трудно им вызреть на октябрьском солнце.

Как всегда, зашли в ферменный магазинчик за творогом, а его и нету. Зато стоят точно такие пластиковые коробочки, только написано на них на одной стороне jben, правда, вместо «e» почему-то эпсилон. А на другой ¬– арабской вязью – тут уж не обойтись было латиницей.

Дома я с нетерпением открыла заветную коробочку – он, родимый, TBOPOr,— из одного ведра коробки заполняли – большое человеческое спасибо коровам, чёрно-белым нежным красавицам, которые пасутся на изумрудной новенькой октябрьской траве, и хитроумным фермерам спасибо.

Бербер и русский – братья навек – пхай-пхай!

(no subject)

Весной мне на работе предложили обзавестись Маком. У меня Мака никогда не было, и в общем, я вполне спокойно жила с виндоус. И чего мне Мак?
Особенно учитывая, как я терпеть ненавижу обучаться новым кнопкам.

Но жадность фраера…, – и я, конечно, захотела, и как-то свыклась с новыми кнопками, продолжая недоумевать, – и чего мне Мак?

Пока не обнаружила случайно, что можно закинуть фотки в директорию «картинки» и запустить их фоном экрана – так, чтоб они случайным образом появлялись.

Дома я работаю с двумя экранами – особенно удобно, когда лекции читаешь и студентам один из своих экранов показываешь. На одном экране, собственном маковском, у меня козы с бретонского острова Уессан, и Таня на них глядит, а на другом, большом, скачут фотки разных лет – и это утешительно – фоксик осенью в Париже у каменной стены под пожелтелой берёзой, пляж на закате, чайки в Тюильри, пушистые светлые проснувшиеся деревья в нашем лесу, уличный столик на набережной, море сверху, с холма, где Васька всем фавнам фавн…

(no subject)

Глядела сегодня в автобусное окно, радио слушала, да в окно глядела вместо того, чтоб книжку читать.

Пышная жаркая осень… На клумбах смесь цветов, преувеличенных в вальяжности и роскошестве – трава, цветы – а парк, мимо которого мы ехали, смотрелся джунглями, стена древесная – и сосны, и каштаны, и откуда-то пара пальм вылезла почти на тротуар – и вдруг – я башку чуть не свернула, провожая взглядом, – несколько гроздьев белой акации…

Каштаны встречала, которые вдруг невпопад расцветали осенью…

Интересно, а белой акации осенние гроздья, они душистые?


(no subject)

Сегодня начинается суд над сообщниками убийц 2015-го года – «Шарли Эбдо», полицейские, еврейский магазин…

«Шарли Эбдо» по этому поводу перепечатал карикатуру 2006-го, после которой на них началась охота, ту, где Магомет держится за голову, говоря, что тяжело, когда тебя любит столько мудаков. Большие молодцы, что перепечатали в нынешнем морализаторском, как Васька говорил, «с перстом указующим», слово в сторону – враг, – мире!

Но я, собственно, совсем не об этом. По радио, естественно, много интервьюируют выживших, разговаривают с теми, по кому прошёлся паровой каток – вот с женой убитого карикатуриста Жоржа Волынского (ненавижу слово «вдова» с его всеобщим индоевропейским корнем). С тёплым негромким голосом Maryse Wolinski. Недавно она книжку опубликовала.

Не запомнила точно, какую она фразу сказала, про то, что il ne s’agit pas de la solitude, il s’agit de l’absence… Вот да. Именно так.

(no subject)

По дороге к морю в роще встретился нам удод. Я впервые в жизни, мне кажется, его увидела. И сразу узнала. Удод этот распустил свой хохол на голове в настоящий павлиний хвост. К щастью Тани с нами не было, и удалось постоять пару минут и на него, во всей его удодьей красе посмотреть.

Ну, а потом я к нему пошла, и когда удоду показалось, что двуногое нарушило разрешённую дистанцию, он взлетел.

Дома я полезла, естественно, в Википедию, – про удодов. Узнала, что он не совсем в красной книге, но близко к тому, умеренно редкий, что зимой улетает в Африку, а лето любит проводить в виноградниках и на полях в относительно южных европейских краях. Впрочем, иногда и на север забирается.

И ещё узнала я, что удод просто-таки родственник скунсу, правда только удодихи и удодята! Если враг подкрадётся к гнезду, то получит такую вонючую струю в нос, что рад не будет.

Называется он на латыни upupa, потому что так он кричит. Уп-уп-уп! Но в Польше считают, что он кричит на идише, – вопрошает «вус-вус-вус?». А с точки зрения западных украинцев кричит он «юд-юд-юд».

Так что не только ворона – еврейская птица, но и красавец-удод.

А где-то на востоке с удодом связан прям сюжет из Хичкока – из «Psycho». Дескать, вонючка он такой, потому что с трупом матери не расстаётся, носит его на голове.

В общем, много разного, красивого и безобразного, узнала я про удодов, но не узнала одного – кто же такие хохлатые неяркие птички, вроде чёрно-белые, которые толпами сидят на полях возле леса Фонтенбло, когда едешь осенью мимо этих бесприютных полей…

(no subject)

Я подумала, что чуть не каждый август приходится абстрагироваться от какого-нибудь где-нибудь происходящего кошмара. Август – время остановки года, – август – месяц, когда в этом слегка застывшем, закрывшемся на перерыв мире происходят ужасы. Разные. Только что получила письмо от коллеги-ливанца – в самом близком его кругу несколько человек в больнице.


Так вот если абстрагироваться, – в пять утра в саду в замершей неподвижной тишине слышно равномерное шлёпанье моря. В трехстах метрах за рощей. Очень бледные звёзды, ещё не стёртые выкатывающимся из¬-за деревьев утром.


А когда утром мы с Таней проплывали нашу, как выражается застрявший в Израиле Димка К., «коробочку» (- Ты как поплавал? – Да обычную коробочку сделал) – по перпендикуляру до дальних буйков на левом краю пляжа, вдоль линии буйков до самого последнего на краю нашей бухты справа – и обратно, так вот когда мы плыли лениво шевеля лапами и ластами, вдруг чуть поодаль из воды выскочила стайка мелких рыбёшек – взвилась серебряным облаком, пролетела с метр и плюхнулась обратно в воду. Хищника, который под водой бедолаг преследовал, мы увидеть не успели.


А вообще-то ветер поднялся, сосны ветками размахивают, днём на волнах качало ой как посреди соседней бухты, куда на машине мы ездили. Облака горами взбитых сливок. Узкая дорога обсажена оливами, чёрный виноград в виноградниках по сторонам – и как не примерить на себя здешние осень, зиму, весну, – хранителей нашего лета – гарантов, что оно будет.


Жизнь, конечно, сказка с плохим концом, тут уж не попишешь, и сколько верёвочке не виться… Но из этого лета, которому недолго уже осталось, заглядываешь в следующее.


Сойка сердито сварливится в сосновой кроне.

(no subject)

А когда сегодня мы с Таней долго плыли вдоль утреннего совершенно пустого пляжа, вдоль буйков, мы всматривались в даль, пытаясь разглядеть торчащую вверх полосатую ведьминскую шляпу – каждое утро мы плыли к Таньке – рулили на её волшебную шляпу – мы с Таней заходим в камнях левей пляжа, а Танька заходила по песочку у правого пляжного края. Но не было шляпы – Танька застряла в Питере…

У Софи сегодня случилось боевое крещение – её цапнула медуза, а может, и две – в руку и в спину. Когда медуза цапает впервые – это очень сильно – со мной это случилось не в девять с половиной, а в тридцать с хвостиком. Плывёшь себе – безмятежно в маске – и вдруг – ООООО – я ещё и не понимала, что же произошло, а Софи сразу закричала – «медуза» – и тут же получила ещё и по руке от небольшой зловредной. Утверждает, что у неё был вещий сон – ей приснилось, что её укусила медуза.

Люди на берегу увидели, как я остервенело тру Софину руку песком, и к нам подскочила тётенька с раритетом – с телефонной карточкой, наверняка припасённой на именно такой случай. Позвонить по карточке неоткуда, а вот её ребром выпихивать из кожи медузные шипы куда лучше, чем песком.

Зато дома нас ждал арбуз на завтрак, и ещё Сашка нам прочитала вслух первую главу из книжки Даррелла про говорящий свёрток – и мы узнали, что Бегемот у нас не совсем бегемот – он, на самом деле, говорящий попугай, который выучился разговаривать у словаря, и у него есть важнейшие две работы – всех учить уму-разуму и раз в год проветривать слова! Так что Бегемот теперь, когда нужно сделать нам замечание, говорит: «Слово Попугая», и только после этого сообщает что-нибудь важное о наших (прежде всего моих) упущениях.