Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

(no subject)

Примуса не починяю, ибо не умею ничего починять. Ломать – не строить. Сидю работаю – на тополь глядю, пытаюсь ощутить, как листья растут! Если слышно как растёт трава...

Сегодня под окном газон копали – позавидовала – но не уверена, что управилось бы с лопатой. И так и не поняла, что именно делали копальщики – они почему-то только один угол полянки обихаживали, – разрыли, что-то в землю воткнули, зарыли.

Вот и это неплохая работа – землю рыть, цветы сажать, или овощи какие. Такое всё вокруг живое – аж топорщится – трава, деревья. В лесу хочется кинуться на начинающую теплеть землю. Поздней весной – Васька на пне сидел, а мы с Катей на земле рядом лежали, – что может быть прекрасней ньюфячей подушки. Подушка – под ушком, подуха – под ухом.

Когда мы с Таней вернулись из лесу, первые крупные капли шмякнулись на асфальт.

И вот всё я встаю от компа и подхожу к окну. Пахнет дождём.
Дождь – не ливень, а ленивый дождь – по листьям, в траву, на асфальт. Ну что такое связь времён? Где та верёвка с зарубками? И запах дождя, и какая-нибудь картинка, к примеру, Утрилло – домик, пригородная дорожка с травой... Сирень, пусть хоть у Кончаловского, или пусть та, что в Усть-Нарве не умещалась даже в вёдра – мокрая, последождевая сирень, и с тонкого ивового прутика как живодёр сдираешь кожу, чтоб добраться до зелёного пахучего нутра, и вечерние золотые тополя по берегу Дордони, и носятся как щенки выпущенные из грузовика в траву после зимы коровы. И лягушачий соловьиный хор.

(no subject)

«Вы полагаете, всё это будет носиться?»

Мы сегодня с Таней, выйдя из леса, пройдя мимо одуванчиков у края дорожки, решили дойти до одного из городских прудов.

И по дороге услышали препротивный звук почти бормашины, и увидели – мужиков в мощных масках, не просто вам так, в тряпичных, – в наушниках, в рыжих костюмах, – они на почтенном расстоянии друг от друга стригли газон ручными косилками! А по соседству совершеннейшие близнецы этих мужиков – сажали на другом газоне цветы!

«Я полагаю, что всё это следует шить!»

Карантинное

В очевидно привилегированном положении оказались все мы – орда – которые можем работать дома. Работы при этом получается ещё больше, чем когда на работу ходишь, – отчасти потому, что исчезли очевидные разграничения, отсеки дня – утро-кофе-поездка в транспорте – в середине дня социальное действо – ланч – вечером – с работы, глазея на бегущие деревья – белые, розовые – парящие. Ну, и объективно много работы – скажем, к преподаванию по интернету надо приспособиться, выбрать из разных позволяющих это систем, ту, что больше нравится. И вообще продумать несколько другие сценарии занятий, чем когда вживую перед классом.

И ещё, конечно, домо-садо-владельцы – привилегированный народ. Когда-то я и помыслить не могла – жить в доме – зачем? – в большом городе в квартире, и только так! – но постепенно – исподволь – Васька ухмыляется довольно – он всегда оценивал качество дома – размером сада – не качеством сада – качество он бы сам обеспечил – а только размером. Мне вот звонил один из моих преподов – вообще-то он учит в очень пристойном лицее и при нём в препА, а у нас уже лет десять немножко вдобавок – у нас есть лицейские и университетские люди, которые раз-два в неделю у нас – и по интересу – другие обстоятельства, другие студенты, – и денежки впридачу – так вот Нуреддин карантинничает в деревенском доме под Парижем, а не в городской квартире, где он обычно живёт на неделе. Жена в деревне, она там и работает в мэрии, а Нуреддин на викенды туда, и мальчишки с ним всю неделю, поскольку они в Париже учатся. В деревне 150 человек, на краю леса она, ну, и дом с садом – а занятия ведёт Нуреддин сейчас и в лицее, и у нас по сети. Он очень славный – круглый толстый, на работу ездит на велосипеде. Он из Алжира, и жувущая там его мама не умеет читать. А Нуреддин хорошо учился в школе и в выиграл стипендию в парижскую препА. Невероятно доброжелательный – ему мучительно студенту незачёт поставить, так что он оценки безобразно завышает. И с таким он мне удовольствием говорил, что ему и в лес не обязательно – сад цветёт. Я киваю Ваське – твоя взяла – на фиг-на фиг городская квартира – дом и сад! Но бодливой корове бох же не дал рох. Так что приходится в квартире и, увы, без балкона.

А лес – живёт своей лесной жизнью, и она в этом году торопится – вот уже и гиацинты синими волнами среди белых ветрениц, и листья на каштанах, и одуванчики. И позор мой – птицы, которых я не узнаю по голосам. И кто-то потрескивает – не постукивает постуком, а именно потрескивает – значит, вроде, не дятел. На пруду двое пап с двумя мальчишками – каждый со своим играет в мяч – поодаль друг от друга. Бегуны и пешеходы, и конечно, собаки, но поодаль друг от друга, не тесно – а если выскакивать сразу после кофе поутру, дык и совсем мало народу. Одинокий полуголый рыбак – два было совсем тёплых дня.

Лягушачья икра плавает в прозрачной спокойной воде.

А добраться до бесконечных бесплатных культур-мультуров – хоть опера (правда, я ведь её не люблю...), хоть музеи, – пока совершенно не получается – никакого времени не хватает – всё ж когда дома, есть только один способ прекратить работать на какое-то время – громко сказать – ша! – и заняться чем-нибудь другим.

Читаю лекции, поглядывая на сорок на тополе, – всё они гнездо обихаживают, ремонтируют после зимы, свежие прутики тащат...

(no subject)

Карантинничаем – с Бегемотом да с Альбиром, да с Таней и Гришей, да с преподами не в скайпе, а в хрени под названием teams, которую с понедельника начинаем использовать для дистанционного обучения.

Так интересно, готовясь к занятиям, заглядывать в разные дома – на картинки на стенах поглядеть, на книжки...

Да ещё с расцветающим лесом.

IMG_20200312_182957



IMG_20200312_183537



IMG_20200314_144307

Collapse )

(no subject)

Я плыла, толкаясь ластами, над подводными горами и ущельями, отслеживая краем глаза полёты рыб, слегка поджимаясь от охладевшей от морщившего море северного ветра воды.

И думала о невесёлом. Вот и стали мы старыми хрычами и старыми хрычовками. Но об этом что думать? Об этом пусть зеркала думают подлые, а я и смотреть в них не буду. Бабаню я вспоминала, как она убивалась, когда дед помер.

Деда из лагеря ждали две женщины – Бабаня и мамина няня Шура, которой в 37-ом было, наверно, лет восемнадцать, ну, может, двадцать. Дед в 56-ом вернулся к Бабане, и жили они в комнате на Херсонской, где за окнами с пронзительным режущим звуком поворачивали трамваи, – комната была бабаниной сестры Гали, и значит, жили они там втроём.

Наверно, недолго. Комнату возле парка Победы, которую дед получил после реабилитации, он отдал маминой сестре с мужем – им негде было жить. И дед ушёл к Шуре. Чёрт знает, что было б, если б им с Бабаней было где жить.

Дед умер в 71-ом. В коммунальной квартире. В той самой комнате, где до того жили Бабаня с Галей. Гали почти десять лет, как не было, а Бабаня жила с тётей Жорой (названной в честь Жана Жореса), с её мужем Марком (Марксом, названным в честь Карлы-Марлы) и их дочкой Танькой в новенькой кооперативной квартире. Дедову комнату, отстроив квартиру в кооперативе «Медик», они сдали, как положено, государству.
Дед с Шурой разошёлся и жил один. Мы были за городом, а дед умер от какого-то по счёту сердечного приступа (соседи скорую не один раз вызывали).

Бабаня на похоронах была помертвелая, а потом всё плакала, плакала...

А я, юная идиотка, удивлялась – да чего ж она так убивается – ведь сто лет вместе не живут, бросил он её, и вообще – Бабаня – очень, казалось, немолодая – зимой в синем по-деревенски повязанном платке. Любовь-морковь – это ж всё про юных было, про их проблемы, тогдашние наши то есть – проблемы. А старыми – ну, станем мы, наверно, но это в где-то-таме, и проблемы у нас тогда будут другие – видимо, быть наготове-наподхвате детям-внукам, и их интересами жить – так это когда-то представлялось из глупой безответственной и отчаянно эгоистичной юности...

Вот и думаю я – может, кажется нам, что в предыдущих поколениях люди принимали возраст, становились немолодыми, и только начиная с бэбибумеров завопили – неееет!

Мой московский дядюшка, приехав в гости ко мне в Париж, тыкал себя в грудь и возмущался: «Мне 70????!!! Мне????!!!», и гордился, что завёл сорокалетнюю любовницу.

Очень давно Анатолий Стреляный в каком-то очерке писал, что его мать, украинская крестьянка, усмехалась: «сексуальная революция у вас? А у нас в стогу не сексуальная революция была?».

Уж не говоря о старом Джолионе на рубеже прошлого и позапрошлого веков – «ужас не в том, что стареешь, а в том, что остаёшься молодым». И всё-таки не ужас, нет, и всё-таки щастье – Васька, ауууууу! Рыбки-стрижи поводят раздвоенными хвостиками, рыбки-попугаи мелькают витражными боками, вот синяя вуалехвостая рыба проплыла...

Седьмая и восьмая прогулки

Седьмую и восьмую прогулку мы начали с одного и того же пляжа по имени Cupabia – нежно-песчаного, округлого, ласкового.

Машка, простудившаяся от пары купаний в ледяной воде, один раз осталась дома. Но не из-за простуды, а только из-за лечения – хлебнула антикашляльной микструры, а она, как это нередко бывает с антипростудными зельями, оказалась засыпательной, – и Машка отрубилась.

В тот безМашкин день мы с Таней и с Бегемотом пробежались вверх через лес – поднялись метров на шестьсот с хвостиком – с пляжа на ближайшие к морю холмы, прошлись по хребту до дальнего вида на нашу стольную деревню Coti-Chiavari.

И удивительным образом так получилось, что вечером после этой силовой, но не больно-то видовой прогулки (почти всё время в лесу), у меня с Корсикой по-настоящему сложились отношения, – она меня приручила, она легла в руки, я затосковала по ней, как всегда тоскую по главным моим местам, ещё не успев из них уехать.

В тот день возвратились к машине мы довольно поздно – шли вниз через буераки, корни, камни, думая – каково там в дождь,– потом я купалась, и в машину мы сели уже после семи.

Мы поехали по дороге – очень уже знакомой – домой – с юга на север – проехали мимо привычных афиш, зазывающих в бар Ксавье, – «у вас жажда? Бар Ксавье вас ждёт.», «Еда в любое время суток – бар Ксавье» – Машка как-то сказала – наверно, бар Ксавье – это дом людоеда, раз уж так он путников зовёт. И вправду, чего ж предлагать поесть в любое время дня, кому? – только собственному потенциальному ужину? – на безлюдной дороге – с одной стороны зелёные в жёлтых пятнах дрока шкуры холмов, с другой внизу – море.

Море – слева, лес справа в тихо-тихо крадущемся предзакатном вечере... Мы ехали в серебристом свете, в тишине, простроченной какими-то птахами, потом остановились. Я попыталась что-то сфотографировать, хоть это и бессмысленно. Море внизу, зелёные холмы в жёлтых пятнах сбоку...

До этого вечера мне Корсика была – невероятно, сбивающе с ног прекрасной, но всего лишь отдалённой знакомой...

Есть слово, которое я не умею перевести на русский – déclic. Это когда вдруг рывком что-то случается – удаётся решить задачку, или вдруг вчитываешься в стих, и тёмное ещё только что, аморфное нечто – вдруг проступает как на переводной картинке. У студентов déclic иногда случается, когда после занятий информатикой, или там математикой без интереса, из-под палки, – что-то вдруг их цепляет, и появляется готовность сидеть ночами, чтоб получилось, – и радость. С людьми у меня так бывает, когда вдруг рывком – человека, сто лет знакомого, начинаешь неожиданно чувствовать, со-чувствовать. Да, со всем на свете важным бывает – с пейзажами, с книгами, с картинами, с музыкой...

В тот вечер déclic случился у меня с Корсикой – она вдруг рывком стала местом возврата... Мы доехали до дому, я забралась у нас на верхнюю террасу, постояла, глядя, как свет уходит...

А на следующий день уже с Машкой, которая отравную микстуру пить перестала, мы опять поехали на тот же самый пляж – и на этот раз вверх не пошли – пробежались вдоль моря, не сделав кругового маршрута, потому что от моря было не оторваться. Ну, и я купалась в почти уже тёплой воде – как в Бретани летом – в воде, в которой уже можно было плавать.

Вечернее

DSC02385



DSC02388

Collapse )

Charline, "bonjour, c'est l'infirmière"

Эта книжка – записки деревенской медсестры, книжка, которую она составила из отрывков своего блога, придав этим обрывкам некую временнУю последовательность – эдакая когда-то знаменитая «Неделя как неделя» французской деревенской медсестры. Кстати, если б Наталья Баранская писала в интернетные времена, уверена, что она вела бы блог, и «Неделю как неделю» она б сварганила из собственных записей.

Про эти медсёстринские записки я услышала с год назад по радио и сразу книжку купила, уложила её в стопку – на прочесть, из которой иногда что-нибудь выхватываю. Всё-таки я стала покупать бумажные книги – они часто появляются раньше электронных версий, и иногда мне неохота ждать – даже если я потом и откладываю прочтение в очень долгий ящик – всё равно, если соблазняешься книжкой, про которую услышал, удобней ею обзавестись сразу – а то забудешь.

Деревенская медсестра принимает у себя в кабинете несколько часов в день, а в основном ездит по домам – прежде всего, к старикам, для которых – доброе слово, разговор, роза, срезанная с куста в саду, – хрупкая связь с жизнью.

Пока стариков двое – всё ничего, а вот когда остаётся один, или, чаще, одна...
Помощь старикам нужна во всём – таблетки на неделю разложить в коробочку по дням, помыться...

Медсестра берёт кровь и ставит клизму, и слушает, и улыбается, и разговаривает... И отвечает на ночные звонки...

А ещё смерти... Дома и в больнице.

А ещё рассказы про учёбу, про практику, про коллег, про первый опыт – когда вдруг за невыносимым вроде бы потерявшим разум пациентом оказывается живой человек, которого нельзя унижать и заставлять.

Про ежемесячные встречи в ресторане подружек по учёбе – кто-то из них работает в больнице, кто-то как автор этой книжки, – медсестра на вольных хлебах, получающая деньги от sécurité sociale в соответствии с прейскурантом. И конечно же, им платят сугубо недостаточно. И время на процедуру по прейскуранту, конечно же, оценивается неправильно. Взять кровь у тяжело больного человека, – это совсем не только взять кровь... И работа в больнице – где не хватает сил и времени на «поговорить», и недостаточно ставок, или недостаточно людей, чтоб эти ставки заполнить... И огромное эмоциональное напряжение работы медсестры.

Все читали книжки, написанные врачами. А вот написанная медсестрой, – не знаю, первая ли это книга, но их определённо немного.

(no subject)

В начале января мы сидели с Сашкой в кафе возле Нотр-Дам, в том самом, любимом, где по вечерам пианист. Чёрной ранневечерней ночью, просвеченной ёлочными лампочками, тёплой влажной шумной ночью, – горячее вино пили, болтали, глядели на подрагивающие на ветру гирлянды за прозрачной полиэтиленовой стенкой, отделяющей террасу от улицы.

И тут у меня зазвонил мобильник. Как всегда, с усилием я извлекла его из кармана, увидела в окошечке, что звонит Моник из Дордони, успела устыдиться, что я до сих пор им не позвонила – мы всегда обязательно созваниваемся вокруг Рождества-Нового года – а тут я почему-то ещё не позвонила. Ответила приподнятым тоном – «Моник, как раз я собиралась позвонить на днях, как дела?»

- Плохо – сказала Моник.

***
Однажды нам позвонила жена нашего механика Луки – и на мой вопрос «Как дела?» – ответила – «Плохо. Лука умер.»

***
Я выскочила на улицу, пытаясь убежать от шума – но в кафе – болтовня, на набережной – машины...

***
В сентябре Анри сделали операцию на сердце, и всё было отлично, и они с Моник говорили друг другу, что теперь-то заживут совсем как прежде – будут ходить пешком, путешествовать...

В конце ноября Анри заболел. Скоротечный рак. Когда сделать нельзя совсем ничего.

Его прооперировали и оставили в больнице в городке Сарла в десяти километрах от деревни. Моник была с Анри каждый день с 12-ти до 4-х, – она не водит машину в темноте, поэтому возвращалась до сумерек. На Рождество Анри привезли домой на несколько часов. Он сидел за столом. Из Канады приехала дочка Моник Кароль с сыном, естественно, была Кларисса, дочка Моник, преподающая в учительском институте в Париже.

***
Моник сказала, что лучше всего разговаривать с Анри около трёх, потом он засыпает. Я позвонила. Он говорил очень слабым голосом – «ну, что поделаешь, случается... C’est la vie»

Потом стало резко хуже, он перестал отвечать на телефон. Хотел видеть только Моник.

В четверг две недели назад он сказал, что всё, больше он не хочет. Попрощался. Ещё до того он уладил все дела. Оставил землю тому сыну, у которого ферма поблизости, а дом тому сыну, который заведует коммунальным хозяйством в Бордо.

На местном кладбище у семьи Моник склеп, и у семьи Анри. Анри сказал, что хочет лежать рядом с Моник, в склепе её семьи.

Врач спросил: «Месьё Карбонель, Вы уверены?». Анри сказал, что да, уверен. И его ввели в искусственную кому. Он умер через три дня.

Анри с Моник прожили вместе 36 лет, почти пятьдесят им было, когда они сошлись. Моник до пенсии работала в Париже. Приезжала на все викенды. Когда была очередь косить на земле у Анри (косили всегда всей деревней), по субботам готовила еду на целую ораву.

Они жили в её доме. Жениться в мэрию они не ходили – зачем?

Моник сказала, что сколько сможет, будет жить у себя дома, где 36 лет они с Анри прожили, что Кларисса организует работы, чтоб ванную сделать на первом этаже, чтоб можно было по лестнице не подниматься. И Кларисса попробует перевестись из Парижа в Перигьё, и тогда сможет викенды проводить с Моник.

А дом – сын Анри продаст, и землю – второй сын продаст. Что ж, всё это можно понять... Наверно, тот сын, у которого ферма, не может обработать больше земли, чем у него уже есть... И наверно, дом в деревне Гролежак, когда ты живёшь в Бордо и не имеешь обыкновения приезжать на все каникулы, не очень нужен... А со сдачей приезжим большая возня...

***
Дом не слишком удобный, наверно. Его очень трудно протопить, зимой всегда холодно в этих толстых стенах. И окна маленькие. Темновато в столовой, в которую входишь из палисадника. И душ на втором этаже, да ещё и единственный сортир там же, и лестница старая деревянная, кривая. С неё сверзиться легко...

Старый крестьянский дом. И наверно, новый хозяин ничего не тронет снаружи, останутся стены из жёлтого известняка и башенка, и вьющиеся розы, но наверняка он всё перестроит внутри...

***
На похоронах Анри была вся деревня... А как иначе? Все в церковь не поместились. Они неверующие, Анри с Моник, но в церкви – потому что зачем придумывать что-то другое...

***
Я за все эти годы очень много написала про Анри с Моник, про Дордонь...

И пусть тут будет несколько ссылок.

https://mbla.livejournal.com/63037.html

https://mbla.livejournal.com/232219.html

https://mbla.livejournal.com/1262165.html