?

Log in

No account? Create an account
Из колодца
летопись
mbla — медицина — LiveJournal 
Я наконец прочитала про Петровых в гриппе.

Подступалась я долго. Первую главу настолько неприятно и тягомотно читать, что я её бросала пару раз, но потом всё-таки возвращалась, и в конце концов сжав зубы, решив, что книжку добью, я прорвалась через эту главу почти по диагонали.

А потом мне стало интересно, и я уже читала дальше с нетерпением.

Если б автор не пытался создать постмодернистское произведение, а писал бы честную реалистическую прозу, у него, может быть, получилось бы неплохо. Отдельные главы отлично написаны – убедительно, местами нежно. Детские воспоминания о доме, о ёлке, злобная кондукторша, напомнившая Петрову его собственную крикливую качавшую права мамашу. Да и поездка на ёлку с сыном – это всё у Сальникова получилось. И особенно хорошо вышла глава, где вдвоём Петровы боятся за своего больного ребёнка – очень точное описание страха на подкорковом уровне. Ужас, мелькающий в мозгу в картинках, о которых разве что потом, когда всё обошлось, можно кому-нибудь рассказать. Когда дав ребёнку жаропонижающую таблетку, они уходят в другую комнату, бешено надеясь, что когда вернутся, температура уже спадёт, или когда отправившись за сигаретами, Петров ходит по улицам, загадывая, что вернётся и узнает, что всё хорошо, – собственно – это первобытные заклятья, всем, я думаю, знакомые – чёрного-белого не говорите, на щели между плитами не наступайте, или ещё бормотать «только бы, только бы», отводя беду. Или когда ночью наконец температура у ребёнка спадает, и Петрову, тронувшему холодную ногу, на секунду кажется, что ребёнок холодный, потому что умер. Нет, всерьёз он, конечно, и на секунду не верит, что ребёнок мёртв, но калейдоскоп картинок успевает промелькнуть, вызванный из глубин нутряным ужасом и знанием, что никогда не бывает так, как себе представляешь, и значит, отводить беду надо, воображая самое страшное.

Всё это у Сальникова получилось абсолютно убедительно. Я бы даже сказала, что эти главы – это натурализм, но очень живой.

Ещё про то, как Петров у бабушки картошку копает – какой это кайф – копать её – тоже я читала с удовольствием.

На этом то хорошее, что я могу сказать про «Петровых» кончается и начинается противное. Сальников унасекомливает своих героев. Он лишает их имён, оставляя только фамилию, а имена лишь отстранённо промелькивают – чуть ли не по одному разу. Он убеждает читателя, что Петровы бессмысленно живут жизнь, лишённую содержания, лишённую любви. И только, стряхнув морок, понимаешь, что неправда это, что это автор, это его лишённый любви взгляд. Что жизнь Петровых не чудовищная, не бессмысленная, что на самом деле, они любят друг друга, что Петров для радости рисует комиксы, которые его сын бесконечно читает и рассматривает, что Петрова читает книжки, задавая безмолвные вопросы.

И ещё Сальников, уж не знаю зачем, втягивает за уши в жизнь героев бессмысленный бред – овеществляя вполне существующие в каждом человеке потёмки ненависти и как бы материализуя их в убийства. Видимо, читатель должен задуматься, в самом ли деле убийство произошло.

Совершенно неоправданная полумистика, неубедительные попытки закруглить сюжет, всех со всеми связав, затянув ниточки.

И наконец последняя глава, в которой предельно эпигонски (кажется, сто раз читано) рассказывается история провинциальной девочки, ещё при советской власти приехавшей учиться в почти столичный город Свердловск. Собственно, историю-то Сальников не рассказывает, он даёт зачин и обрывает повествование, – не только вставную главу, но и весь рассказ о Петровых. Читатель пожимает плечами и думает, если у него файл, взятый с «Флибусты»: «а может, тот, кто на «Флибусту» «Петровых» засунул, просто ошибся и случайно забыл отсканировать кусочек книги?

В сухом остатке – книжку хорошей я назвать никак не могу, и при этом мне кажется, что Сальников вполне мог бы писать неплохую прозу.
1st-Aug-2019 03:06 pm(no subject)
Я плыла, толкаясь ластами, над подводными горами и ущельями, отслеживая краем глаза полёты рыб, слегка поджимаясь от охладевшей от морщившего море северного ветра воды.

И думала о невесёлом. Вот и стали мы старыми хрычами и старыми хрычовками. Но об этом что думать? Об этом пусть зеркала думают подлые, а я и смотреть в них не буду. Бабаню я вспоминала, как она убивалась, когда дед помер.

Деда из лагеря ждали две женщины – Бабаня и мамина няня Шура, которой в 37-ом было, наверно, лет восемнадцать, ну, может, двадцать. Дед в 56-ом вернулся к Бабане, и жили они в комнате на Херсонской, где за окнами с пронзительным режущим звуком поворачивали трамваи, – комната была бабаниной сестры Гали, и значит, жили они там втроём.

Наверно, недолго. Комнату возле парка Победы, которую дед получил после реабилитации, он отдал маминой сестре с мужем – им негде было жить. И дед ушёл к Шуре. Чёрт знает, что было б, если б им с Бабаней было где жить.

Дед умер в 71-ом. В коммунальной квартире. В той самой комнате, где до того жили Бабаня с Галей. Гали почти десять лет, как не было, а Бабаня жила с тётей Жорой (названной в честь Жана Жореса), с её мужем Марком (Марксом, названным в честь Карлы-Марлы) и их дочкой Танькой в новенькой кооперативной квартире. Дедову комнату, отстроив квартиру в кооперативе «Медик», они сдали, как положено, государству.
Дед с Шурой разошёлся и жил один. Мы были за городом, а дед умер от какого-то по счёту сердечного приступа (соседи скорую не один раз вызывали).

Бабаня на похоронах была помертвелая, а потом всё плакала, плакала...

А я, юная идиотка, удивлялась – да чего ж она так убивается – ведь сто лет вместе не живут, бросил он её, и вообще – Бабаня – очень, казалось, немолодая – зимой в синем по-деревенски повязанном платке. Любовь-морковь – это ж всё про юных было, про их проблемы, тогдашние наши то есть – проблемы. А старыми – ну, станем мы, наверно, но это в где-то-таме, и проблемы у нас тогда будут другие – видимо, быть наготове-наподхвате детям-внукам, и их интересами жить – так это когда-то представлялось из глупой безответственной и отчаянно эгоистичной юности...

Вот и думаю я – может, кажется нам, что в предыдущих поколениях люди принимали возраст, становились немолодыми, и только начиная с бэбибумеров завопили – неееет!

Мой московский дядюшка, приехав в гости ко мне в Париж, тыкал себя в грудь и возмущался: «Мне 70????!!! Мне????!!!», и гордился, что завёл сорокалетнюю любовницу.

Очень давно Анатолий Стреляный в каком-то очерке писал, что его мать, украинская крестьянка, усмехалась: «сексуальная революция у вас? А у нас в стогу не сексуальная революция была?».

Уж не говоря о старом Джолионе на рубеже прошлого и позапрошлого веков – «ужас не в том, что стареешь, а в том, что остаёшься молодым». И всё-таки не ужас, нет, и всё-таки щастье – Васька, ауууууу! Рыбки-стрижи поводят раздвоенными хвостиками, рыбки-попугаи мелькают витражными боками, вот синяя вуалехвостая рыба проплыла...
Эта книжка – записки деревенской медсестры, книжка, которую она составила из отрывков своего блога, придав этим обрывкам некую временнУю последовательность – эдакая когда-то знаменитая «Неделя как неделя» французской деревенской медсестры. Кстати, если б Наталья Баранская писала в интернетные времена, уверена, что она вела бы блог, и «Неделю как неделю» она б сварганила из собственных записей.

Про эти медсёстринские записки я услышала с год назад по радио и сразу книжку купила, уложила её в стопку – на прочесть, из которой иногда что-нибудь выхватываю. Всё-таки я стала покупать бумажные книги – они часто появляются раньше электронных версий, и иногда мне неохота ждать – даже если я потом и откладываю прочтение в очень долгий ящик – всё равно, если соблазняешься книжкой, про которую услышал, удобней ею обзавестись сразу – а то забудешь.

Деревенская медсестра принимает у себя в кабинете несколько часов в день, а в основном ездит по домам – прежде всего, к старикам, для которых – доброе слово, разговор, роза, срезанная с куста в саду, – хрупкая связь с жизнью.

Пока стариков двое – всё ничего, а вот когда остаётся один, или, чаще, одна...
Помощь старикам нужна во всём – таблетки на неделю разложить в коробочку по дням, помыться...

Медсестра берёт кровь и ставит клизму, и слушает, и улыбается, и разговаривает... И отвечает на ночные звонки...

А ещё смерти... Дома и в больнице.

А ещё рассказы про учёбу, про практику, про коллег, про первый опыт – когда вдруг за невыносимым вроде бы потерявшим разум пациентом оказывается живой человек, которого нельзя унижать и заставлять.

Про ежемесячные встречи в ресторане подружек по учёбе – кто-то из них работает в больнице, кто-то как автор этой книжки, – медсестра на вольных хлебах, получающая деньги от sécurité sociale в соответствии с прейскурантом. И конечно же, им платят сугубо недостаточно. И время на процедуру по прейскуранту, конечно же, оценивается неправильно. Взять кровь у тяжело больного человека, – это совсем не только взять кровь... И работа в больнице – где не хватает сил и времени на «поговорить», и недостаточно ставок, или недостаточно людей, чтоб эти ставки заполнить... И огромное эмоциональное напряжение работы медсестры.

Все читали книжки, написанные врачами. А вот написанная медсестрой, – не знаю, первая ли это книга, но их определённо немного.
2nd-Jan-2015 07:10 pm(no subject)
Не так-то просто влезать в чужую шкуру.

Вот наша Сандра. Рождество она провела в больнице – её ежемесячная больничная неделя. Наверняка она могла перенести её на день – на два, но не захотела.

У неё есть друзья, и сестра её, близкая ей, в Париже, и тётя, которая ей подруга, но ей в праздники не хочется никуда идти. Она почти всегда остаётся дома, несмотря на разные приглашения.

В больнице её все знают – и врачи, и сёстры... Врачи страшно радуются, когда удаётся справиться с очередным витком её загадочной болезни. С сёстрами они на ты – семья – говорит Сандра. А со мной не может на ты – я старше – её так воспитали там, в португальской деревне, на севере в горах, та самая бабушка, главная, любимая, которая этой осенью в 92 года умерла во сне – «старшим говорят «вы»».

И в Новый год осталась она дома, её звала подруга пойти с ней к сыну, и сын звонил, звал, но она осталась...

Она мне сказала – чтоб подумать о себе, о том, что с ней приключилось... Понадеяться, что ещё и в этом году она сможет работать, жить нормальной жизнью...

Стриженая изящная очень привлекательная Сандра. Она заболела в 25, сейчас ей скоро 40. Шансов вылечиться нет, всё, что умеют – это сдерживать симптомы...

Тяжело по утрам – она встаёт на час раньше, чем ей нужно, чтоб справиться с болью – болят руки, ноги... С одиннадцати до пяти живёт нормально, в пять начинает уставать, ночью просыпается – от боли, или от того, что руки-ноги, бока, даже попа – затекают, потом не может уснуть... И опять утро.

Всегда улыбается, быстро двигается, носит джинсы со свитером... Только руки синие и плохо движутся... Но она моет, убирает, гладит... Ей радуется Таня, и она Тане – в середине дня Сандра к ней заходит...

Сандра никогда не ходила в школу, Сандра сама научилась читать... Она сказала мне сегодня, что ей жалко, что она не умеет читать по-русски и не может прочесть, что Базиль писал...

Сандра с умным интеллигентным живым лицом. Очень своя Сандра, член моей большой семьи...
21st-Sep-2013 06:15 pm - сегодняшнее грибное
Грибы собираешь – ну, съедаешь их потом, – вкусный же грибной суп из свежих белых, да и жареные красные – тоже ничего...

Но – для мимолётной крепкой радости – красавец белый на толстой ноге – в его отдельности совершенство, воплощённость.

А Васька красные больше всех любил. Давным-давно в лесу Рамбуйе трое огромных красавцев в рыжих шапках вышли прямо к нам из папоротников на тропинку – в доаппаратные времена... Тогда же щенячей толстой лапой Нюша наступила на дымовик, и он с крайним возмущением пыхнул в неё, навсегда отвадив от сбора грибов, – не ньюфское это дело.

Но самое главное в грибах – это мельтешенье листьев перед глазами, это вглядыванье в пестроту, танец, отпечатанный на сетчатке, – стоит закрыть глаза – этот калейдоскоп.

«Нет, от зимности лечит
Если уж не весеннее уханье сов –
Только арлекинада осенних лесов,
Только тень растворённых в листве голосов,
Только поздний кузнечик.»
11th-Mar-2013 10:45 pm - СПАСИБО!
Наш с Таней подарок ко дню рожденья - доктор Айболит - Танина медицинская страховка - спасибище, ребята!


IMG_2194izm



IMG_2189



IMG_2191
Книжку я эту, про которую я узнала от sasmok, я прочла уже с год назад, всё руки не доходили про неё написать.

Я бы не назвала Винклера  существенным писателем, но читаешь его с огромной симпатией  к герою, к автору, с грустной нежностью к жизни, о которой он пишет. Есть у него что-то общее с Херриотом, только Херриот про провинциальную Англию середины 20-го века, а у Винклера провинциальная Франция девяностых годов.

У Херриота звери, здесь их нет, только люди. А отношение к людям и к жизни – похожее.

Деревенские старики и старухи, – ограниченные, недоверчивые – некоторые любят лечиться,– всю жизнь платили социальные отчисления – и теперь ощущают потребность с гордостью ходить по докторам – не зря ж платили. И люди, которые боятся затруднять своими глупостями, даже если глупости – это смертельные болезни. Небольшой круг интеллигенции – врач, университетский профессор, владелец книжного магазина...

Винклер десять лет, до середины 90-х, работал доктором в деревне в Турени, недалеко от стольного города Тура. Как и Херриот, географические названия он изменяет, впрочем, в отличие от Херриота, не до неузнаваемости.

Во всех странах появляются иногда книги и фильмы, которые сами по себе не особенно крупные культурные  явления, но при этом они выражают некий идеальный образ страны – то, как люди, живущие в каком-то месте, хотели бы о себе думать. Не об общественном устройстве, а о человеческих отношениях.

Было немало таких советских фильмов, и я их до сих пор люблю – прежде всего фильмы Ролана Быкова – ну, там «Внимание, черепаха», или «Автомобиль, скрипка и собака Клякса». Это романтические фильмы, в них та повседневность, в которой хотели бы жить населявшие СССР люди.

У Винклера несколько иначе. Провинциальная Франция у него вполне реалистична и отлично описана  – с добротой, с иронией, с симпатией. Но уж главный герой больно идеален – идеальный домашний врач.

Он открыл кабинет в деревне, где до него доктора не было.

В отличие от многих подобных книг, повествование тут не от первого лица. Рассказывают по большей части пациенты. И не то чтоб они о докторе рассказывали, – в основном тут как бы внутренние монологи – у себя дома, в очереди, в кабинете. Подробнейшие описания, мельчайшие детали, – и часы, и ширма, и раковина – всё глазами пришедших на приём. И докторские слова, мелкие жесты, – всё подробно. Как ни странно, читать это совсем не скучно.

Земский врач ездит по вызовам, а когда на дежурстве, катается ночью по мелким тёмным дорожкам. Одновременно он и психотерапевт, к нему приходят просто поговорить.

Авторский голос появляется только временами. И во всём этом разноголосье совершенно живые люди – крестьяне, мелкие торговцы, интеллигенты.

Первым делом новому доктору нужно завоевать клиентуру. Не так-то просто это сделать. Чай не местный, – какой-то еврей из города.

К концу книги  он уже не справляется один и берёт себе помощника – негра,  которому быстро предлагает партнёрство.

В деревне живёт старик, до войны он был популярным лекарем. Медицинского покрытия тогда не существовало, и люди не ходили к докторам, потому что докторам надо было платить. Так что мужик этот лечил соседей заговорами и травками. И вот, когда появился новый доктор – негр, этот старик делается его лучшим другом, потому что дедушка негритянского доктора был шаманом в Африке, и внук беседует с французским шаманом со знанием шаманского дела.

...

Вот написала я про эту книжку и подумала, что вполне смогу её как-нибудь перечесть – так же, как время от времени открываю Херриота, «коль мысли чёрные»...
В начале лета мы заметили, что Кате стало тяжело ходить на длинные прогулки. Уставала, пыхтела, плелась без радости...

Ещё в марте мы с нашей ветеринаркой и её помощницей втроём взгромоздили Катю на старенький стол под рентгеновский аппарат, едва этот стол не сломав – он покосился, но не подломился. Ветеринарка показала мне пятна в бронхах – хронический бронхит, старческая болезнь. В лёгких всё было чисто. Но ужасающий артроз с торчащими отростками костей – несчастье больших собак – на рентгене был отлично виден.

Вернувшись из Дордони, где Катя не хотела особенно двигаться и по общему впечатлению хандрила, сделали ей анализ крови, который оказался совершенно нормальным. На слух в лёгких всё было чисто, аппетит отличный, как всегда, рентген делали недавно.

В общем, решили, что артроз ей мешает ходить, а хронический бронхит – дышать.

Нюшенька вот в последние месяцы жизни с огромным трудом вставала, приходилось поднимать её, просунув под живот полотенце.

Но Нюшеньке было тогда почти 12, а Кате ещё только будет 9 в октябре.

Пригорюнилась я и стала приучать себя к мысли о том, что Катя с зимы очень постарела... Да, раньше Нюшеньки, но ведь и у людей по-всякому бывает...
Собрались уезжать – сначала в Па де Кале, потом в Бретань, потом на Средиземное море.

Read more...Collapse )
22nd-Oct-2010 10:55 am(no subject)

В прошлую субботу я водила Катю на прививку к нашей милой ветеринарке, и она услышала у неё какой-то шум в сердце. Послала в клинику на экографию. Я, конечно, перепугалась, и на моё счастье оказалось, что экографию Кате могут  сделать в тот же день, так что волнения были недолгими – всё оказалось практически в порядке. Катя в отличной спортивной форме, а шум у неё, небось, уже много лет как – по мнению ветеринара, делавшего эхо, который, впрочем, сказал, что у него уши плохие, никакого шума он не слышит, да и вообще ничего, кроме катиного мощного пыхтенья не слышит.

Тут, конечно, каждый бы запыхтел, когда ставят на высоченный жезезный стол и заставляют на нём стоять стоймя, даже и не прилечь.

Длилось всё это довольно долго, на экранчике переливались мягкие волны, пульсировал здоровенный мешок, мелькали цвета. Катя стояла и пыхтела, попыталась лечь, но девочка, придерживавшая её сзади, не дала, я чесала нос, примирившийся со своей грустной участью.

Потом спросила у доктора, а как они обходятся с менее смирными зверями – «так таки плохо». И сказал, что он явно предпочитает иметь дело с добропорядочным ньюфом, чем со свирепой кошкой – немудрено. Впрочем, Нюшенька, которой лапу больную посмотреть было непросто, ему бы показала! Но тихая нежная Катя всё вытерпела без слов.

В приёмной сидел маленький пудель, и когда мы проходили мимо, интеллигентного вида пожилой мужик, хозяин, поинтересовался – обедала ли уже Катя. Пришлось сказать ему, что мелкие пудели невкусные.

Бультерьер, видимо, после операции, пытался протиснуть нос между прутьями клетки, –впрочем, он посмотрел на нас довольно благожелательно.

В субботу в этой маленькой клинике работали четверо – немолодой с мягкими манерами человек, которого я видела впервые, и заключила, что это ветеринар-муж нашей предыдущей ушедшей на пенсию ветеринарки – основатель клиники, молодой весёлый доктор, который нами занимался, и две девочки на все руки – секретарши и помощницы.

Клиника открыта 24 часа в сутки, мне уже по разным поводам приходилось Катю туда приводить, один раз ночью с пироплазмозом.

Серьёзное место. В подвале, где нам делали эхо, висели правила проведения химиотерапии – устрашающее – куда выкидывать одноразовые перчатки и бахилы...

И как всегда – при всех моих столкновениях с ветеринарами и их помощниками – не просто доброжелательность беспредельная, – я бы сказала – ласковое обращение и с пациентами, и с хозяевами, и ощущение какой-то семейственности у работающих вместе людей – не служба вовсе, а естественные занятия. У человеческих врачей, медсестёр, санитарок, как бы они ни были хороши, совсем не всегда встречается эта всепоглощающая успокаивающая приветливость. Может быть, конечно, у детских врачей, как у ветеринаров.  Должно бы быть так.

Ну да ведь люди всякие бывают, а звери, по сути, все симпатичные, и в людях пробуждают лучшее, если это лучшее где-то там сидит.

И ещё, в общем, про другое – про совершенно тривиальное – как непримиримо общество делится на тех, для кого работа – способ существования, и на вынужденных зарабатывать на хлеб, или там на масло, выкидывая  эти пропащие часы из собственно жизни. В этом смысле у профессора и булочника, или, предположем, парикмахера, существенно больше общего, чем у булочника и конвейерного рабочего...

Postée à l'origine par teh_nomad sur Срочно требуется перепост


Друзья, сообщество добровольных помощников погорельцам просит репостов своего сообщества.

http://community.livejournal.com/pozar_ru/

В сообществе "Благотворительная помощь пострадавшим от пожаров" размещается полезная информация - какие кому лекарства нужны, как себя вести в той или иной ситуации, а также оперативная информация.

Будь человеком - распространи информацию! Каждая ссылка может оказать реальную помощь.

This page was loaded Nov 18th 2019, 6:30 pm GMT.