Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

(no subject)

По радио в машине кусок из 14-ой симфонии Шостаковича.

В невесомый июньский день – ветер, трава, облака, маки по краю пшеничного поля...

А потом о ней разговоры – первое исполнение в 69-ом в Ленинграде, через несколько дней в Москве.

Симфония о смерти. И – вроде как Шостакович в применении к этой симфонии цитировал: «жизнь даётся человеку один раз, и прожить её надо….» из выдающегося писателя Николая Островского.

Мда, не пришло бы мне ни за что в голову, что эту дивную цитату я услышу по-французски.

Я-то её нередко напоминала – всем моим собакам, кроме Васьки, – когда они носом землю рыли (у Васьки не было такой привычки), – особенно Кате, – она нос совсем не жалела : «нос даётся собаке один раз…»

(no subject)

Гуляли мы по лесу с Таней, и как часто водится, слушала я радио. France culture - передачу про натуралистов прошлого, в честь открывшейся в Орсэ выставки Les origines du monde. L'invention de la nature au XIXe siècle.
А в конце передачи спели песенку. На парижской улице генерала можно встретить, а динозавра - вот нет.

(no subject)

Ветер поутру тряс за распахнутым окном дырчатые железные шторы, и почему-то отделённость от заоконья казалась меньшей, чем когда окно закрыто, или просто открыто без штор.

Вот это дрожанье тонкого железа приблизило меня к курлыкающему лесному голубю, устроившемуся на карнизе, к сорокам – кормящим матерям-отцам – гнезда давно не видно через густую крону. Заоконный такой родственный тополь – прибежище сорок – от каждого порыва встряхивал за шторами лохматой башкой.

Выхватив деталь, часто можешь её продолжить совсем другим. Эдакий пазл, в котором отдельные кусочки годятся и в то, и вовсе в это. Глядя вчера наискосок через наш пруд – на крутой рыжий обрывок берега, резко уходящий в воду, на берёзу, светлую с юными листьями, на жёлтые ирисы в воде – легко перенесла этот обрывок во что-то более значительное – вот уже озеро с красноватой водой, песчаный спуск, берёзы мешаются с ёлками, и этот нежнейший запах пресной озёрной воды – и бургундское озеро Сетон, и ночное шуршанье возле палатки, а утром следы длинных зубов на куске сыра. И прогулочный кораблик басом нам с Нюшей гудит – убирайтесь с фарватера, человек и ньюф.

Музыку я часто слышу как вот такими пазлами – сюда вставил, – всё вместе так, ерундовина, а вдруг пошла вариация – увела в совсем другое. У Висконти в «Смерти в Венеции», помимо всего прочего, – кусок симфонии Малера, – и пазл складывается из лагуны, из солнечного луга, из горящего на венецианской площади мусора…

(no subject)

В прошлое воскресенье стало постепенно теплеть, дождь слизнул остатки снега, вчера стало 16 градусов, а сегодня аж 18.

Мы с Бегемотом, Таней и Маринкой отправились в лес Фонтенбло. Земля уже совсем живая, но весенних цветов ещё почти нет, только из машины на обратном пути я увидела у края леса галантусы. А так – маргаритки, ну, и в городе, естественно, нарциссы.

Но я вовсе не про то. Мы, раздевшись до футболок, шли по тропе между сосен, болтали, – и вдруг услышали – совсем рядом – лягушек. Я лягушачье пенье люблю больше соловьиного, ничего не знаю волшебней этого курлыканья, этого иногда гортанного хора, а если удаётся увидеть сидящего на кушинковом листе лягуха – нафиг принцев – зелёные лягухи красивше.

Но Маринка справедливо сказала, что у лягушек должен быть какой-никакой водоём, а озерцо далеко. Ну, а я подумала, что в феврале лягушек не бывает. Птиц в сини между кронами видно не было. Воздух звучал, и казалось, хор не движется.

Ну, мы всё-таки пошли дальше, стали в горку среди камней подниматься. Было тихо, ну, только какие-то обычные птицы временами что-то говорили.

И вдруг хор возник опять, воздух дрожал. Мы застыли. Тропинка была тут узкая и петляла среди скал. Из-за поворота показались люди, Таня, как ей свойственно, помчалась к ним здороваться, а мы стали извиняться за невежливость собаки, имеющей обыкновение здороваться первой. Люди оказались не говорившими по-французски англичанами. И я спросила у них у них, не знают ли они, кто тут поёт.

– Птицы – ответили люди.
– Какие?
– Не знаем.

И тут очень высоко в синеве синего воздушного шарика я их увидела. Их было очень много – не один, два, три – много, а огромный клин в половину видного нам неба. И было понятно, что это очень большие птицы – так высоко они летели, и так видны.

– Журавли – сказала я.
– Наверно – согласились англичане.

Я глядела на них и, кажется, понимала гуся Мартина – эй, подождите, возьмите с собой!!!

Приехав домой, я бросилась к компу – они! Оказывается, сто тысяч пепельных журавлей зимуют во Франции, а ещё двести в Испании.  Они зимуют и в Шампани на большом озере, и в Ландах. Есть множество приветливых озёр. А в начале февраля, иногда и в конце января, журавли пускаются в путь на север Швеции.

Я набрела на сайт, где круглый год день за днём пишут, где сколько журавлей насчитали. Последняя запись сегодняшняя.

3410 grues sont comptées le matin au lac du Der. Это в Шампани.

И уже несколько дней назад на этом сайте появилась сообщение о том, что журавли летят в мощном южном ветре – поэтому они слегка изменили траекторию – западней оказались, чем обычно,  – пролетают над нашим Иль-де-Франсом, над Парижем…
 

(no subject)

Только сейчас сообразила, что нынче – святой Валентин, уже после моего отъезда отчасти заменивший восьмое марта с мимозой.

Кстати, я тут подумала, что ненавидевший мимозу Булгаков («жёлтые цветы, которые первыми появляются в Москве») не видел настоящей мимозы – пушистой жёлтой по-цыплячьи – такую было в тридцатые годы на поезде не довезти до Москвы. Такой и в моём детстве в Ленинграде не было. В Париже такую продают, но стоит поставить её в вазу, даже если, как советуют, залить кипятком, всё равно на следующее утро она превращается в ту, ленинградскую, сухонькую жёлтенькую не вполне живую. Будто и не она только что из волшебного мимозового леса в массиве Эстерель на Средиземном море!

Уже на прошлой неделе владельцы кафе на берегу пруда поставили столики на лужайке, наполнили поленьями сетчатую урну, и разожгли в ней то ли уличный камин, то ли костёр, а сегодня, – они ещё и скамейки откуда-то приволокли, охапки воздушных шариков к деревьям привязали, и шарики рвались в синее небо, а ещё пустили из динамиков сладкую музыку в стиле ретро. Наверняка, в честь святого Валентина.

И народ сидел за столиками на стульях, или просто без столиков на скамейках. Кто-то со своей едой из дома, кто-то в кафе что-то купил. Выпивали белое вино – семьями и компаниями, и просто по одному. Одна девочка сидела на скамейке, утонув в книжке – под эту сладкую томную музыку. По нашим среднеширотным понятиям почти что на морозе. -4, блестят скользкие плотным снегом укрытые дорожки. В пруду у берега тёмная водица, а посерёдке лёд.

(no subject)

Я – зверь до крайности не-оперный. Мои «оперные» друзья могут меня закидать опилками, но мне в операх прежде всего мешают слова, когда я их понимаю.

К щастью, чаще всего по-русски я слов не разбираю, но ведь бывает, что ненароком отчётливо услышишь «что наша жизнь, игра?». А ещё и Лиза, бедолажка, утопилась в Лебяжьей канавке. Совсем ужас.

Васька всегда с отвращением и угрозой в голосе говорил: «уууу, Модя». Модя, Модест Ильич к операм своего брата Петра Ильича слова писал.

Конечно же, есть исключения, Борис Годунов – и вправду Пушкин, и да, горло перехватывает, когда слышишь «нельзя молиться за царя Ирода -- богородица не велит.»

Для честности, впрочем, прибавить надо, что я вообще-то не очень люблю сочетание вокала и классической музыки. У моего любимого симфонического композитора – Малера – я очень сильно предпочитаю симфонии, или части симфоний без пения.

Но опять же – когда Вишневская поёт арию без слов из Бразильской Бахианы – не оторваться.

И, конечно, прекрасен Шостакович на тексты писем в журнал «Крокодил», и там-то очень хочется разбирать все слова! Но тут уже совершенно другая опера!

Это всё преамбула.

А амбула – совсем недавно Метрополитен опера выложила в сеть февральское исполнение «Порги и Бесс». Увы, не навсегда выложила. Увы, больше не лежит. Узнала я об этом от maria_gorynceva

И вот в прошлую субботу поздно вечером я решила попробовать послушать. У меня было в тот викенд полно работы, и я запустила на одном экране «Порги и Бесс», а на другом пыталась разбираться с малоинтеллектуальным делом распределения студентов по группам так, чтоб в одной группе были откровенно сильные, а в остальных, чтоб всех понемножку.

Очень быстро я отвлеклась от работы, и до двух часов ночи смотрела и слушала.

Я не знала, что опера начинается с Summer time – любимого-перелюбимого у Армстронга с Эллочкой, как мы в юности нежно называли Фицжеральд. И что Summer time поют несколько раз, и разные персонажи.

Да, прекрасный Гершвин, отличные актёры, не просто певцы, а именно актёры, а ещё – чудесные тексты, и прекрасная новелла. Совершенно живая.

(no subject)

Квк же господин Лафонтен оклеветал цикаду! Подозреваю, что и дедушка Крылов так же оклеветал стрекозу.

Я бы об этом никогда не узнала, если б не Арька с Софи, которым захотелось понять, крыльями ли цикады производят свою дивную музыку.

Цикады, оказываются, поют лебединую цикадскую песнь – всего-то месяц поют исступлённо, а потом умирают. И не поют, кстати, а играют. И только мужики-цикады – играют своим прекрасным дамам любовное призывное.

А вот – сладостный миг упоенья – и нет цикад, и только маленькие цикадята-личинки зарываются под землю и живут там – иногда аж 17 лет – во тьме, питаясь корешками. А потом на месяц выходят на белый свет, чтоб лето красное пропеть и умереть...

Пьют они растительный сок – зелёные цикады на зелёных деревьях, а коричневые на коричневых...

И у каждого цикадского мужика в животе музыкальный инструмент – что-то вроде бидончика, у которого крышка приоткрывается и закрывается, и стенки-усилители.

А мы идём себе по роще и слушаем цикадскую музыку, вовсе не нам предназначенную... Нам всего лишь перепавшую – по касательной, по везению, по щасливому билету.

(no subject)

И вот дождь наконец, с ветром, бросившим пригоршню капель на стекло. Даже сейчас в чёрном окне, за которым чужие светятся окна, отсвечивают ёлочной игрушкой эти капли.

Вчера, засыпая рядом с Таней, вытянувшейся во весь свой не такой уж малый рост королевского пуделя, с головой на подушке, а Гриша с другой стороны, на узкой кровати, которая получается из раздвинутого кресла в гостиной, где я теперь живу, я, вытянувшись солдатиком, ведя с Таней разговор – о собаках, – связующем человеков и зверей звене, в который раз пыталась спросить у Тани – о чём она думает, – явно не о будущем, собаки живут настоящим.

Да, так дождь, сирень потихоньку засыхает, белая, впрочем, ещё радостно цветёт.

Дачным вечером под холодным дождём. В свитере. Купальницы в гуцульской вазе на столе, ваза-то не разбилась, живёт у Машки. Подумать только – мы с прочим скарбом каждый год возили на дачу вазу. В раннем детстве нас на дачу возил папин приятель и сослуживец по фамилии Брон. У него от дяди-академика была победа. И он тихо-тихо (взрослые говорили, как на похоронах) на ней ездил, нас на дачу вёз. В Сестрорецке мы тогда снимали. Однажды раскладушка с крыши ёбнулась на шоссе – с тихохода этого. А потом нас возил мамин театральный шофёр Валя – на микроавтобусе в Усть-Нарву, мы там снимали компанией, автобусик был очень к месту.

Как оно всё растерялось, с возу попАдало – возить на дачу вазу, переодеваться в филармонии в сменную обувь, ставить на стол гостевую посуду с бульоном в супнице, которую папа из Германии привёз... И одежда бывала нарядная. А на школьный вечер в восьмом классе причёска «греческий узел» в пандан к взбесившимся гормонам – в принципе влюблялась я во взрослых мужиков, в родительских друзей, но как же было обидно, когда не приглашали потно качаться под музыку ничем кроме того, что не девочки, а мальчики, не привлекавшие одноклассники.

В дождь в дачной электричке, глядя в грязное стекло, на сосны за размазанными каплями.

«Годами когда-нибудь в зале концертной» – ой, а ведь именно под Брамса с Айзеком Стерном, надо же... Вот затих сумбурным аккордом. Говорил один мой знакомый – и чего европейская музыка 19-го века вечно кончается оргазмом?

В зелёном вагоне из весны в лето, из лета в осень, в зиму, в весну, из Питера в Париж, – а, что, время и вправду линейно и непрерывно?

(no subject)

Глаз не умеет видеть, как раскрывается цветок – это только в замедленном кино. Впрочем, я дня два не была на той лесной дорожке, которая лезет вверх между по обеим сторонам шеренгами одуванчиков – жёлтые в конце прошлой недели – пушистые шары сегодня.

На этой неделе обещают дождь – каждое лето я беспокоюсь – не будет ли засухи, а уж этой рвущейся из всех пор весной – вдвойне – эти яркие дни, к закату облака из подкрашенных взбитых сливок, и ночью Венера рядом с острым наточенным серебряным месяцем – этот точно вынет ножик из кармана – зарежет – не поморщится, и плывёт волнами, доплывает до окна травяной запах – вот прямо сейчас под трёхголосые инвенции у Гульда.

(no subject)

Жизнь тополя – нескучная неторопливая – сорочий хвост торчит из гнезда, слегка он подрагивает – вот и не узнать, – это сорока последний наводит лоск, или птенцы уже там – никогда их увидеть не удаётся, когда они подрастают, гнезда и не увидать за плотной листвой.

А сейчас мелкие золотистые листята просвечивают на солнце, и в редких порывах ветра тополь отряхивается как собака, вылезя из воды. Мы вступаем во время, когда в гостиной во второй половине дня – жарища – лупит солнце в окно – зато в открытое.

Какой же молодчина этот тополь! Собратьев его срубили лет шесть назад – двоих – болели они, грозились упасть, один рядом, другой за углом, а этот мой – в добром здравии. И берёза золотая – в серёжках.

В лесу всё новые голоса в хоре – одуванчики порознь у дорожки, фиалки мелкорослой толпой...

***
А в 2011-ом мы с Васькой болтали про оркестровость весны – как новые инструменты вступают...

***
Ветры с цепи сорвались,
Сметают последний нестойкий и серый откуда-то дым!
...Как в оркестре под взмах дирижёра
вступают цветенья одно за другим.
Хулиганистый джаз или оперная суета?
Или так – симфонические нарциссы
вторят россыпям кизилового куста?
А в просветах квартала ветер размашистой волей
Залепляет оконные дохлые стёкла
Гигантскими лепестками бело-лиловых магнолий!
Это – что? Скрипки сàкуры розовой, или гобои лимонных форзиций?
(Лишь вступили бы вовремя – тут любой инструмент пригодится!)

Ну а скоро ль – сирень?
Кларнетист вдалеке лишь слегка прикасается к дырам,
Нет, мелодия эта никогда не бывает проста!
И звучат вариации
Возобновлённой потребности
в тонких контактах пунктиров
с повторяющимся миром –
Чтоб не вернулась зимняя пустота...

(Малый барабан, он же – бескрайняя поляна гиацинтов):
Тра та та-та!!!