Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

У Ириса

Ещё про Эль Греко в Большом дворце и не только.

В детстве мы с папой ходили в Эрмитаж, и некоторые картины впечатались в сетчатку с тех самых пор, с первых встреч, и даже обстоятельства этих встреч я помню.

Думаю, что мне было лет десять, когда мы отправились к испанцам. Папа подвёл меня к Петру и Павлу. И стал про них рассказывать: «посмотри какие они разные. Пётр добрый и грустный, а в Павле доброты особой нет, в нём ум виден и, может быть, некоторая жёсткость»

Ну, наверно, не совсем этими словами папа говорил, но смысл был примерно такой. Папа вообще в Эрмитаже очень любил рассказывать картины. Например, у одной итальянской картины, я её отчётливо помню, а вот как звали художника, забыла, может, даже он неизвестен, папа говорил про Меркуцио, про молодого человека, полного жизни, – он на картине выглядывает из-под арки, разгорячённый то ли дракой, то ли свиданием.

Но вот с тех давних походов в Эрмитаж Эль Греко для меня был – испанец, и автоматически я связывала его с испанской страстной трагической религиозностью, в отличие от радостной итальянской.

В Большом дворце я впервые осознала, что почти никакого отношения к Испании Эль Греко не имел, что последнюю часть жизнь он прожил в Толедо прежде всего потому, что не прижился в Венеции и в Риме, что итальянская снобическая интеллигенция шестнадцатого века не приняла этого критского грека в свои ряды, во всяком случае, давала ему понять, что он не из них. И денег не было, заказы были нужны. И что в Толедо Эль Греко приехал совершенно сложившимся художником, так что испанского влияния на него просто не было никакого.

Поразило меня, насколько религиозности в его картинах нет. Портреты тогдашних интеллигентов не сильно отличаются от картин на евангельские сюжеты.
Собственно, апостолы – живые люди с биографиями и характерами, и происходившие с ними события вполне вкладывались в современную Эль Греко жизнь.

А Машка, которая два раза сходила на выставку, в первый раз без меня с Бегемотом, увидела у Эль Греко перекличку с Шагалом – сразу повела меня к картине, где из угла смотрят корова с козой – и выражения их лиц очень похожи на выражения лиц шагаловских коров и коз. Ну, и ещё с Шагалом соотносятся сложные работы, где одновременно в разных частях картины происходят разные события, – впрочем, одна из этих работ у меня проассоциировалась вовсе не с Шагалом, а с Герникой.

Потом выходишь на улицу, идёшь по набережной – и перед глазами плывут портреты, и неважно, Пётр это, или Павел, или римский архитектор, или учёный монах, – люди смотрят на нас – наши современники.

(no subject)

Только что я прочитала, что сегодня - день собутыльника!

Нынче каждый день - красный день календаря - день милиционера, день кошек, день каменщика, день кролика - и вот же - день собутыльника!

Какой прекрасный праздник. Не одному пить, забившись в нору - это уже алкоголизм, а на троих - на лавочке, стащив гранёный стакан у автомата с газированной водой, под плавленый сырок и под беседу. Или за столом красное из благородного тонконогого бокала.

В декабре, когда в шесть часов вечера наступает ночь - что может быть правильней дня собутыльника!

route du vin 2

ЭКЛОГА СИЛЕНУ

Вот помпейская фреска!
Как пляшут вакханки и скачут сатиры!
Дионис чем-то занят? Его почему-то тут нет?
Эй, Силен! Дай шматок что-ли свежего козьего сыра!
Перекинь через этот ничтожный провальчик
В три тысячи лет!

Во, спасибо! Поймал!
А теперь расскажи мне про эти оливы,
И откуда в лесах беотийских разросся такой виноград?
И с чего все вакханки – с манерами оперной дивы?...
Разберись-ка! Да, тут девятнадцатый век виноват!

Так... без козьего сыра Эсхил бы, пожалуй, и выжил
Не случайно трагедии первые в мире – его
(То есть «пенье козлов»)... Ну, октавой чуть ниже, чуть выше
А насчёт молока... Но козлы, извини меня, не для того!...

А вот как без козлов обойтись чудаку-Эврипиду?
Никакого тут хора не хватит: актёры нужны!
И копытца надёжней котурн, хоть и хилые с виду,
И трагедии – ах! –персонажами густенько заселены!

Времена и вообще-то плотнее набиты людьми, чем пространства,
Вон смотри, той оливе, наверно, не менее тысячи лет –
Не под ней ли король-трубадур тут с Бертраном де Борном ругался,
И бренчали на арфах вдвоём, пока их не разгонит рассвет?

Заселённость у дядюшки Хроноса – многоэтажна,
А Пространство всего лишь по плоскости населено...
Стенка Тёмных веков... (Как ты через неё перебрался отважно!
Да, Силен, ты силён, хоть и не протрезвел всё равно.)

Знаешь, Аристофан тебя прочил нередко в герои,
И поэтому, славный Силен, мы с тобою дружны,
Ну, Мольер тебя переодел в Сганареля, не скрою...

Почему Ботичелли не привёл тебя в свиту Весны?

2 июня 2012

(no subject)

Что делают парижане в пятницу вечером? Естественно, выпивают.

Сегодня я всё ж не удержалась и вместо того, чтоб сломя голову нестись домой, хватать Таню – и в лес, решила, что завтра и послезавтра она будет гулять почти что в своё удовольствие, – а сегодня пойду-ка я через город пешком.

Я, может, больше всего по городу люблю одна ходить – глазеть, что-нибудь себе рассказывать, или там обдумывать, а то и просто расслабиться и получать удовольствие – брести по Парижу куда больше помогает, чем шампанского бутылка, или чем «Женитьба Фигаро».

Вот и пошла от Жюсьё к Жавелю – чуть меньше двух часов. Сначала к Нотр Дам, кивнула ей, – и свернула с набережной в улицы, – по Сен-Андре-дез-Ар – по Бюси – по улице Сены – в пятницу-развратницу всегда праздник, впрочем, не в пятницу тоже. Вернисажи, народ топчется с бокалами у входов в галереи. Потом мимо скверика с улыбающимся Вольтером – опять на набережную – и вниз к воде.

А уж там – выпивают стоя, лёжа, сидя, выпивают за столиками, возле некоторых даже официанты крутятся, но чаще сам берёшь чего-нибудь у прилавка. Выпивают с собой принесённое, расстелив на асфальте скатёрку для пикника, выпивают на ходу, на бегу. Выпивают вино красное и белое, и розовое, шампанское и пиво. Из бокалов и из пластиковых стаканов, – и в воздухе мешаются все эти алкогольные запахи – острый пузырчатый запах нелюбимого мной шампанского накладывается на осенний пряный опавших листьев винный.

Возле одного из деревянных сарайчиков-кафе этажерка с книгами, на ней написано, что книги, чтоб не месте читать, не чтоб утаскивать.

Шла я на запад, и низкое солнце слепило, и каменные стены оно пятнало медовыми витражами, и когда я издали увидела мост Александра Третьего, тяжёлые тройные фонари, просвеченные насквозь, оказались вдруг невесомыми.

Под мост медленно заходил кораблик, на палубе кто-то играл на огромной блестящей трубе. Впрочем, музыки я не услышала, я шла под Шопена у Поллини.

Постепенно темнело, и как всегда во тьме чайки оказывались белее, чем днём.

Так что неправда это, что ночью все кошки серы, белые ещё как белы.

шестой день каникул 29 апреля

В этот день у нас была культурная программа – мы собирались бродить по деревням нога за ногу, а ещё вино закупать в товарных количествах – то бишь это был день, когда Таня осталась дома, чтоб развлекать Гришу – жевать ей уши и по-всякому радовать.

Ну, а мы сначала отправились в ближайший городок Tour d’Aigues – со всей возможной скромностью дегустировать вино кооператива, в котором состоит наш хозяин, и ящики закупать, чтоб в Париж везти. Немало приобрели – и розового, и белого, и красного. Я в это люберонское вино из кооператива с носорогом на гербе совершенно влюбилась – оно фантастически свежее, лёгкое... Белые итальянские такие бывают – когда пьёшь и пьёшь – не ощущая тяжести, с праздничностью на языке и остротой. Вот и люберонские из кооператива с носорогом такие – весёлые.

Наполнив багажник ящиками, мы отправились в деревню Боньё побродить по узким лестничным улицам, а потом ещё за вином, за тем, которое мы давно любим и ценим – chateau de l’Isolette.

Когда-то в южных Альпах на берегу озера Сер-Понсон мы натолкнулись на будочку, где его продавали. Тогда я не осознавала, что Верхний Прованс, где это озеро расположено, не сильно далеко от Люберона и несколько удивлялась будке на перекрёстке дорог. Конечно же, она там стояла только летом.

Вино нас очень порадовало – густого красного цвета, с терпкостью и пряностью, с очень выраженным вкусом – тем, что во Франции у вина называют вкусом лесных ягод.

Потом мы ещё приезжали на Сер-Понсон и, конечно, каждый раз его покупали.

Ну, и естественно, в Любероне, оказавшись недалеко от городка Апт, откуда оно родом, отправились прямиком к его производителям.

Новые ящики еле уместились в багажнике.

Из Апта мы пошли пешком в деревню Сэньон, про которую вот тут.

Когда вечером мы вернулись домой, к нам зашёл хозяин, как раз пока мы разгружали многочисленные ящики. Он нам сказал, что мы были решительно неправы, не посетив ещё одного погреба – под сводами шестнадцатого века.

А про chateau de l’Isolette высказался в том духе, что было прекрасное вино, пока им занимался Люк Пинатель. А теперь вот его дочка Лора всем заправляет, и она всё-таки недостаточно вкладывается в виноделие, думает, что можно на лаврах почивать, и всё само вырастет и сделается.

Нам с Машкой показалось, что в его высказывании имел некоторый отдалённый сексизм место имел – в обществе виноделов тётке, небось, непросто – наверняка нужно доказывать, что ты не хуже можешь!

Всё розовое и белое мы за лето выпили – надо было больше привезти...

Наш дом и наше маковое поле
IMG_1411

Collapse )

IMG_1560

"Откупори шампанского бутылку, иль перечти женитьбу Фигаро"

Самый знаменитый в Париже дом в стиле belle époque построил на ave Rapp Жюль Лавирот.

Васька страшно этот домище любил, написал про него в своей парижской книжке, отправлял меня этого красавца со всех углов фотографировать, но, увы, как выяснилось, знал про него не всё.

И кабы не книжка “the secret Paris”, присланная мне из Лондона Мишкой и Машкой, и я б тоже слона не приметила бы – никто его не примечает.

У дома этого в высшей степени выдающаяся дверь – с прекрасным узором – цветочным-лиственным-пышным – с типичной избыточностью того времени.

Естественно, в самых разных книгах эта дверь иллюстрирует архитектурные принципы belle époque.

Но только “the secret Paris” предлагает посмотреть на нее внимательно – и объясняет как именно надо пройтись взгляду.

Итак: поглядеть на два овальных стекла сверху, потом вниз по серединному стеклу – и не остановиться, а пойти взглядом дальше – вниз под стекло! И сразу становится непонятно, как можно было скользить взглядом по этой двери, замечать в ней типичные признаки тогдашней архитектуры – и в упор не видеть главного!

DSC03080 izm

А женская голова сверху– скорей всего портрет жены! Куда справедливей, чем если б это была чужая тётенька!

Как-то в давние времена по Бибиси сообщили (не только ж о политике говорить!), что в Англии был произведён опрос тётенек на животрепещущую тему – кто самый обаятельный мужик. Мама страшно удивлялась, что немного было ответов: «мой муж». Каких-то идиотских актёров называли – хотя, казалась бы, что может быть естественней для уважающей и любящей себя тётеньки, чем считать, что уж она-то правильно вышла замуж!

Ну вот, наверно, Лавирот правильно женился.

Славные они были ребята – Лавирот, Гимар, ухмыляющийся с балконных решёток своего безумного замка, римский архитектор, имени которого я не знаю, который построил друг против друга два дома – на одном огромный паук, а на другом ничуть не меньшая муха...

Вслед за Васькой я их полюбила... А как бы радовался Васька, кабы книжка « the secret Paris » нам досталась при нём...
 

(no subject)

Мартовским вечером – когда не март, а май, когда тепло забирается под кожу, щекочет, и ветром продувает невесомую куртку, но не ёжишься – ожидание, предощущение, нет, скорей погружение в смесь звуков, запахов, памяти, и даже запах духов проходящей мимо девчонки – в ту же копилку.

В такой же день теплейшей весны двадцать с чем-то лет назад мы сидели с мамой за столиком у реки Некер в Гейдельберге – красные крыши-белые лебеди, зелёные холмы вокруг вылизанного коровьим шершавым языком городка.

Мы пили пиво, внутри мурчалось, а мама вдруг сказала – в такой вечер рядом нужен мужик – изумив меня, тогда ещё всё-таки дуру – в тридцать у меня внутри ещё была неонка – модель – всему своё время.

Одновременно цветут форзиции и терновник, и первые ветреницы, лиловые с белым, как алжирская редька с рынка, – зябкие, подрагивают в сухих листьях.

А в лесу Рамбуйе сегодня, когда под ногами казалось совсем почти зимне – если не вглядеться и не заметить – пузырящаяся от лягушачьей икры вода в канаве, одинокий мелкий нарцисс, прострелы, ветреницы.

Из кустов выскочил кабанёнок – крепкий, не маленький, но ещё полосатый – небось, подросток, и помчался от нас в шуршанье и треске. Кричали фазаны, и один для Васьки обронил перо.

А мохнатые коровы, лёжа на лугу, жевали – тихо и мерно, источая невозмутимый покой, окутанные сладким запахом, и блестели их жёлтые мокрые носы...

(no subject)

Наш переулок засыпала громадная акация. В июне она сыплет цветы, в ноябре листья, в июне белым-бело под ногами, в ноябре - жёсткое золото ёлочного дождика, того, которым кастрюли оттирать можно.
И целый день ветер срывал листья с заоконного тополя и через окно швырял их мне в волосы, на клавиатуру - крепкие пахнущие пробкой листья на твёрдых черенках.

В тянущемся невнятном неверном тепле люди поворачиваются, как подсолнухи, - пьют пиво на улице, выходят покурить, не накидывая курток, и открыты окна, и несклёваные красные яблоки висят.

В недавно отстроенном доме напротив автобусной остановки пантомима силуэтов за занавеской - театр теней, и развешаны громадные бабочки поперёк улицы - предварительное рождественское - не унывай во тьме.

Как ни странно, тепло почти заменяет свет - тёплая тьма почти что невинная темнота.

Картинки, картинки в калейдоскопе - когда слаживается, нанизываются на крепкую нитку, как сушёные пахучие грибы - вроде, живые, вроде, дышат...





жарко в Париже

Двигаться можно только медленно, пытаясь попасть под струю ветра, поворачиваясь к нему носом. И солнце уже утром - горячее как блин, пышет в глаза из твёрдой синевы.

Хорошо katerinus с _dp_ - у них на балконище на девятнадцатом этаже на ветерке - река внизу, а стрижи мимо носа чиркают - видно, что большие, не приходится голову задирать и завидовать стрижиной прохладной высоте.

Мы сидели с Машкой у фонтана на площади Сорбонны на Сен-Мишеле и пили пиво - ленивое холодное пиво под зонтиком, а вокруг шла всякая жизнь. Какие-то туристы смотрели в карту, кто-то кого-то встретил, кто-то пил пиво, кто-то - розовое вино, а ещё кто-то с огромным микрофонищем зачем-то записывал шум воды. Из Сорбонны выкатывались люди с бирочками - конференция какая-нибудь - читай "Small world". Двое детей сидели на коленях на бортике фонтана, оттопырив кверху попы.

А рядом с нами на лавочке двое разговаривали - одному было лет 25, а второму за 60. Сидели в каштановой тени и писали матрицы, и какие-то выражения, казавшиеся с виду несложными. Удивляло отсутствие интегралов. Писали, глядели, говорили по-английски, но негромко.

Потом нам настала пора уходить, а они всё сидели со своими формулами, - я, по привычке примерив на себя и такую чужую жизнь, за них порадовалась. Хотелось понять, математика это у них или теорфизика, но спросить было неловко.

В метро человек с интеллигентным лицом негромко без микрофона пел под гитару - Брассанса и что-то ещё английское, и диалектно итальянское.

Тянись, лето, ленись!