Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

(no subject)

Мы досмотрели все записи лекций Лотмана, которые у нас были, которые когда-то Бегемот нашёл в сети. Кажется, часть мы раньше не видели.

Очевидным образом чего-то не хватает в цикле лекций про русскую культуру. Дырки. Похоже на университетский курс. С другой стороны, читает он лекции по большей части дома, иногда где-то в другой комнате лает собака, а один раз он отодвигает появившуюся из-за кресла и ткнувшуюся в руку беспородно-овчарочью морду.

Несколько последних лекций – разговоры об интеллигенции.

Они записаны в самом конце восьмидесятых, эпоха качается на тонком стебле – туда качнётся, сюда?
Преддевяностые, лет за пять до того, как Синявский, увидев Зюганова в телевизоре, ужасался тому, что «только этот партийный долбоёб» говорит про страдания народа, а интеллигенция просто радуется свободе...
И вот Лотман о декабристском времени, о Фёдоре Глинке, который спал, накрывшись шинелью, а все деньги отдавал на всякого рода помощь неимущим, преследуемым; и о более раннем времени, о Новикове, в голод накормившем крестьян и попавшем за это в крепость.

Скорей всего, разговоры о никчёмности интеллигенции начались очень давно, ещё до конца восьмидесятых, хотя, пожалуй, в моём детстве я их не помню.

А Лотман явно спорит с неназванными противниками Сейчас сказали бы, что местами пафосно.
Тридцать лет – это всё ж довольно долго – впрочем, по-всякому, бывают долгие тридцать лет, а бывают быстрые. А чаще и не знаешь, долгие, или быстрые... С одной стороны бесконечная жизнь, с другой – было вчера.

Нынешняя эпоха, когда частная семейная жизнь оказалось центром притяжения без того, чтоб внутри свербило обязательство выйти за её пределы? Эпоха, когда культура оказалась в значительной степени объектом потребления? Вместе с путешествиями, лишившимися по большей части неожиданностей и опасностей.
С другой стороны, есть люди, для которых опасности и/или жертвенность – совершенно необходимые условия жизни. Впрочем, остаются горы, есть Африка, да и в любой стране множество возможностей себя приложить с определённой жертвенностью.

Наверно, в старой российской интеллигентской жизни в этом приложении себя, и это важно, – была принадлежность ордену.

Пожалуй, нынче исходная идея требований к себе прежде требований к обществу, к государству, к мироустройству, которое нам что-то должно, меньше распространена...

Карантинная остановка наводит на мысли. В моём личном пространстве – убрав за скобки отсутствие диванов-трансляторов, смеющихся над государственными границами, – отчётливое физическое желание бесконечно идти по тропе, по дороге, вдоль реки, в запахе травы, сирени, акации, – идти к морю, к горизонту – «а хотелось бы мне в дорогу, налегке при попутном ветре».

Из городского – взгляд вверх, от реки на Нотр Дам...

Среди найденных записей Лотмана ещё одна – очень странная, вырванная из контекста лекция об искусстве – явно есть другие, но где?
За несколько лет до смерти. Лотман там очень плохо выглядит, очень постаревший...

Сплошная импровизация, он бросает камнем в пруд несколько тем – искусство-сообщение, отношения «правды жизни» и условности, круги по воде расходятся...

А по мне, искусство – так это записка в бутылке... Прежде всего...

(no subject)

Сидела Гриша на спинке кресла и глядела через решётку за окошко – не на кошку (их не было там, даже никаких летучих кошек, как, впрочем, и летучих мышек, нынче на весь мир прославившихся, – они не летают сияющим раннелетним днём – глядела на тополь, на сорок, на окно напротив через двор, где иногда сидит кот.

Гриша сидела-глядела, а мы как дед да баба, ели кашу с молоком. Гречневую, а молоком из кружек запивали. Молоко привезли вчера ребята, которые организуют закупки на фермах и развозят всякое-разное по домам – вместе с молоком прибыла клубника, салат, шпинат и прочие деревенские радости.

На молочном пакете – весёлая корова – курносая с цветочком, и написано, что корова проводит на пастбище не меньше восьми месяцев в году. Вот так вот.
А Гриша всего лишь два. Справедливо ли это?

«Сидела Гриша на лугу, подкралась к ней корова,
Ухватила за ногУ – Гриша будь здорова!»

Но это неправдиво! Гриша бы в пастухи подалась. Завела бы посошок, сзывала бы коров мявом, а если надо, и за ногУ бы кусала! И молоко б ей доставалось – от пуза.

***
Обсуждали мы сегодня организацию обучения осенью. Наши третьекурсники не смогут в сентябре отбыть на семестр за границу, и не достроят наше новое здание, и куча санитарных требований останутся – не набьёшь студентов в аудиторию как селёдок в бочку... И ещё нам всем страшно нравится опыт этого месяца – так что осенью мы переведём часть курсов в онлайн, и ещё часть в наполовину онлайн, а вот экзамены гаврики будут сдавать в присутствии надзирателей, а не дружным коллективом в сети.

Сидели на собрании – кто в Париже, кто под Парижем, Аньес в Нормандии в саду, а Зиад и вовсе в Ливане – тоже в саду...

Летом у первокурсников рабочий стаж, у второкурсников коммерческий – вместо стажей засчитаем мы им всякую разную «тимуровскую» работу – её в разных ассоциациях много предлагается – могут о стариках заботиться, могут чему-нибудь учить интересному, или развлекать детей... Или урожай собирать.

Карантинное

В очевидно привилегированном положении оказались все мы – орда – которые можем работать дома. Работы при этом получается ещё больше, чем когда на работу ходишь, – отчасти потому, что исчезли очевидные разграничения, отсеки дня – утро-кофе-поездка в транспорте – в середине дня социальное действо – ланч – вечером – с работы, глазея на бегущие деревья – белые, розовые – парящие. Ну, и объективно много работы – скажем, к преподаванию по интернету надо приспособиться, выбрать из разных позволяющих это систем, ту, что больше нравится. И вообще продумать несколько другие сценарии занятий, чем когда вживую перед классом.

И ещё, конечно, домо-садо-владельцы – привилегированный народ. Когда-то я и помыслить не могла – жить в доме – зачем? – в большом городе в квартире, и только так! – но постепенно – исподволь – Васька ухмыляется довольно – он всегда оценивал качество дома – размером сада – не качеством сада – качество он бы сам обеспечил – а только размером. Мне вот звонил один из моих преподов – вообще-то он учит в очень пристойном лицее и при нём в препА, а у нас уже лет десять немножко вдобавок – у нас есть лицейские и университетские люди, которые раз-два в неделю у нас – и по интересу – другие обстоятельства, другие студенты, – и денежки впридачу – так вот Нуреддин карантинничает в деревенском доме под Парижем, а не в городской квартире, где он обычно живёт на неделе. Жена в деревне, она там и работает в мэрии, а Нуреддин на викенды туда, и мальчишки с ним всю неделю, поскольку они в Париже учатся. В деревне 150 человек, на краю леса она, ну, и дом с садом – а занятия ведёт Нуреддин сейчас и в лицее, и у нас по сети. Он очень славный – круглый толстый, на работу ездит на велосипеде. Он из Алжира, и жувущая там его мама не умеет читать. А Нуреддин хорошо учился в школе и в выиграл стипендию в парижскую препА. Невероятно доброжелательный – ему мучительно студенту незачёт поставить, так что он оценки безобразно завышает. И с таким он мне удовольствием говорил, что ему и в лес не обязательно – сад цветёт. Я киваю Ваське – твоя взяла – на фиг-на фиг городская квартира – дом и сад! Но бодливой корове бох же не дал рох. Так что приходится в квартире и, увы, без балкона.

А лес – живёт своей лесной жизнью, и она в этом году торопится – вот уже и гиацинты синими волнами среди белых ветрениц, и листья на каштанах, и одуванчики. И позор мой – птицы, которых я не узнаю по голосам. И кто-то потрескивает – не постукивает постуком, а именно потрескивает – значит, вроде, не дятел. На пруду двое пап с двумя мальчишками – каждый со своим играет в мяч – поодаль друг от друга. Бегуны и пешеходы, и конечно, собаки, но поодаль друг от друга, не тесно – а если выскакивать сразу после кофе поутру, дык и совсем мало народу. Одинокий полуголый рыбак – два было совсем тёплых дня.

Лягушачья икра плавает в прозрачной спокойной воде.

А добраться до бесконечных бесплатных культур-мультуров – хоть опера (правда, я ведь её не люблю...), хоть музеи, – пока совершенно не получается – никакого времени не хватает – всё ж когда дома, есть только один способ прекратить работать на какое-то время – громко сказать – ша! – и заняться чем-нибудь другим.

Читаю лекции, поглядывая на сорок на тополе, – всё они гнездо обихаживают, ремонтируют после зимы, свежие прутики тащат...

(no subject)

По лесу, где с некоторого расстояния люди особенно ласково друг другу улыбались – бегуны, велосипедисты, пешеходы, всадники – народу и не много, и не мало – так – время от времени улыбнуться и рукой помахать – шёл немолодой сосредоточенный мужик и нёс, зажав стебли в кулаке, маленький букетик фиалок.

На терновнике прошлогодние синие матовые ягоды в цветочном облаке утешительно сообщали – вот и зиму мы пережили. Шмель, громко жужжа, ударил меня в нос, отлетел и приземлился в жёлтый цветок, названия которого я не в состоянии запомнить – зову совершенно неправедно гусиными лапами.

А в основном я работала, к завтрашним занятиям готовилась то с одним, то с другим преподом – а всё ж каждый раз щекотно– заглядывать с экрана в разные дома – почти что в чужие окна глядеть!

IMG_20200315_132730



IMG_20200315_133403



IMG_20200315_133406
Collapse )

Глобализация, эх глобализация...

Все последние годы студентов у нас больше, чем можно переварить, и у всех так – очень их много народилось, ровесников двадцать первого века...
Ну, и нанимаем мы постоянных преподавателей-научных сотрудников весьма активно последние пару лет. Кампус в нескольких зданиях, и вот нас стало уже столько, что обитатели разных зданий и разных этажей не всегда друг друга хорошо знают, иногда шапочно, особенно новеньких с других кафедр.
И вот на прошлой неделе выехали мы на два дня на детский писк на лужайке – только преподаватели и научники – поработать активно над новыми программами – познакомиться.
Совсем близко отъехали – в маленький замчик-гостиницу в парке среди ярко-зелёных полей. Человек сорок нас было.
Работали, болтали, выпивали, время неплохо проводили.
Среди нас оказались представители двадцати стран рождения, включая Францию. Последний самый наш новенький – гаитянин.
Тунисцев у нас теперь трое, и ливанцев трое – и вот выяснилось эмпирически, что тунисцы между собой говорят по-тунисски, а ливанцы по-ливански, но тунисец с ливанцем, или скажем с алжирцем говорят по-французски – разные у них арабские.
А ещё есть у нас индиец и немец, плохо совсем говорящие по-французски (у нас много преподавания по-английски) – удивительно только, что оба защищались во Франции.
Ужинали за большими круглыми столами – я оказалась за столом, где мы болтали в основном по-английски, – по странам происхождения были мы – четверо французов, один алжирец, один бразилец, один колумбиец, один немец, один индиец, одна чешка, одна я, один сенегалец.
С индийцем мы шапочно несколько месяцев знакомы – встречаемся во дворе и с удовольствием по верхам болтаем – за ужином поболтали поосновательней. И на следующий день вдруг сказал он мне, что я страшно похожа на его учительницу английского языка, у которой он в школе учился. Я, прям скажем, удивилась – неужто я похожа на индийку? Миссис Родгарс – говорит, её звали. Хм, неужто я могу быть похожа на англичанку? По цвету кожи определённо скорей на индийку (летом на жареную индейку!). Прям – говорит – улыбка такая же, интонации.
А про нашего немца я уже слышала от Лены из Пензы, она у нас в секретариате, – что он говорит по-русски, и что дескать, научился он русскому от русской жены. Но как-то я с ним не пересекалась. Только удивлялась способности человека выучиться русскому от жены. Ларчик открылся очень просто: он вырос в ГДР и двенадцать лет учил русский в школе. И сказал, что все подружки были у него с востока – с немцами из ФРГ у него культурные проблемы – разные фильмы они смотрели, разные книжки читали...
И чешка наша, секретарша, занимающаяся младшими курсами, которая у нас с прошлой весны, вдруг сказала, что и она по-русски говорит – опять же из школы. Оказывается, говорит вполне прилично, ну, и читает по-русски, Булгакова любит...
Немец куда лучше чувствует себя во Франции, чем в Германии, а чешка предпочитает Германию – «мы, чехи, люди немецкой культуры»...
А жалко всё ж, что нет на свете марсиан. Или не жалко?

(no subject)

А ещё с осени в нашем не полку, конечно, преподов математики, но всё ж побольше, чем в роте, появилась Муна со славной фамилией Дада.
Она туниска, во Францию приехала после универа диссертацию писать.

Лет десять в разных школах сидела на почасовке, а теперь вот согласилась прийти к нам на постоянное место. Ребята, живущие преподавательской почасовкой, если хотят работать много, очень прилично этой почасовкой зарабатывают, и в деньгах часто несколько теряют, соглашаясь осесть. На постоянном месте преподают они меньше, но, естественно прибавляется организаторской работы, работы со студентами вне занятий...

Муна – невысокая толстушка, страшно лохматая – она довольно длинные волосы волосы складывает в какой-то круглый пучок-помпон, из которого они разлезаются.

А душа у неё – львиная. Впрочем, нет, лев – он ленивый, а Муна – не просто трудяга – она страстная трудяга. Студентам она не даёт никакого спуска – жучит их и дрючит, и гонит из класса за болтовню, и семь шкур сдирает, и как и Патрик, не может допустить, чтоб кто-то оказался неохваченным.

Я-то, если кто спит на занятиях, не стремлюсь обратить не него внимание, – не безобразничает (первокурсники не лучше школьников!), и ладно – и работаю с теми, кто хочет – но не Муна. Каждый у неё должен хоть чему-то, да выучиться!

Студенты при этом её полностью принимают, приходят к ней на дополнительные занятия, и с вопросами во внеурочное время. А она им говорит – «если ты не будешь учиться, тебе придётся ещё год меня терпеть, да-да!».

Сегодня с Муной, с Патриком и с Даниэлем мы три часа, не отрываясь, перелопачивали первокурсную программу будущего года. Потом сказали хоровое «уф» – и развалились на стульях, как насытившиеся удавы.

А ещё Муна справляется с самой страшной нашей группой – биологическими девочками (у нас открылась группа биоинформатики, куда по большей части идут не прошедшие в медицинскую школу, или вылетевшие с биофака).

Девчонки у нас есть и в других группах – разные – умные и глупые, красивые и не больно, – по большей части в джинсах с футболками. А в биологической группе – не девчонки – девочки в кудряшках с девочковыми повадками, – с аккуратными тетрадочками, хотят, чтоб всё им разжевали на занятиях, а некоторые даже и – о ужас – в розовом. Старательные они впрочем только с точки зрения тетрадочек – дома ни фига не работают, а на занятиях болтают. И я давно знаю, что самое трудное, – найти преподов в эту группу – девочки часто объявляют войну и жалуются-жалуются –объясняют-то им плохо, пишут на доске слишком быстро, или стирают написанное, а они ещё не успели списать... Ну, и преподы не горят эту группу учить.

Но с другой стороны, иногда девочки влюбляются – вот во Франка в прошлом семестре – написали ему в книгу жалоб и предложений – you are the best, on vous aime…

Ну, так Муна и с этой группой справляется. Болтушек рассаживает, шкуру дерёт... Бичом пощёлкивает.

Вчера на занятиях по матанализу в обычной группе она, глядя в лица без проблеска понимания, воскликнула: «слушайте, вы меня, кажется, вовсе не понимаете, а может, я с вами по-арабски заговорила?! Мне определённо кажется, что по-арабски».

Надо сказать, что дети не растерялись. Из разных углов раздалось: «Что вы, Мадам, по-арабски-то мы понимаем!».

(no subject)

Около половины шестого было, когда зашёл Патрик. Я как раз закончила разговоры с абитуриентами и собиралась не позже шести убежать – натянув на уши наушники под вечерние последние известия по France culture. Кристофер развалился полулёжа посреди офиса, вытянув ноги, так что надо было через них перешагивать, – оставил студентов за компами и прибежал передохнуть. Федерико заканчивал проверять письменные пересдачи. Под Бранденбургский концерт из Федерикового компа.

У Патрика безумный день – занятия с раннего утра, и расписание фигово составлено – до позднего вечера. В середине дня дырка, а потом с четырёх до восьми.

Пришёл, плюхнулся в компьютерное кресло – десять минут передохнуть.

Я позакрывала на своём компе какие-то файлы, подняла глаза – и встретилась с Патриком взглядом. Обычно, даже если у него пять минут, он чего-то торопливо делает, а тут – просто вот сидел...

Щемящее в нём... Он невероятно живой – худой невысокий с огромным еврейского образца носищем, с прореженной седой гривой, с глазищами – пожалуй, не коровьими, – собачьими.

Носится – сжирает на ходу бутерброд – нету времени пойти пообедать.

Я наконец познакомилась с его женой – она когда-то сто лет назад из Аргентины – говорит с сильным акцентом – я такому всегда радуюсь – не одна я говорила и говорить буду до смерти с акцентом, не попишешь, что уж.

Мы с Бегемотом были у них две недели назад – у нас сейчас большие национальные дебаты – «как нам обустроить Францию», «как реорганизовать рабкрин», – дебаты в мэриях, во всяких общественных местах, по домам, можно в сеть всяческие предложения складывать – по разным общим вопросам – налоговым, общественным... И люди действительно разговаривают – очень много, оказывается, очень хочется поговорить – и скоро к миллиону подойдёт количество положенных в сеть документов.

Ну, и Патрик не мог остаться в стороне – собрал у себя человек двадцать – весьма разных, хотя, конечно, с преобладанием людей, связанных с образованием и наукой. Но была вот даже женщина – протестантский пастор. Часа четыре разговаривали, довольно буйно – про налоги и образование, в основном. И Патриковская жена положила и наши полкопейки на сайт. И в мэрию своего района Патрик ходил дебатировать – там была встреча с Виллани – депутатом – математиком. Опять же – об образовании и попросту об обучении...

Патрик учит наших дурацких первокурсников так – ну, будто это вопрос его личного душевного спасения – чтоб обормоты хоть что-то поняли – выкладывается по полной на каждом занятии.

Некоторым впрок – недавно получил он письмо от одного нашего бывшего студента, ныне очень успешного аспиранта, – что без Патрика ничего бы у него не было – так бы и остался обормотом...

И ещё вот всё остальное – политика, дебаты... А жена Патриковская пишет короткие рассказы по-испански и издаёт всякое на интернете – философское, в основном.
Очень легко могу себе представить его в юности – с «горящим взором», с лохматой гривой, громокипящим, – во всей этой страсти и безумии 68-го – недавно он признался, что не только Мао был его герой, что некоторое время он думал, очень короткое, правда, что красные кмеры несут свет справедливости и разума камбожджийскому народу – мы с Федерико чуть от ошаления со стульев не попадали, когда он нам такое в итальянском ресторане, куда мы на ланч ходили, сказал...

Я поглядела на Патрика – устал, да? – такие у него беззащитные глаза были. Он встряхнулся – ну, и как всегда мы зацепились языками все вчетвером – выключив Баха – чему и как учить, программа минимум, программа максимум, что с умными делать, что с глупыми...

Кристофер вернулся к студентам за компами, Патрик отправился на последнее занятие.

Я бежала по пригородной улице, – по вечерам уже почти светло, церковный шпиль врезался в зеленоватое яблочное небо.

(no subject)

«Пылесос поперхнулся маминым передником.» А дальше совсем не помню. И к Гуглу бежать нечего – не скажет Гугл ничего.
Написано это было на тетрадном листке, кажется, в линейку. Текст в пол листка?

Воскресное утро в квартире-распашонке на Наличной улице в Гавани.

Это моя подруга Оля написала. Мы в десятом классе тогда учились. А подружились в седьмом.

Девочки жили в школе парами, как быть без подружки? У меня несколько сменилось. Ну, наверно, я была виновата, что подружки не держались – может быть, я была доминантной сукой? Даже наверняка. Помыкала ими, властвовала. Ну, и в конце концов, они восставали! Наверно, так.

У Оли была пара – Наташка Ганзен. Она потом на востфаке училась и умерла совсем молодой.

Оля со мной стала общаться после того, как меня выгнали на неделю из пионеров за то, что я после урока труда, помыв руки, вытерла их алым пионерским галстуком («как повяжешь галстук, береги его, он ведь с нашим знаменем цвета одного»), – ну, не было полотенца, не мерзким же коричневым шерстяным форменным платьем их вытирать.

Собрали позорный совет отряда, папу в школу вызвали...

Девчонки потом наябедничали классной, что я, выйдя с собрания, улыбалась. И пергидролевая незлая классная математичка, пряча глаза, им ответила, что это я от расстройства.

С моей прежней подругой у нас наступило охлаждение ещё до того совета отряда, а уж после такого унижения мы совсем разошлись. Я судорожно думала, с кем же мне теперь дружить, ведь даже соседку по парте – не так просто найти. Совсем стыдные мысли в голове бродили – что могу я подружиться с известной двоечницей, дочкой директора Балтийского завода Анькой Коршуновой, дурой набитой громкоголосой, – ну, списывать буду ей давать...

Совет отряда назначили на понедельник, а в субботу нас всем классом возили в голые октябрьские поля мёрзлый турнепс собирать... Я копалась в земле, ледяными руками выковыривала этот турнепс в комьях глины, под ложечкой сосало – перед папой стыдно было ужасно, что вот ему в школу переться, слушать всю эту чушь, извиняться за меня (я-то знаю, что галстук ему пофиг...). И вот без подружки, одна, как перст.

И тут Оля. Не помню, как мы впервые стали с ней разговаривать. Может, её папа, Ильтезар Ильич, как-то её подтолкнул – к акту доброй воли по отношению к девочке, подвергнувшейся остракизму, но откуда бы Ильтезар про эту историю с исключением узнал? Впрочем, от Оли наверняка и узнал.

***
В восьмом классе мы часто собирались в захламленной тёмной большущей комнате в коммуналке на Среднем – у Наташки Ганзен. Как раз тогда вышла пластинка Таривердиева на слова Поженяна – «Я такое дерево». Мы бесконечно её слушали и обмирали от предвкушения, – любви, будущей жизни...
И ещё фильм «Мужчина и женщина» смотрели – вот ведь наступление сегодняшнего на вчерашнее – кажется, что смотрели дома, в той самой захламленной тёмной комнате. Наверно, в кинотеатре «Балтика» на шестой линии смотрели. Бежит по пляжу – собака, но и мужчина с женщиной – тоже ничего.

Пластинку Новеллы Матвеевой слушали – «моей любви ты боялся зря», и «капитаны без усов, словно судно без парусов», и «дома без крыш». Девочки-подростки, влюблённые в любовь, в родительских друзей, во взрослых мужиков, которые, конечно же, знают как надо жить...

«След остался после гвоздя...» – в нашем мире роли были поделены. Девочка ждёт, – умного прекрасного взрослого – ну, как учитель истории – Тихонов в «Доживём до понедельника».

«Вот он скачет витязь удалой с чудищем стоглавым силой меряясь, и плевать на ту, что эту перевязь штопала заботливой иглой»
Впрочем, штопать мы определённо не умели.

А потом Наташка постепенно от нас отдалилась, отпала – ну, потому что такие подростковые дружбы – любовь это на самом деле, и треугольники в них вполне любовные, и третий постепенно исчезает, размывается.

***
Мы с Олей ходили в ботанический сад смотреть, как расцвела огромная кувшинка – Виктория Регия – с маленькой буквы её и не напишешь, так она велика и прекрасна.

Был у нас жуткий предмет в школе – черчение. И Оля делала мне все чертежи, чтоб мне вывели в четверти хоть тройку. А в конце года мы скинули чертёжную доску в Неву с Дворцового моста – прощай ненавистное черчение.

Какой-то учебник мы сожгли на костре в Удельнинском парке, ранней весной. Или чертежи сожгли? А учебник истории сожгли дома, в огромном сортире нашей коммуналки из трёх комнат, на противне сожгли, и пепел в окно выкинули, и манная каша, конечно же, упала на шляпу, как всегда она поступает – пеплом на белоснежную кровать бабушки моей подружки Тани Ванюшиной. Мы-то с Олей, попироманствовав, укатили на дачу, а Танина бабушка потом папе нажаловалась... Папа, когда через пару дней приехал на дачу, был с нами неласков, хотя всё-таки менее страшен, чем когда из моего портфеля на пол выпала исписанная промокашка, на которой мы с Олей во время урока обсуждали методы свержения советской власти.

Учебник истории провинился перед нами прежде всего в том, что историю у нас вела баба Женя.
В школе сначала было две исторички – Бэла Львовна Лифшиц и баба Женя.

Бэла Львовна учила нас в шестом классе – истории Древнего мира по мифам в пересказах Успенкого и Куна. Она утверждала, что у неё фигура первобытного человека – она сутулилась, не сильней обычного, но очень любила скорчить страшную рожу и свесить руки до колен. И ещё она утверждала, что все и всегда звали её Тигрой Львовной, – так что пощады не ждите.

На летних каникулах мы предвкушали, как в шестом классе историю средних веков будем учить по рыцарским романам, потом и к «Трём мушкетёрам» подойдём, а вернулись – к бабе Жене. Не было в школе места для двух историчек. И куда Бэле Львовне супротив Евгении Ивановны, да ещё партийной. Баба Женя любила нам рассказывать, как к ним в деревню прибыли партийцы из города – звать в университет, – она и поехала.

Она не была злобной, злобными были мы – ставили швабру так, чтоб когда баба Женя с перемены в класс возвращалась, швабра из-за двери на бабу Женю падала, кнопки ей на стул подкладывали. Как-то раз в десятом классе я читала под партой в «Новом мире» воспоминания Капицы о Резерфорде, и тут баба Женя подошла, стала у меня тянуть журнал, я не отдавала... Ну, и она сдалась, и даже к директору меня не отправила.

Только вот историю я так и не знаю. На переменке что-то в темпе прочитывала из учебника, чтоб на уроке ответить – язык-то подвешен...
Уж не знаю, что Бэла Львовна сделала бы из жвачки советской истории, но уж средние-то века могли б нам достаться со звоном шпаг!

***
В десятом классе мы читали Солженицына – тот настоящий первый вариант «Круга» - на листке А4 четыре страницы перефотографированы. Читал вслух папа – все слушали – я, мама, маленькая Машка, Оля со своим папой. Слушали, погрузившись туда с потрохами, замерев. И думали только об этих людях, любили их, ненавидели, воображали себя среди них.

Мы ходили в театр на «Люди и мыши» – «Люди и Мышин» – сказал Ильтезар Ильич, – а сейчас я не помню точно, какую должность занимал КГБ-шник Мышин в «Круге», чем он был ещё гаже среднего гб-шника...

Московский дядюшка, к которому я ездила на каникулы, сказал, что Солженицын не умеет писать о любви, что я сейчас этого не пойму, но что у Солженицына получается «евнуховато». А я внутри думала – ну как же – умеет, ещё как умеет! И отчаянно любила Нержина, Сологдина... И Рубина, конечно. И ставила себя на место влюблённых в них девочек-вольняшек.

Потом папа где-то достал и подарил мне фотографию Солженицына, и она у меня стояла на письменном столе, и мы с Олей думали, что надо к нему в Рязань собраться, спросить, как жить...

Мы готовили билеты по устной литературе к выпускным экзаменам, и тему труда в советской литературе собирались отвечать по «Ивану Денисовичу». Повезло что нам, что нашей учительнице Зое Яковлевне, что ни я, ни Оля этого билета не вытянули.

***
Время в подростковости не то, чтоб медленное, – просто в него вмещается очень много. Впрочем, и медленное тоже. Ведь постоянно чего-то ждёшь – каникул, похода в театр, звонка...

***
Вечерний бадминтон – этот упругий звук волана, когда он отскакивает от ракетки, – тянется бесконечный июньский вечер на даче в Большой Ижоре – туда сначала электричкой до Ораниенбаума, а потом на пыхтливом паровозике с полчаса – на площадке, дверь открыта обдувает ветер – «свисаю с вагонной площадки». В Усть-Нарве, там где река Нарова впадает в залив, мы плавали, нагло подплывая к самому фарватеру, к теплоходам, – чтоб на волнах покачаться. А ещё рядом с Усть-Нарвой – Нарва, и там крепость, – тогда она стояла неогороженная и постепенно разрушалась. Мы иногда ходили в крепость пешком. Вдоль реки, через пойменные луга. Однажды, пока мы купались, пришла корова и стала лизать Машкину босоножку...

В Нарве мы лазали по развалинам, забирались на башню и на высоте обходили её по открытой неширокой площадке, умирая от ужаса и стараясь не глядеть вниз. Впрочем, страшней всего было не самому лазать и ходить на высокой высоте, а смотреть, как это другой делает.

Олин брат Гаська однажды в городе свалился с водосточной трубы с уровня второго этажа. Его отвезли на скорой в больницу, но на щастье он ровно ничего себе не сломал.

***
Мы с Олей не чтоб с ними дружили, – общались, наверно, чуть покровительственно с двумя подружками – Наташкой Волковой и Людкой Анисимовой. Однажды они пошли в Неву топиться. Людка полезла в воду, а Наташка заверещала. Неизвестный герой Людку за шкирку вытащил.

Девчонки говорили, что из-за того, что не сдали зачёт по физике.

Десятый класс. И под горлом бьётся постоянное: ну кому же ты нужен, кроме родителей?

***
В школе иногда на уроках показывали учебные фильмы, и мы с Олей сидели в темноте, прижавшись друг к другу, держась за руки. И на даче очень любили спать в одной кровати. И Машка с Олиным младшим братом Гаськой тоже повадились к недовольству Бабани залезать в одну кровать.

Мы очень горевали, что я не мальчик, и мы не сможем пожениться.

Такая тьма девчонок в подростковости – влюблены в любовь – а мальчик там, девочка, всё одно – неясное томление. То есть – мальчики – ну, они маленькие, не очень-то интересные – вот взрослые мужики – они – герои, – и обниматься с подругой. Но про лесбиянство тогда мы не то чтоб не знали, – тогда оно было за пределами представлямого, вот и всё. В сегодняшнем мире мы, конечно, пожили бы немножко друг с другом, пока не разбежались бы по мужикам.

***
Мы носили на шее бутылочные стёкла... Чаще всего, конечно же, зелёные, – куда легче подобрать на улице осколки зелёных винных бутылок, чем осколки какого-нибудь другого цвета. Обматывали их проволокой и цепляли на суровую толстую нитку. Мне мама на выпускной вечер сшила зелёный сатиновый брючный костюм. У меня была подаренная дедом Морозом за пару лет до того ослепительно красная нейлоновая водолазка без рукавов – и вот на вечере в ней, сверху с короткими рукавами расстёгнутая зелёная кофта от брючного костюма, зелёные штаны – и зелёное стекло на длинной нитке, обмотанное медной проволокой! И куда только я дела фотку – все беленькие, а я зелёненькая – в классе Б французской школы – всего 19 человек, из них три мальчика.

Потом уже появилась куртка – отрезали низ от маминого плаща (тогда такие плотные светлые промокаемые плащи назывались пыльниками) – и эту куртку, в которой я тонула (мама была толстая красавица – как Анна Каренина!) – Оля разрисовала, не помню какими красками, – на спине изобразила свинью и крокодила, и написала «Лена» – так что иногда меня окликали на улице.

Свинья и крокодил – в нашей личной мифологии были важными зверями. Великий и могучий бог Мушан велел: «Чти свинью и крокодила, буйшь Мушану очень милый!»

***
Меня дома совсем не притесняли, но у мамы был один пунктик – дети должны высыпаться, и в десять вечера нас гнали спать... Ну да, перед сном были чтения вслух – я вот ни разу глазами не читала Швейка – только в родительском исполнении, – но всё равно после чтения гасили свет – и спи как дурак до утра (мама говорила «спи как умный»). А у Оли за окном висел фонарь – яркий настоящий фонарь, и она читала под одеялом при свете этого фонаря. Я ей завидовала.

***
Когда мы учились в десятом классе, Ильтезар Ильич завёл ньюфиху Яну – щениху Яну...

Яна лизала его в шесть утра в лысину, чтоб он шёл с ней гулять. Однажды она не пустила на работу Олину очень смирную маму – легла перед дверью и не пустила. А ещё она сорвала соревнования по спортивному ориентированию, хватая бегунов за трусы. И Машка не помнит её добром – всем своим весом ньюфского щена она качалась у неё на косе.

В Комарове Ильтезар выгуливал Яну на своём стареньком москвичонке – он ехал с крошечной скоростью, держа Яну за поводок, протянутый в открытое окно...

Моя первая любимая собака – ньюфиха Яна.

Ильтезар, когда Яна была совсем маленькая, шестым чувством понял как-то вечером, что щенок неважно себя чувствует и ухитрился ночью в Ленинграде семьдесят первого года найти ветеринара. У Яны начиналась чумка, от которой тогда прививок не было... Если б ждал до утра, чёрт знает, выжила ли бы она.

К выпускным экзаменам мы с Олей готовились в Кавголове на даче, которую снял Ильтезар. Мы жили там с Олей, Олиной подругой Маришкой – девятиклассницей, и, конечно же, с Яной.

Нам оставляли деньги на столовские обеды.

Каждый день мы шли в поселковую столовую с судками. Там мы покупали обед Яне, и она съедала его на полянке. А себе вместо обеда мы покупали шоколадные конфеты – в Кавголове продавались «Белочка» и «Грильяж». Белыми ночами мы уходили на озеро в заросли ландышей. Там стояла наша лодка, на которой за год до того мы месяц пропутешествовали. Белой ночью посреди озера под тихий комариный звон мы болтали, ели конфеты.

Яна гоняла по участку куриц к неудовольствию хозяйки. А однажды утром мы заметили у крыльца целую собачью стаю. И увидели, что из Яны течёт кровь.
Испугались мы ужасно, просто не понимали, что делать – то ли в город срочно ехать, то ли ветеринара искать на месте. В тот день к нам приехала Олина мама Эльвира Фёдоровна. И – испугалась вместе с нами. Ей удалось дозвониться в город Ильтезару – он оторопел – ну, может, он и подозревал, что живёт с идиотками, но не до такой же степени... У Яны началась течка, что Ильтезар по телефону нам и объяснил, когда к нему вернулся дар речи...

Неделю мы выходили по утрам к разношёрстным местным псам – и гулять они с нами ходили...

***
Мы с Олей обе не поступили в Университет – я на матмех, Оля на психфак.

Мама Эльвира устроила Олю работать к себе в Горный институт, а моя мама меня к себе – в Кировский театр.

Оля сразу же влюбилась в человека из лаборатории, где она стала работать. Я его никогда не видела. Он был женат, и у него был совсем маленький сын по имени Данька, названный в честь Юлия Даниэля. Собственно, вот за это Оля в него и влюбилась.

Я написала ей очень ревнивое письмо. Мы же с Олей любили друг друга!

В этот первый год после школы мы постепенно разошлись – вот как лёд весной – трещина – и расплылись. Мы ещё встречались – но наши «другие жизни» растаскивали нас в разные стороны...

Встречались мы всё реже и реже. Как-то раз я притащила к Оле Юрика Капустина, в которого буйно влюбилась. Оля говорила: я хочу, чтоб у меня дома было хорошо влюблённым. Юрик был старше меня лет на пять, и стремительно унёс от меня ноги, осознав, что я невинная девица, которая только и ждёт – кого-нибудь одарить своей по гроб любовью.

***
За пару лет до отъезда я ещё раз видела Олю – она позвала нас с Бегемотом на спектакль, где она играла, – это был любительский театр Бори Ротенштейна, очень тогда в Ленинграде известный во «второй культуре». Пьеса была Володинская про первобытную жизнь.

На нашей отвальной Оли точно не было. Совершенно не помню, сказала ли я ей, что уезжаю.

***
Машка пересеклась с Олей лет десять назад, почти случайно. Они стали общаться. Немного, нечасто. Но Оля приезжала к ней на дачу, заходила в городе.

Она жила сначала с кошкой, потом одна... Работала корректором. Целый день вычитывала тексты.

***
Когда почти год назад в конце апреля Машка летела ко мне, в аэропорту у неё зазвонил мобильник – это был Гаська, Игорь, Игорь Ильтезарович – неюный отец двоих, наверно, уже взрослых детей... Оля умерла – сказал он ей.

***
Вот и сказке конец – «пылесос поперхнулся маминым передником...» А дальше что было на этом листке в линейку? Слова...

***
Я начала писать этот текст в самолёте в Хельсинки, 1 июня, – я летела к Сашке Григорьевой – на север, – к заливу, валунам, балтийским болотам, к неотцветшей ещё сирени...

***
В каникулы после девятого класса мы шли в Комарове к кладбищу, к могиле Ахматовой. Было тепло ленинградским ранне-летним еле-еле теплом, трава уже вылезла и одуванчики – июнь, – в поднебесье шуршат, трутся о небо берёзовые кроны. О бледно-синее небо с лёгкими облаками... К кладбищу, за ним к Щучьму озеру – к Щучке...

Втроём шли – я, Оля и мой московский друг Генка... Мы тогда только что прочли «Глазами клоуна», и Генка, взяв меня за руку, засунул мою руку к себе в карман – копируя Ганса Шнира.

У Оли были иссиня-чёрные волосы до плеч. Я не видела никогда её взрослых фоток, а в последний раз мы встречались, когда нам не было двадцати пяти...

(no subject)

Лохматый нечёсаный Париж в буйных пёстрых клумбах, торопёжка – ну без неё куда ж успеешь? — в сутках сколько там часов? – и четыреста с лишним первокурсников, тихих вчера, когда директорскую речь они слушали — а через две недели будут жевать вредную еду на лекциях, вопить дикими голосами на дворе, размазывать слёзы из-за незачтённых пересдач, свинячить в аудиториях, списывать – в общем, первокурсничать.

Второкурсникам, начинающим семестр чуть раньше, директор речь произносил, пока мы с Таней неделю назад утром плыли вдоль скал — и уж они-то тихими не были ни минутуы, не на тех напали.

А сегодня новенькие с иголочки третьекурсники — и понеслось оно кувырком, прыжками бешеными — на ветках яблоки тяжёлые — из автобусного окна поутру — на овощных прилавках вместо черешни персики. И газон с дикими цикламенами– и сразу — идём с Васькой и с родителями по тропе вдоль ручья из одной деревни в другую в альпийских предгорьях в сентябре одна тысяча девятьсот девяносто второго года. В кемпинге перед палаткой смачно шлёпались в траву грецкие орехи, и мелкие дикие гиацинты – впервые возле того ручья. И хлопает чёрными ушами несолидная Нюша — юный ньюф — 50 килограммов буйства

Прошлый век.

Вдохнём—выдохнем — бежим дальше

(no subject)

Один мой французский приятель – лицейский учитель – сказал мне в 89-ом году, что когда у него в классе появились дети 68-го года рождения, – он не мог с этим освоиться – как же так – неужто он такой старый.

Другой мой французский знакомый во время очень нудной транспортной забастовки поздней осенью 95-го, когда нам пришлось отменять занятия, и студенты лишились потом каникул, ворчал: в 68-ом был май и девочки ходили в платьях от пупа до попы, а сейчас декабрь, и девочки в штанах ходят...

А мы летом 68-го жили в Усть-Нарве. Вечерами по пляжу ходили взад-вперёд люди со спидолами и слушали голоса – в Усть-Нарве не глушили.

Мама зачем-то ездила в город – вернулась 21-го с огромным арбузом – мы встречали её на автобусной станции. Она вышла из икаруса – без улыбки, с белыми губами – «вошли».

В Усть-Нарве нас было много, – взрослые-дети. Один восьмилетний мальчишка, дурачась, говорил, что хочет попасть в милицию – «ну, выйди на дорогу и закричи «да здравствует свободная Чехословакия»» – предложила ему его мама.

Мне кажется, с того лета после седьмого класса, я себя воспринимаю как теперешнюю...

Как Саша Яновская, я приставала к папе с вопросом, почему он не диссидент, почему не выходит на площадь.

Однажды дома из портфеля вылетела промокашка, на которой мы с подругой Олей на уроке обсуждали, надо ли свергать советскую власть военным путём, или не наш это путь. Промокашка попалась папе на глаза. Орал он громко.

Пятьдесят лет. Хм? Не верю.