?

Log in

No account? Create an account
Из колодца
летопись
mbla — образование — LiveJournal 
22nd-Aug-2018 02:38 pm(no subject)
Один мой французский приятель – лицейский учитель – сказал мне в 89-ом году, что когда у него в классе появились дети 68-го года рождения, – он не мог с этим освоиться – как же так – неужто он такой старый.

Другой мой французский знакомый во время очень нудной транспортной забастовки поздней осенью 95-го, когда нам пришлось отменять занятия, и студенты лишились потом каникул, ворчал: в 68-ом был май и девочки ходили в платьях от пупа до попы, а сейчас декабрь, и девочки в штанах ходят...

А мы летом 68-го жили в Усть-Нарве. Вечерами по пляжу ходили взад-вперёд люди со спидолами и слушали голоса – в Усть-Нарве не глушили.

Мама зачем-то ездила в город – вернулась 21-го с огромным арбузом – мы встречали её на автобусной станции. Она вышла из икаруса – без улыбки, с белыми губами – «вошли».

В Усть-Нарве нас было много, – взрослые-дети. Один восьмилетний мальчишка, дурачась, говорил, что хочет попасть в милицию – «ну, выйди на дорогу и закричи «да здравствует свободная Чехословакия»» – предложила ему его мама.

Мне кажется, с того лета после седьмого класса, я себя воспринимаю как теперешнюю...

Как Саша Яновская, я приставала к папе с вопросом, почему он не диссидент, почему не выходит на площадь.

Однажды дома из портфеля вылетела промокашка, на которой мы с подругой Олей на уроке обсуждали, надо ли свергать советскую власть военным путём, или не наш это путь. Промокашка попалась папе на глаза. Орал он громко.

Пятьдесят лет. Хм? Не верю.
27th-Mar-2018 04:29 pm(no subject)
Очень давно, когда я только начинала что-то писать в жж, когда жж был ещё живой, когда казалось, что мы, благодаря ему, создадим что-то вроде русской культуры без границ – в 2004-ом году – я рассказывала про своего студента Жоэля-Алекси Белкевича.

...

Он тогда пошёл всё-таки в аспирантуру. Я позвонила своей знакомой, заведующей очень хорошей аспирантурой по теоретической информатике, и попросила её взять Жоэля-Алекси. Аспирантура эта в двойном подчинении – у университета «Париж 6» и у Эколь Нормаль, и Мишель сильно сомневалась – не в обычае у них брать ребят из инженерных школ, но всё-таки согласилась попробовать после того, как я совсем соловьём распелась о том, какой мой студент хороший.

Жоэль-Алекси закончил аспирантуру с блеском – получил за диссертацию какую-то научную премию и собирался делать научную карьеру. Мне он довольно регулярно звонил – похвастаться и поболтать.

А потом как-то позвонил и сказал, что у него погиб старший брат – разговаривал в машине по мобильнику и влетел в столб. Ну, и что ему придётся уйти из университета и взять на себя папин банк.

Потом ещё звонил. Я очень расстроилась, и он меня вроде как утешал – что дескать, банк его отца полезный – инвестиционный, они помогают людям, заводящим стартапы, дают на это деньги...

Ну, потом со временем звонить перестал.

Однажды кто-то прислал мне огромный букет, без записки. Просто мне позвонили из секретариата и сказали, что мне принесли цветы. Я решила, что, наверно, это от Жоэля-Алекси.

И ещё я регулярно получаю приглашения на торжественные заседания в его банк – они раз в год выдают премию по экономике имени брата, ну и какие-то другие торжества там бывают. Я ни разу не ходила туда.

И вдруг этой осенью я получила мэйл из банка от секретарши Жоэля-Алекси. Она написала мне, что господин Белкевич хотел бы пригласить меня на ланч.

Ну, я, естественно, милостиво согласилась. Долго утрясали дату. Назначили в декабре дней за десять до Рождества. Мне секретарша прислала название ресторана, которое показалось мне несколько странным – какой-то «круг сторонников», что-то такое. И на улице Faubourg Saint Honoré, в двух шагах от площади Согласия – роскошней некуда.

Накануне я подумала, что небось в этот ресторан приличней было б пойти не в моей обычной одежде-обуви, – а это джинсы разных цветов, зимой – башмаки для хождения по умеренным горам.

Так уж и быть, решила надеть ботинки поприличней – осенние, и джинсы не синие, а чёрные, и Васькин свитер с широкой полосой, в котором он любил выступать. Подумала, что сойдёт.
Конечно же, метро по дороге остановилось между станциями, потому что погас свет, и минут десять мы стояли, но я послала мэйл секретарше и даже получила от неё ответ, что Жоэль-Алекси предупреждён.

Когда я вылезла из метро, шёл дождь, и я пошлёпала по лужам между солидных в скромной роскоши зданий. Дошла до нужной подворотни – и никакой ресторанной таблички. Я вошла во двор – деревья, окна большие – и никаких указаний и указателей. Тут я увидела женщину на каблучищах – из тех, на которых всегда смотрю как на циркачек – идут и не падают. В короткой юбке. Я пошла за ней, решив, что она, возможно, знает, куда идти. И она знала – в дальнем углу двора оказался подъезд с табличкой «бассейн». Решив, что вряд ли Жоэль-Алекси позвал меня на оргию в воде, я повернула вдоль стены назад и увидела за большими окнами лестницу и гадероб. Вошла и на моё щастье на лестнице увидела Белкевича. Радостно крикнула «Жоэль-Алекси»! В школу он ходил в мешковатых штанах и футболках, нынче, как подобает директору банка, был в костюме с галстуком и аккуратно подстриженный, а не с копной нечёсаных волос.

Он сообщил мне с изрядной гордостью, что вовсе не ресторан этот «круг сторонников», а закрытый клуб, куда его только что приняли. Мы поднялись по лестнице в просторный зал, а за окнами под дождём – сад. Белкевич гордо мне на этот сад указал, как на особую прелесть этого клуба.

В зале было некоторое число мужиков в костюмах и, кроме меня, одна тётка – в юбке и на каблучищах. Нам принесли меню. Официант отличался тем, что когда он нам что-нибудь подавал, он говорил нам «спасибо». Особого желания провалиться сквозь землю я, как ни странно, не испытала. Жоэль-Алекси спросил, хочу ли я шампанского, я сказала, что как он, – он всё тут знает. На мою радость (я шампанского совсем не люблю) Жоэль-Алекси тоже его не любит. Так что заказали мы вина. Официант посоветовал нам попробовать новозеландского бордо. Уж сколько оно стоило, даже и гадать не буду, но бордо оказалось преотличное. И еда, надо сказать, тоже была совершенно удивительная. Какое-то суфле из лука-порея, а потом варёные морские гребешки с чечевицей – вроде как ничего особенного, – но вот, прямо скажем, – нечто невесомое, легчайшее, и при этом с какими-то переливами вкуса.

- Ну, как, – говорю – ваши дела?

- Да как вам сказать, – конечно – директорстовать в банке – это не наукой заниматься, конечно, интеллектуального в этой работе мало, думать об интересном особо не приходится. Но, знаете, привыкаешь к власти. И не буду врать – есть в ней нечто привлекательное.

Я стала спрашивать, в чём проявляется эта власть, и вообще, что ему на работе делать приходится.

Ну, рассказал он мне, что вот только что пришлось уволить человека, хоть это очень тяжко – дети у него и ваще. Но тут делать нечего – он обманывал клиентов – говорил, что риска в их вложениях нету, а он был. Пришлось клиентам отдать деньги, а сотрудника уволить. Но тут же утешил меня, что другую тётеньку, которая совершенно им не нужна, они будут держать до пенсии – она славная, очень давно работает, и куда её денешь.

А потом мы отошли от рабочей темы совсем в сторону – сказал мне Жоэль-Алекси, что он женится. И мне даже показалось, что он меня и позвал отчасти, чтоб о своей невесте поговорить – об умнице и красавице!

Она с севера Франции, с бельгийской границы, из маленького городка. Зовут её Аурелия. Мама у неё уборщица, а папа был жандармом, погиб в её раннем детстве – при исполнении.
Я спросила, где они познакомились.

- А в твиттере!

Я страшно удивилась – там же тексты короткие. Но Жоэль-Алекси заверил меня, что вполне можно разговаривать о философии в коротких текстах. Просто-таки диалог получается!

После школы Аурелия поехала учиться в Брюссель (в тех краях тяготеют скорей к Брюсселю, как к более близкой, чем Париж столице). Там она закончила что-то трёхгодичное коммерческое и поступила на работу мелким менеджером в небольшую компанию.

И так она дела вела, что ей при её фиговом образовании назначили зарплату около трёх тысяч евро в месяц. Жоэль-Алекси рассказывал об этом с большой гордостью!

Однако в ответ на её вопрос о возможности подъёма по карьерным ступенькам, начальник ответил, что если она хочет продвигаться дальше, ей нужен мастерский диплом.

По загадочным причинам она отправилась учиться в город Петербург. В какую-то бизнес-школу.

Она собиралась жить там в общежитии, но Жоэль-Алекси стал настаивать, что снимет ей квартиру. И тут его Аурелия встала на дыбы, потому что не хотела она от него брать никаких денег.

Он тогда сказал : «Хорошо, живи в общежитии, но я всё равно сниму квартиру, потому что я хочу приезжать к тебе, и я жить в общежитии не собираюсь».

Вероятно, так бы и было – Аурелия жила бы в общаге, а Жоэль-Алекси приезжал бы в квартиру, которую он снял на набережной Макарова, в получасе пешком от дома на Шестой линии между Средним и Малым, где я жила от нуля до 18 с половиной лет.

Но у Жоэля-Алекси оказались неожиданные союзницы!

В общаге среди студентов проживали жирные крупные крысы. Когда-то я слышала о том, что в общежитии для иностранцев на Петроградской проживают гигантские тараканы. Может быть, тараканы вывелись, может быть, они по-добрососедски живут с крысами, а может быть, они эволюционировали в крыс, но так или иначе, – Аурелия с крысами соседствовать не захотела, а поехала жить на набережную Макарова. Но настояла на том, что будет оплачивать половину квартиры, и в каждый его приезд встречала Жоэля-Алекси в аэропорту с пятьюстами долларами в кулаке.

...

- Думаю, что мы свадьбу устроим в этом клубе, мне нравится тут.

А ещё – сказал мой дружок Жоэль-Алекси – Жоэль принимает гиюр, чтоб стать еврейкой.
Тут я поперхнулась, глаза у меня полезли из орбит: «Жоэль-Алекси, вы же ненавидели религию, что случилось?»

- Я сильно изменился. Я много размышлял и решил, что самая разумная гипотеза – это что мы живём в компьютере. И раз так, почему бы не подумать и о программисте. Ну, и я решил, что выберу программиста в соответствии с верой предков. Ради Аурелии я сменил синагогу, хожу теперь в реформистскую с ней вместе. Приходите к нам в гости в синагогу Коперника, у нас весело, хорошо. Ну, а Аурелии-то вовсе всё равно, чего ей гиюр не принять, она ж ни во что не верит. Так что пусть примет, я хочу, чтоб мальчишки были обрезанные.

Я спросила, есть ли у Аурелии работа в Париже.

- Нашлась и хорошая.

Он жалобно на меня посмотрел: «Представляете, она от меня и помощь в поисках работы не приняла, как от чумы бежала. Она умная, красивая и очень гордая. Ей всё нужно только самой».

Пару лет Аурелия с Жоэлем-Алекси жили вместе с родителями Жоэля-Алекси в огромной родительской квартире. Теперь сняли отдельную возле площади Звезды.

- Мы там и останемся пока, зачем нам покупать, квартира большая, мы там поместимся и с двумя детьми (двоих мы точно заведём), а вот если больше – тогда уж купим.

- А по вечерам мы никуда не ходим, сидим на диване спина к спине, или обнявшись, и каждый читает свою книжку...

Еду мы съели, и спасибствующий официант подошёл к нам опять.

Принёс сто сортов сыра. Потом ещё и десерт.

Я отказалась от коньяка, решив, что в середине дня это лишнее, а Жоэль-Алекси заказал, – я потом, конечно, пожалела – явно хороший был коньяк.

Напоследок он рассказал мне про своего прапрадеда. Прапрадед жил в белорусском местечке и работал помощником мясника. Очень был бедный – не мясник, а всего лишь помощник. А ещё он отслужил в царской армии. Как помощник мясника, он носил за голенищем ножик. А как отслуживший в царской армии, хорошо им владел, как холодным оружием (не вполне понятно, почему он не мог просто в качестве мясника, или даже его помощника, хорошо владеть ножиком).

И вот однажды отправился помощник за мясом с мясниковскими деньгами в сапоге. А на мосту через речку встретил он ненавистного всему местечку пьянчугу-антисемита. Тот потребовал денег, прапрадед сказал, что сейчас их достанет из сапога, но вместо денег выхватил нож и обидчика зарезал. Потом он очень испугался, но всё местечко этого пьянчугу так ненавидело, что все только ликовали.

За окном всё хлопал серый дождь. Пора было уходить.

Мы спустились вниз в гардероб. Как приличный еврейский родственник, Жоэль-Алекси осведомился, не надо ли мне в сортир, а то он проводит – всё ж частный клуб. Я отказалась, расцеловала его. И он сказал, очень серьёзно: «Я так хотел вам доставить удовольствие».

- И доставил, доставил. До новых встреч!

И вышла под дождь, побежала по лужам к метро, радуясь, что зонтики вокруг – разноцветные.
Я вчера ездила в Шартр – в технический двухгодичный колледж, по-французски Institut Universitaire Technologique – на людей поглядеть и нас показать. Половина ребят после таких колледжей идут учиться дальше, поступают прямо на третий курс. Вот и проводят в таких заведениях форумы, на которые приезжают представители всяческих инженерных школ и прочих учебных заведений, куда ребята могут поступать после колледжа.

Я привезла кучу наших рекламных буклетов, которые разошлись горячими пирожками, как и буклеты других школ – похоже, что не только внуки бэбибумеров выросли, но ещё и инженерное, и научное образование входят опять в моду (тьфу-тьфу-тьфу). Говорят даже, что будущих психологов и менеджеров меньше становится...

Шартр невелик. От вокзала до института по гугловской карте около полутора километров. Приехала я заранее. И вот выхожу из вокзала – и сразу вижу собор, – ну, и с автострады, когда на машине в Шартр едешь, собор тоже издали виден – у города на макушке. Я так и рассчитывала, что по дороге в колледж успею туда зайти.

Когда мы большой компанией ездили в Шартр в Рождество 2011-го и впервые увидели крошечный кусочек отмытых добела стен, нам всем показалось, что это неправильное дело – отчищать многовековую копоть. Тьма стен, из которой выступают волшебные витражи – чёрная шкатулка с драгоценностями – как можно было чистить её – смывая годы.

Конечно, на стене висела объяснительная – дескать, в 12-13-ом веках собор был белым. Тьма – это поздний 15-ый век, наслоения.

Васька тогда с нами не ездил, было холодно и тяжело ему было выходить из дому в почти мороз. А когда я рассказала ему про то, что собор станет белым, он вдруг в этот белый свет поверил, обрадовался!

Через год, на Рождество 2012-го, мы опять, кажется, в почти том же составе съездили в Шартр. И уже не маленький клочок – треть собора побелела. И я начала сомневаться в своём недоверии к белому. Вернувшись, сказала Ваське, что, кажется, он совершенно прав – да здравствует светлый собор.

И вот вчера оказалось, что тёмных кусков почти не осталось, и это – праздник! Нет, витражи больше не в заточении в тёмных стенах, они свободно и радостно играют на белых. Собор – не тёмная шкатулка с пленными драгоценностями, – это огромное светлое пространство праздника – сплошная радость.

На пути на вокзал я опять туда зашла. Играл орган, и небольшая группа людей его слушала. Сейчас не каникулы, народу, в общем, нет…

Орган заполнил пространство целиком, он играл сам по себе где-то в поднебесье под сводами.

Я не узнала, что именно играл этот орган без человека – кого-то из не самых главных композиторов 19-го века, так мне показалось.

Пьеса закончилась, и сидящие посреди собора на стульях люди подняли кверху головы и захлопали. Кому они хлопали? Самоиграющему органу? И тут в уголке возле органных труб появился человечек, такой маленький в норке в огромном органе... Он поднял руку и помахал нам, сидящим внизу, и мы в ответ тоже стали ему махать.

Потом человечек сыграл ещё что-то. И ещё раз появился, совсем малюсенький на огромной высоте, и опять помахал нам рукой.

И орган замолк. А я на поезд пошла...

ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС
Рождество в Шартрском соборе

Ты привык, забравшись внутрь шкатулки,
Свет витражный видеть среди мглы,
Где слова уже давно не гулки,
И темны колонные стволы.
Под сплетеньем каменных подкрылий
Столько поколений тут прошло...
Закоптили, вусмерть замолили
Всех витражей звонкое стекло!
И в колоннах, и со сводом вровень
По нервюрам затаилась мгла...
Но не только шёпот суесловий,
Даже копоть к небу не дошла!

Так прошли века, года умчались
В темноту готических сплетений...
Только вдруг столетья раскачались
И в Реке Времён отрылись броды:
Засверкали стрельчатые своды
В закоулки загоняя тени!

Гул органный вместо бормотанья
Прямо в небо музыку несёт!
Лазерное синее сверканье –
Метр за метром очищает свод!

Он тысячелетьем нам обещан
Этот благородный белый камень,
От старинной копоти очищен,
От молитв и прочих бормотаний...
Нам теперь перекликаться с теми,
Кто увидел новыми и белыми
Канелюры стрельчатых сплетений,
А витражи – яркими и целыми.
Так смотри глазами тех, кто строил
До тебя тут лет за девятьсот:
Белое, прозрачное, сквозное
Поднимает праздничность под свод.

С тягою земною в вечном споре
Аркбутаны гнутся кружевно...
И вертеп рождественский в соборе
Тот же самый, что давным-давно:
В нём под сенью камышовой крыши –
Люлька, празднично накрытый стол...
Вол смеётся, в четверть уха слыша,
Как болтает с лошадью осёл.
За дощатой дверью ветер веет
И сгоняет снег со щёк земли...
Если звери говорить умеют –
Значит их из сказок привели!
Гул органный вместо бормотанья
Речи их до неба донесёт...

Праздничное синее сверканье –
Шаг за шагом очищает свод.

1 января 2012


IMG_6351



IMG_6359

Read more...Collapse )
18th-Feb-2017 07:40 pm(no subject)
Предыдущее

ПРО БЕЗРАБОТИЦУ, ПРО РАБОТУ – ВСЯКУЮ РАЗНУЮ НЕ ЛИТЕРАТУРНУЮ, ПРО ФРАНЦУЗСКОЕ ГРАЖДАНСТВО, ПРО ЭКСКУРСИИ, ПРО ПОЕЗДКУ В ВАШИНГТОН, ПРО АСПИРАНТУРУ, ПРО РЕБЯТ ИЗ АЛЖИРА, ПРО НАУЧНУЮ РУКОВОДИТЕЛЬНИЦУ, ПРО НАКОНЕЦ НАЙДЕННУЮ НИШУ…

В мае 92-го я потеряла работу. Бодро наступал уже забытый нынче кризис девяностых, когда впервые в обозримой истории, а в необозримой, собственно, не было слова «безработица», на улице оказались люди с образованием, казавшимся абсолютно надёжным, незыблемым – компьютерщики, менеджеры…

Наша фирма занималась компьютерным управлением производством – мы не столько писали новые, сколько поддерживали уже существующие программы – в клиентах наших состояли и цементный завод, и атомный реактор…

Каждый год мы получали приносящие немало денег заказы, в основном, по улучшению и мелким изменениям в работающих системах.

А тут кризис на дворе. И заказы не идут. Вроде, обещают завтра, – после дождичка в четверг, когда рак свистнет на горе, но вот не сегодня...

Несколько месяцев мы работали впрок, в надежде на то, что, как всегда, нам заплатят, – и фигвам.
Общее собрание. Вроде бы знали, что нет заказов, могли бы подготовиться, – и всё равно – вдруг. И поделать ничего нельзя. Зарплату нам платили по закону до сентября, но ходить на работу не надо было – нечего было там делать...

Сначала лето, вроде как немножко каникулы, ещё не очень страшно, ещё под наркозом, страх только изредка свербит, он отодвинут на осень, лежит, свернувшись колечком, посапывает. Потом осень, потянулись месяцы, не так-то их было много, а казались вечностью.

Тогда-то я не знала, что вытянула щасливый билет!

Жить без работы невыносимо – меня охватило какое-то состояние смеси стыда (очень было стыдно пособие по безработице получать) и зависти – ко всем, кто работает.

Как-то утром я стояла у окна, глядела на улицу и думала: вот, люди встают по будильнику и идут, хоть на самую дурацкую, но работу, а у меня и такой нет. И казалось мне, что любая, какая угодно работа, – это такая вот привилегия – есть работа – ты устроенный член общества, нету – и ты бесправный бедолага на обочине жизни.


Read more...Collapse )
9th-Dec-2016 03:20 pm(no subject)
Мы сидели с Патриком за ланчем в придворном-прикампусном «бобошном» ресторанчике – в бывшей мастерской, – большой фабричный зал с высоченным потолком, в углу лестница на второй этаж, абстрактные картинки на стенах, и готовят вполне славно – классично и одновременно с лёгким современным изыском. Имбирь в тыквенном супе отлично сочетается со сливками, к рыбе пюре из разноцветных овощей.

Болтали о том-о сём – о грядущих выборах, о стратегии на левых primaires...

И говорит мне Патрик: «а в юности, знаешь, я только за троцкистов голосовал. 68-ой год, то-сё... А когда закончил университет, уехал в Израиль в самый левый-прелевый кибуц. Работал там на фабрике, но сразу договорился, что буду одновременно учиться в аспирантуре. Потом защитился с отличием. Вообще всегда был лучшим учеником.»

С будущей женой он познакомился в университетской библиотеке. Она из Аргентины, но закончила философский факультет во Франции. Потом поехала в Израиль к родственникам, нашла там работу в библиотеке.

Поженились они, Патрик продолжал трудиться в кибуце, занимался математикой в отсутствующее время.

А когда жена его забеременела, подумал: «и что ж я делаю-то, ну, я мудак, это понятно, но ребёнок-то ни при чём»

И ушёл из кибуца. После чего они с женой вернулись во Францию.

Патрик быстренько сдал экзамен на учителя. И в качестве первой работы пошёл в среднюю школу, но не просто в школу, а скажем так, в школу, куда определяли детей 15-ти лет, по которым горько плачет тюрьма, но они до неё ещё не доросли. Опять же, ясное дело, – от тюрьмы один вред, а от школы бывает какая-никакая, но польза. Не то чтоб Патрик учил там детей математике, но он учил их как себя вести – скажем, что тележки магазинные не надо пиздить и катать по улицам под горку.

Ровно такой преподавательский опыт есть у Лионеля, но только Лионель трудился не за зарплату, а в благотворительной организации бесплатно.

Следующим номером Патрик в ускоренном темпе подготовил конкурс agrégation (после него, если прошёл, горя не знаешь, – попадаешь в старшие классы приличных лицеев, или в препа).

Он вообще-то наукой хотел заниматься, а не учительствовать, пусть и на младших курсах. Но в конце семидесятых плохо было с университетскими должностями (очень много людей набрали чуть раньше, пока он в кибуце трудился). В результате, в Тулузский университет его захотели взять, но узнав, что у него агрег, прямо объяснили, что возьмут другого, потому как с агрегом у Патрика с работой проблем не будет, а у того, кого в результате взяли, агрега не было, так что для него вроде как жизненная необходимость – получить доцентское место.

Собственно, Патрик не особо и обиделся, считая, что и в самом деле бывают ситуации, когда иначе никак. Кстати, у моей шефини была аспирантка из Алжира, когда в Алжире был ад в начале девяностых, и она получила доцентское место отчасти благодаря тому, что необходимо было ей что-то найти, чтоб ей не пришлось возвращаться в Алжир.

Так и стал Патрик преподавать в очень хорошей препа, откуда и пришёл к нам, когда его погнали на пенсию в 65 (в препа и в школе строго – после 65-ти никаких вариантов остаться)...

Кроме обучения наших оболтусов, он наконец на досуге занялся математикой, чего-то даже опубликовал просточисленное. И студенты наши на первом курсе делают проект, в котором компьютерной симуляцией проверяют один Патриковский результат (недоказанный пока).

А жена Патрика издаёт в электронном виде всякие философские книжки, и сама пишет короткие эссе, рассказики такие в полстранички, – оказывается, такого рода малюсенькие рассказики – распространённый в Аргентине жанр.

***

Тем временем Лионель, который нынче в Канаде на конференции, написал мне: «я тут в докладе одну штуку услышал, она меня на мысль навела, и мы с Антуаном теперь спешно статью пишем.»

***

Как же всё-таки прекрасно, что на свете столько полоумных – хороших и разных!
1.
Странно как – никогда я не боялась пустого листа. Иногда отлынивала, ленилась, хотя лень – не совсем верное тут слово – скорей какой-то внутренний зуд – то ли да, то ли вовсе нет – любит-не любит – плюнет-поцелует-к сердцу прижмёт-к чёрту пошлёт. То ли дождик, то ли снег, то ли выйдет, то ли нет.

А тут гляжу на экране на белую страницу, ёжусь и не знаю, с чего и как начать. Да и красные светофоры со всех сторон подмигивают. Альбир здраво, впрочем, говорит: «разве ж ты не ходила на красный?!».

А может, напугала меня Марья Синявская – то, что она сказала, срифмовалось с моим – «как же скучно писать биографию – родился, женился...».

Я спросила у неё, как поживают «Абрам да Марья», а она в ответ – «разонравилось мне то, что я пишу, скучно...»
Конечно, неправда это, и марьина книжка вовсе не скучная, но в чём она права – биографию описывать нудно, а интересно – отдельные клочья – малосвязные и очень любимые.

Итак, начать. А потом прицепятся клочки по закоулочкам из «позже», из «раньше». Первый васькин стих, написаный в четыре года : «Где начало, где конец, ты не разберёшь, подлец.» Подлеца рифма привела.

Можно так : «когда я жил в Лондоне». По васькиным словам так начинался роман о пиратах девятилетнего Егора Синявского.

Когда я жила в Париже?
Read more...Collapse )
(продолжение следует)
Во Франции я очень сильно через всю изменчивость времён чувствую неизменный костяк – в пейзаже, где так сильно и остро ощущается давнее врастание человека в эти места, сращение его с пейзажем, – крепости, растущие из скал, крошащиеся от времени камни, тонущие в лесах, торчащие из полей, грудью выходящие к морю. Огромные соборы в крошечных деревнях – невольно вспомнишь, что Франция была любимой дочерью католической церкви.

Вот деревня Molières – как раз пример. К Мольеру никакого отношения она не имеет.

Это, говорят, самая маленькая бастида, и вообще бастида – городок по типовому проекту 13 века – не вполне законченная. Заложил её в 1284 году сенешаль английского короля. Построил крепость.

На главной площади готическая церковь, как водится, несоразмерная величине деревне. И дома, дома жёлтого песчаника.

Жителей – я в Википедии посмотрела – около трёхсот человек. Однако есть школа, как раз когда мы машину поставили, была, видимо, большая перемена – малышня носилась по двору, – как птички щебетали – когда попадаешь во двор начальной школы в перемену всегда, если закрыть глаза, ощущение, что попал в просвистанный птицами лес. Да и к нам в открытое окно летом щебетанье с посвистом доносится – под окнами двор, там на велосипедах носятся, в мяч играют.

Небось, в эту школу в Molières привозят детей из соседних хуторов.

А вокруг – леса, луга, ореховые сады...

Когда-то я там уже была – когда мы с Васькой и с Катей выбрались на недельку в Дордонь в 2006-ом в конце февраля. В ту неделю было холодно. Несколько раз шёл снег – тогда это было в диковинку, это последние годы, увы мне, увы, почти каждую зиму идёт снег... А тогда мы вместе со всеми удивлялись – какой-такой снег в конце февраля в Дордони, – зачем, с чего? Я очень много снимала, как раз закончился первый год моего фотографированья, и один раз я промочила аппарат под мокрым снегом, – он с полчаса не хотел включаться...

Мы тогда много ездили по деревням и городкам, про которые я где-нибудь что-нибудь прочла – по большей части в книжечке с описаниями пеших маршрутов. Там часто – «а вот ещё по дороге будет деревня Имярек – в ней церковь 11-го века» – очень типичная фраза для моих любимых книжечек.

И в Molières мы заехали, наверно, из-за упоминания о нём (о ней?) в описаии того самого маршрута, по которому в этот раз мы прошли.

Ходишь по собственным следам, иногда на асфальте даже рисуют следы – особенно в городах, с кем-то связаных, – иди по следам, – пройдёшь вслед за Ван-Гогом...

Стираются следы? Скрываются под чужими? Смотришь на камни и думаешь – а что на них всё-таки написано? В деревне наслежено меньше, чем в городе, – но конечно, с 13 века и там, и там...

Вот эту вот протяжённость жизни камней по сравнению с нашей – не постичь...

Дотронуться до стены – эй, помнишь? Мистическая наука история...


На этой площади школа

 photo IMG_3051izm.jpg


Просто улица

 photo IMG_3053izm.jpg

Read more...Collapse )
Самое любопытное, пожалуй, – твёрдое впечатление, что ребята, которых хочется взять, хороши во всём – и программировать любят, и имеют какие-то представления о том, чем хотят в жизни заниматься – ну, 100 раз всё может измениться, но есть какие-то идеи. И чего-то помимо учёбы делают с кайфом – кто с детьми в походы ходит, кто в оркестре играет, или в театре, - короче, живут заполненной жизнью.

Ну, а плохие –ощущение, что вот они – будущее пополнение армии безработных – ни рыба, ни мясо – никаких интересов – мямлят, что любят то же, что и все в их возрасте – в кино ходить, с приятелями пиздеть. Вот как услышу – такие же интересы, как у всех в моём возрасте, так пропадает всякое желание такого брать... И обычно нежелание моё подтверждается чуть теплящимися отметками, причём, по всем предметам, не то, чтобы где-то хорошо, а где-то плохо.

Ну, а те, кого хочется сразу хватать и тянуть к нам – очень разные.

В  улове недельной давности есть очень занятные ребята. Старейшина – двадцатитрёхлетний мальчик, который после лицея в Грассе перебрался в Париж и получил BTS в audio-visuel . «Шишков, прости, не знаю, как перевести.» В ответ на наше удивление – человек из лицея вышел с превосходными отметками – на фиг ему BTS – по сути профессиональное образование – он сказал, что с четырёх лет занимается музыкой, играл на виолончели, а сейчас на трубе, и хотелось быть поближе к музыке. Таких BTS во Франции всего штук десять. Закончил, пошёл в licence pro – тоже по сути профессиональное образование – как бы считается высшим, но именно профессионального типа. Нашёл работу. Хорошую. Сразу же попал на должность cadres – опять же, как перевести? Cadres – теоретически люди,  который по должности обязаны принимать решения определённого уровня самостоятельности. Как правило, люди с высшим образованием, или находящиеся на должностях, теоретически требующих высшего образования. Сейчас подал на увольнение (cadres обязаны за три месяца предупреждать об уходе), потому как решил учиться дальше, осознав, что со своим уровнем образования фактически достиг потолка. Аккуратный мальчик – откладывал из зарплаты, чтоб продержаться 3 года без работы.

Ещё с огромным удовольствием пообщалась с развесёлым молодым человеком, который ухитрился на третьем курсе бросить медицинскую школу. В принципе, я была уверена, что такого не бывает – после жуткого конкурса, успешно поступив, где-то в середине списка прошедших,  –  взять и отказаться от результатов титанических усилий. Он сказал, что лекции ему очень нравятся, что в медицинский пошёл, потому как папа с мамой оба врачи. Но когда он попал всерьёз на практику в больницу, понял, что нет – не хочет... И ушёл. Говорит, что по статистике бросает один человек в год. Пошёл в университет на физику, но увидев, что физика – это математика, решил, что так он тоже не хочет – отметки опять же у него хорошие – просто он под физикой что-то другое разумел – более непосредственно связанное с окружающим миром.  Решил заняться информатикой, программировать по дороге научился неплохо, – ему нравится, что с компом можно разговаривать, и он тебе отвечает...

Приятный мальчик. Альпинизмом занимается, школьников в походы водит...

Я с ним болтала вместе с Катрин – куратором первого курса. И она у него спросила, как он сам оценивает разницу между собой сейчас и собой 4 года назад, когда только школу закончил.

Мальчик произнёс вот такую фразу, уж не знаю, заготовленную ли заранее:

A la sortie de bac je pensais que le monde m’appartenait, maintenant je pense que je peux participer à sa construction, mais il faut bosser. Сразу после бака я думал, что мир мне принадлежит, а сейчас думаю, что могу поучаствовать в его создании, но для этого работать нужно.

Следующий посетитель – судя по длиннющей фамилии и виду – индийского происхождения. После школы сразу поступил в DUT в систему alternance: 3 дня в неделю работает, два учится. Я думала, что эта система начинается только со второго курса, а вот же появились DUT, которые сразу берут в программу alternance. Если человека в эту систему принимают, то ему  обязаны помочь с нахождением работы, при каждом alternance специальная организация занимается трудоустройством этих ребят. Но этот мальчик нашёл работу сам, без помощи. Его взяли в информационный центр кардиологической клиники. Кстати, в Сен-Дени, то есть в одном из как раз неблагополучных пригородов. Закончив DUT, он поступил в специальное prépa, предназначенное для людей, вышедших из DUT или BTS – с тем, чтоб заштопать дырки в математике. Мог бы и сразу без всякого prépa к нам придти, мы бы взяли без вопросов...

А потом пришёл мальчик, которого мы не возьмём. Вот из тех, кому ничего не интересно. Ну, учится в DUT – погано – ну, пиздит с приятелями, ну, в кино ходит. И со вздохом объясняет, что мотивации у него нет – вот ежели ему что нравится, дык – горы свернёт. И у подобных ребят любимое слово – мотивация – дескать – вы нас мотивируйте, уж тут-то мы покажем – уууу.

Где-то, небось, в лицее прохлопываем ушами – вот эти вот ни рыба-ни мясо, реально не пригодные ни к какой осмысленной деятельности, без интересов и без воли – они ж такими из школы выходят, и чего с ними делать, ну, совсем непонятно...

Сегодня утром я разговаривала с четырьмя ребятами, поступающими к нам в систему alternance. Всего 30 мест у нас, и конкурс в alternance у нас немаленький. Все четверо заканчивают DUT – трое уже в alternance. Ребятам по 20 лет – и они совершенно взрослые, чего часто не скажешь о тех, кто в обычной системе учится. Но это, в общем, естественно. Провинциалы – с 18 лет живут в Париже самостоятельно. И опять – кроме учёбы и работы – у всех какие-то занятия – один на гитаре играет и книжки читает, и с отстающими в лицее занимается, другой японский язык 5 лет подряд учит, утверждает, что интересуется японским средневековьем – ну, наверно когда-то из детских мультиков интерес к Японии вылез...

А четвёртому мы честно сказали, что пройти в alternance у него шансов нет, пусть уж учится 5 дней в неделю. Мальчик в высоту еле поместился в двери – больше двух метров в нём определённо.  Ну, он и играет в баскетбол за районную команду. Такой представительный чёрный мальчик, папа у него техник по телекоммуникациям,  и он утверждает, что ещё с детства знал, что как и папа будет заниматься сетями.

Так что, страда у нас – можно сказать – посевная...
2nd-Oct-2011 11:00 pm - Marcel Pagnol. Souvenirs d'enfance
Я наконец добралась до книжек, которые французы знают давным-давно, а если и не читали, так фильмы видели – воспоминания Марселя Паньоля о детстве. На самом деле, это одна сквозная книга из четырёх частей.

Первые три части вышли при его жизни, а последнюю посмертно извлекли из бумаг, где лет 10 она валялась без движения, почти готовая, потому что Паньоль отвлёкся на что-то совсем другое.

Общее название всех книг – совсем простое – воспоминания о детстве – без претензий. А у каждой из четырёх книг ещё и собственное заглавие – необязательное – у первых двух по какой-то одной из вошедших в них историй. У последних – по касательной – название – характеристика возраста.

Появились эти книжки, вроде бы, почти случайно. А между тем, похоже, что с общей точки зрения – это лучшее, что Марсель Паньоль написал.

Всё началось с истории, по которой названа вторая книжка – Le château de ma mère. Паньоль однажды рассказал её за ужином приятельнице, которая издавала первый во Франции женский журнал, и ей захотелось заполучить понравившуюся историю в рождественский номер. Паньоль легко пообещал написать рассказ и благополучно об этом забыл. И тут вдруг незадолго до Рождества приходит к нему посыльный из журнала. Паньоль, не долго думая, заявил, что рассказ почти закончен, и дескать «завтра пришлю». Но посыльный был не так-то прост – он горестно к нему воззвал со словами, что его выгонят с работы, если он явится без рукописи, и что уж лучше он подождёт в саду, или в гостиной, пока Паньоль «допишет несколько слов». В общем, посыльный просидел у него целый день и ушёл с рассказом.

После этого Паньоль разохотился и написал первые две книжки.

Мне они показались совсем родными. Мальчик, родившийся в 1895 году в Провансе, оказался совершенно «своим», несмотря на какие-то неприемлемые для меня свойства тогдашней эпохи – скажем, на страсть к охоте. Но эта ненавистная мне охота, – в контексте начала двадцатого века и добычи еды на ужин – не вызвала отторжения.

Скорей всего, дело в активнейшем приятии его детского отношения к жизни, столь во многом сходного с моим, и охота в нём тогдашнем – в некотором смысле невинна – для еды, до понимания жизни и смерти. Кстати, подрастая, мальчик постепенно теряет к ней интерес.

Первая книжка – «La gloire de mon père» начинается с истории семьи. Дед-каменотёс, с трудом умевший расписываться, дал образование всем детям – и девочкам, и мальчикам. Старшая сестра отца – старая дева и директриса женской школы. Отец – учитель начальных классов, вышедший из Эколь Нормаль.
Тогдашние «нормальные школы» были разбросаны по всей Франции и готовили учителей. В них по большей части учились местные ребята из необразованных семей, – первое поколение интеллигентов. Они выносили оттуда уважение к «республиканским» ценностям, отвращение к религии, не такую маленькую (вширь) общую культуру, социалистические идеи, абсолютную честность и оптимизм.

Лучший ученик из того же выпуска, что отец Паньоля, всю жизнь проработал в Марселе, в одном из ужасающих бандитских кварталов того времени, и Паньоль старший как-то сказал этому своему приятелю, что будучи блестящим учеником, он мог бы сделать отличную карьеру, на что приятель ответил, что он жизнь свою считает удавшейся, у его предшественника 20 учеников закончили на гильотине, а у него всего трое.

А как интересно читать про то, как дед-каменотёс раз в год возил всю семью к Pont du Gard, и целый день просиживал на траве, в восхищении глядя на это древнеримское сооружение.

После чтения Паньоля становится куда ясней, почему знакомые мне пожилые люди без всякого образования умеют выражать мысли и рассказывать истории так, как не снилось моим студентам, – они учились у тех самых учителей начальной школы, которые были в деревнях самыми авторитетными людьми. Недаром мальчишки, открывшие случайно пещеру Ласко, побежали именно к учителю. В общем, учились до эпохи всеобщего среднего, до эпохи, когда во главу угла обучения начало ставиться удовольствие, а удовольствие как-то незаметно смешалось с пассивным развлечением...

Восьмилетний мальчик Марсель ждёт каникул так, как ждала их я. Детство – сплошное ожидание каникул. Нет, идёт городская жизнь с радостями, с дружбами, с очень любимыми мамой-папой, но где-то там сияет будущее лето – домик в провансальских холмах, или комната с верандой в Усть-Нарве.

Паньоли снимают домик, который зовут виллой, круглогодично, живут они там только в каникулы, потому что туда тяжело добираться – от марсельского пригородного трамвайного кольца нужно идти пешком с десяток километров – и последняя часть пути – крутая дорожка, идущая вверх в холмы. Идти приходится со скарбом – в семействе нет денег на то, чтоб кухонную утварь иметь в двух экземплярах, поэтому надо тащить с собой вилки-ножки, кастрюли-сковородки.

В первых двух книжках в центре – пейзаж, лесистые холмы, горячий травяной запах, белые скалы, море слепит где-то далеко внизу. Воздух, пропитанный цикадами, дрожит. И упоение маленького мальчика – погружённого в лето. Я не знаю, так ли бы я читала эти книжки, если б не знала Прованса, если б не разделяла любви к этим холмам...

Когда читаешь детские воспоминания столетней давности, естественно, сравниваешь, – и со своим детством, и с тем, как сейчас.

В пользу сегодняшнего – куда большее у современных детей уважение к любой жизни – нынешний ребёнок не станет поджигать муравейник, чтоб изучить поведение муравьёв.

В остальном же – мне кажется, что описанная в этих книжках жизнь ребёнка увлекательней сегодняшней. И дети куда самостоятельней. Мальчик Марсель с братом читают запоем – сначала Фенимора Купера – и учатся индейским премудростям – бесшумно двигаться, находить в лесу дорогу. Сочиняют индейские песни. Потом Жюля Верна, сто раз перечитывая «Таинственный остров». А ещё есть «Робинзон Крузо» – в общем, читают книги, которые воспринимаются, как руководство к действию.

Любящие родители дают детям куда большую, чем сейчас свободу. Точней, не бОльшую, – другую.

Девятилетний Марсель встаёт ни свет ни заря, чтоб тайком отправиться в холмы за папой и дядей, которые уходят на охоту, а его обманом не берут (очень рано и очень тихо встают). Он оставляет маме записку о том, что на охоту его взяли, и отправляется вслед за охотниками. Идёт бесшумным индейским шагом. Потом теряет охотников из виду, пытаясь пройти поверху над ними по гребню холма. Заблудился, сориентировался по солнцу, понял, что поскольку он не знает, где дом, солнце ему помочь не может, очень испугался, потом услышал выстрел, вышел к своим. Никто его не ругал – ни папа с дядей, ни мама. Наоборот, он доказал, что может целый день ходить по холмам, значит, его можно с собой брать.

Потом Марсель знакомится с деревенским мальчишкой-ровесником, они начинают дружить, и двое ребят целыми днями носятся по лесам без взрослых. Попадают в жуткую грозу, укрываются в гроте, убегают оттуда в ужасе, потому что там живёт огромный филин, и они боятся, что он выклюет им глаза. Возвращаются домой, куда уже к тому времени пришли вымокшие до нитки охотники – мальчишкам все страшно радуются, с восхищением слушают их истории, – и на следующий день они опять уходят в холмы под дождём. Папа говорит маме, что ребята не сахарные, пусть только плащи возьмут.

Марсель, чтоб поразить деревенского друга, выучивает таблицу умножения – с запасом, аж до 13.

Читая Паньоля, я осознала, что на самом деле, 9-тилетний ребёнок того времени был, пожалуй, грамотней современного. Конечно, современный умеет пользоваться приборами...

В последнюю ночь перед возвращением с дачи Марсель, оставив записку, убегает из дома, – он не хочет в город, он останется жить в холмах Они с деревенским другом в полной тьме отправляются в грот, где Марсель намеревается устроиться, но страшно, – вспоминается филин, который может глаза выклевать. И Марсель возвращается домой. Из дальнейшего поведения отца становится понятно, что об «убёге» тот знал, но ничего не сказал... Дал ему возможность сбегать ночью в лес и вернуться. Только наутро объяснил приятелю Марселя, что в школе тому предстоит многому научиться, например, как грамотно писать некоторые слова – и приводит в пример именно те слова, в которых Марсель сделал ошибку в записке.

Свобода у маленького Марселя огромная, но до тех пор, пока не доходит дело до учёбы. И в последнюю часть каникул его можно на полдня усадить дома заниматься, и сколько он внутренне ни ворчи, он не может не послушаться...

Тут возникает совсем уже другая, много раз обсосанная тема – наш безопасный мир, в котором инфантильны старшеклассники и первокурсники, инфантильны, несмотря на то, что летом работают, рано начинают жить вроде бы самостоятельно.

И всё равно этот девятилетний мальчик кажется мне взрослей многих моих студентов – его отношения с миром независимей, увлекательней.

Я очень хорошо понимаю желание подстелить соломку, – она, эта соломка, ведь прежде всего нужна близким. И гораздо проще ребёнка лишний раз куда-нибудь отвести, чем пустить его в свободное плаванье. Кстати, это касается далеко не только детей.

Желание, чтоб учёба всегда доставляла удовольствие, вроде бы, тоже вполне законно – только в результате в огромном числе случаев выходит путь наименьшего сопротивления, – наверно, элемент заставления, может быть, насилия, на каких-то стадиях обучения почти всем необходим. Знания заменяются пользовательским умением, а прогулки по холмам компьютерными играми.

Что ж мир двадцатого века мне родней мира двадцать первого...

И удивительно приятно из шестидесятых годов, из сосен Карельского перешейка, от мелкого серенького Финского залива, куда я в 11 лет ходила купаться с младшими – с Машкой и двоюродной Танькой, и бабушке не приходило в голову нас не пустить одних, – глядеть в провансальские холмы начала века, который мне так трудно называть прошлым.
8. Клочья памяти. Америка. Первый день. Июнь 1979.

Медленно ползло первое американское лето. Неподвижный пригород, липнущая мокрой простынёй жара. Из ледяного супермаркета – на белесую пустую банную улицу.

Мы сдуру послушались совета знакомых и не купили долларов за 50 какую-нибудь ещё вполне подвижную, не развалившуюся, груду металлолома. До магазина было два шага, и мы таскали оттуда, прижимая к груди, большие бумажные мешки с провизией.

Была б машина, ездили б на океан, бестранспортные – ходили гулять по главной улице в кампусе – Thayer street, а ещё на кладбище – Blackswan cemetery, – оно служило парком – травка, аккуратные в линеечку могилки, американские флажки, и над входом транспарант – welcome.

На Thayer street я впервые увидела потрясшего моё воображение бобтэйла – не было в России таких собак – огромный мохнатый, глаз не видно – лежал на коврике у входа в какой-то магазинчик.

Через пару дней после приезда я спросила у нашего знакомого, благодаря которому мы оказались в Провиденсе, а где же тут город. Он никак не мог взять в толк, о чём я – давно привык к бесконечному пригороду, в котором жил. Потом сообразил – «а, downtown, только кто ж туда гулять ходит?» Пожал плечами и повёл нас.

В Провиденсе downtown и в самом деле внизу. А кампус выше. Так что город мы увидели сначала сверху. За неделю до того мы глядели сверху на Флоренцию... И при взгляде на обычный, ничем не выдающийся из тысяч других, американский downtown во мне зашевелилось острейшее ощущение чужого – кожей – чужого. Узкие траншеи улиц между лишёнными выражения домами. «По вечерам – сказал Марик – там лучше не гулять».

Посещения супермаркета были ещё одним развлечением. Насколько я помню, выдавали нам 40 долларов в неделю – на еду, потому что квартиру нам оплачивали. Очень интересно было рассматривать коробочки и бутылки – «мексиканский обед», гавайский пунш. Пару раз, несмотря на дороговизну, мы что-то такое купили – пунш я помню – сладкий, химический. Хлеб был белый и ватный. И помидоры из холодильника бесвкусные.

По субботам мы покупали эклеры – зачем мы это делали, объяснить трудно, – супермаркетовские пирожные, совершенно пластмассовые. Но покупка эклеров – это было для нас явно знаковое, а не гастрономическое действо. Завершение недели.

Read more...Collapse )
This page was loaded Nov 15th 2019, 9:59 am GMT.