Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

У Ишмаэля

(no subject)

Шли мы с Таней вокруг пруда, на солнце в облачных дырках глядели – иногда сквозь ветки, а иногда сквозь воду. Потом стало очень медленно смеркаться.

Думала я почему-то о двух никак не связанных вещах – перескакивая с одной на другую… О «новой этике» и об отпечатанных на сетчатке картинках и их символическом значении – личном и общем. Где имение и где вода? Почему Фома с Ерёмой? А хрен знает…

Про новую этику знаю, почему думала, – пост вчера у Любы Гуровой прочитала.

Запишу – не для споров – смысла в них обычно нет – будто разговариваешь со своей льдины с человеком на другой, и льдины всё дальше разъезжаются, и уже и не слышно друг друга, одно эхо, да слабый взмах руки.

Вот жило человечество много веков, по-разному, – с грязью, с кровью, с альтруизмом, с подвигами, с экстазом, с литературой, с искусством… Со всем на свете.

И постепенно вырабатывалась гуманистическая этика – с человеком – очень разным человеком, со всей его грязью, кровью, потрохами, дурными мыслями, альтруизмом, любовью – с человеком Петей, Васей, Машей – в центре. С таким как есть человеком, с тем, что «мы все вышли из Шинели», с ужасной жалостью к человеку, с «над вымыслом слезами обольюсь»… С совершенно немыслимым грехом доносительства, когда Фёдор Михалыч высказывал сомнения в том, что зная о готовящемся теракте, он бы смог донести…

И тут большевики – буржуазный гуманизм они заклеймили, мораль стала классовой, интерес к отдельному человеку угас, интерес стал групповой, классовый, а классы – хорошие, похуже и вовсе плохие… Доносить стало хорошо и правильно.

Прошло некоторое время…

И тут – новая этика. Доносить – отлично. Интересны не Петя, Вася. Маша с их грязью, кровью, любовью и ненавистью, а группы, к которым они принадлежат – по расе, по сексуальной ориентации, ещё, наверно, по какому-нибудь кочану, или кочерыжке… Есть жертвы, а есть обидчики. Жертвы правы всегда и во всём, и жертвой можно самого себя назначить. А кто не согласен – тот занимается victimblaming.

И большевики, и новые моралисты борются с совершенно реальной несправедливостью. Большевики в начале двадцатого века боролись с огромной несправедливостью – общество было закрытым, социальный лифт работал из рук вон плохо, и главное, как ценность вовсе не декларировался. Вырваться из своей по рождению социальной среды было фантастически трудно. В современном мире в разы проще…

В гуманистической идеологии человек в идеале прежде всего отвечает за себя сам, и за других, с ним связанных, и вину ищет прежде всего свою. Типичный вопрос человека гуманистической этики: где, что я сделал не так? Просыпаться ночью от чувства вины – нормальное дело. Искать, не где перед тобой виноваты, а где ты виноват.

В новой этике – ищи обидчика – конкретного, или общество.

В гуманистической этике – слишком серьёзное к себе отношение – грех. В новой – её основа.

В гуманистической этике детям рассказывают о чужих страданиях, и сочувствие вырабатывается через боль, через реальное со-чувствие.

В новой – от боли надо ограждать…

Ладно, я завожусь и морализирую – не статью ж пишу, и не на спор нарываюсь, упаси боже, только не на спор – «бессмысленный и беспощадный»…

В стране, образовавшейся в результате победы большевизма, я жила первые 25 лет жизни. До победы новой этики я не доживу, она ещё не завтра.

И я известный оптимист – и на новую этику найдётся проруха – придёт следующее поколение, и возможно, протянет руку нам, и мы в могилах посмеёмся-похрюкаем от удовольствия.

Большевики загубили уйму народа. Новые моралисты не убили никого, и жизнь испортили всего лишь считанным людям. И при этом у меня шевелится сочувствие к большевизму, и никакого к новой этике. Наверно, потому, что большевики боль знали, что за свои идеи готовы они были платить – правда, увы, жизнями не только своими, но и своими тоже. Их схематический человек в схематическом мире хотел сломать человека реального – как Бармалей из Айболита 66 – «я вас всех счастливыми сделаю». В новой этике схематический представитель схематической группы не о счастье печётся, а о вполне буржуазном благополучии…

***
Да, просто для уточнения – по не-сегодняшним представлениям я левых взглядов – в собственно, главном для меня смысле – всех надо лечить и учить, всем, рождённым в плохой социальной среде, необходимо всячески помогать из неё выдраться. Я безусловно за фору при поступлении – не по цвету кожи, не по полу, не по сексуальной ориентации, а для способных выходцев из плохих школ плохих районов.

По тесту «кем бы ты был в 17-ом году» вышла меньшевиком-пораженцем.

***
А написала я это, потому что всё ж неправильно ходить на цыпочках, чтоб никого не обидеть, в своём собственном пространстве. Я почти всегда долго сдерживаюсь, а потом оно всё ж прорывается…

(no subject)

Наша Сандра, – человек, благодаря которому мы с Васькой не оказались выметены как сор вместе с кучей мусора, которая нас бы погребла, наша Сандра на которую я полагаюсь полностью – когда я каждый день убегала на работу, она приходила ежедневно гулять с Таней; пока мы с Бегемотом были в Провансе, она проверяла почту и у меня, и у него. А ещё и окна помыла – очень было здорово увидеть, приехав, как они блестят!

Так вот Сандра вчера мне рассказала, как они с подружками, – чудесными людьми, которые моют-убирают-ухаживают за стариками-возятся с детьми – соревновались: у кого из них самая старая старушка на попечении. Ну, за 90 есть, конечно, у всех. Но выиграла Сандра – она каждый день заходит к 104-х летней! Она даже фотокопию её carte d’identité подружкам послала, чтоб никто не сомневался в её очевидной победе.

Сандра мне её фотографии показала – на них отлично видно, что эта 104-х летняя женщина полностью в уме. Глаза блестят. Совершенно живая. Да и подумаешь, глядя, – ну да, наверно, много ей лет, под девяносто…

Она живёт в собственном доме неподалёку – в домике с садиком. Детей у неё не было, а муж был – её ровесник – он умер в 90, ровно 14 лет назад.

Первую часть жизни – до шестидесяти с чем-то – она работала. Начала она в 15 лет! Работала во France Telecom – электропроводкой занималась. Всю жизнь там проработала и на пенсию ушла менеджером довольно высокого ранга. На пенсии они с мужем стали путешествовать, и она рассказывает Сандре о дальних странах. А ещё любит повторять, что родилась в первую мировую войну. И про вторую рассказывает. Например, про то, как они питались овощами, потому что ничего другого не было. Неделю репкой, потом неделю морковкой.

«Что – говорит – ковид – была же чума!»

Кроме Сандры заходят к ней соседи, и если она начинает капризничать – ну, не хочет есть, например, – грозят ей старческим домом. Дескать, будешь себя плохо вести, нас выгонять станешь, и мы не будем приходить, так заберут тебя в старческий дом. Тут она сразу прекращает капризы, потому что это полный для неё ужас – что она будет не у себя, не сама себе голова. Ещё из социальной службы женщина пару раз в неделю заходит.

Она передвигается по дому с ходунком, но немножко может и с палкой пройти. Сама готовит еду, моет посуду, застилает кровать – дисциплина – как же не застилать.

Позавчера она упала, и Сандре пришлось вызвать пожарных, самой было не справиться – ну, поднять-то подняла, но ногу она как-то повредила, и вообще страшно. Когда немолодая дама услышала, что Сандра позовёт пожарных, она стала скандалить – «если попробуют забрать в больницу, объявлю голодовку.»

Приехали пожарные, ногу обработали, даму осмотрели и успокоили – «ну, зачем вас в больницу, мы и не собираемся, вы совершенно в добром здравии», а тётенька-пожарная сказала – «ещё здоровей меня будете!»

Вчера с регулярным визитом заходил доктор, Сандра после него была, и её подопечная очень гордо сказала ей, что доктор нашёл, что она совершенно здорова.

До этой дамы у Сандры была на попечении женщина 103-х лет. Тоже в полном уме, но физически в худшей форме – ей надо было помогать одеваться. Умерла она во сне.

- Вот бы и этой женщине во сне умереть…

Как говорил папа по поводу нашей 95-ти летней подруги Наты – завидовать таким – это как Брумелю завидовать, что он умеет так прыгать…

Небось, Ната, если б с ней не случился рак, так бы прожила до ста с чем-то… Ната, которая за пару месяцев до смерти, когда уже еле дышала, и двигаться почти не могла, обеспечила своему клубу победу в шахматном турнире. По лестнице её подняли на второй этаж, – она села и выиграла несколько партий.

(no subject)

На ёлку глядишь – мигают разноцветные глаза, позванивают прозрачные шарики … Окно приоткрыть, носом в ветки ткнуться… И светится в полутьме стеклянная игрушка, где снег идёт, когда её встряхнёшь – на черепичные крыши, на снежную бабу с морковным носом – да хоть на дворника с метлой. И шнырк туда, под падающий снег. И прокручивается плёнка назад – быстрей, быстрей. Станция Вылезайка: поехали, дубль!

Застыла ёлка, смотрит не мигая.

А на пруду растут деревья вниз головой, в утонувшее небо. И бакланы сушат крылья, и у нахохленной пёстрой цапли топорщатся на ветру перья. Мы с Таней разбудили её, и она взмахнула, взлетая, огромными крыльями, и мы услышали их шелест.

(no subject)

Про этот год в моей жизни.

Я никаких итогов года никогда не подвожу – совсем не мой жанр. Но этот год так был странен, что хочется как-то сформулировать, что же для меня лично в нём случилось. Очень он был ёмкий.

Ваське в этом году исполнилось бы девяносто. До девяноста он мне обещал дожить. И для меня это отнюдь не пустые слова – представить себе мой мир без него, я не могла никаким образом. ¬И вот оказалось, что воля к жизни может преодолеть не всё…

А в моём мире Васька дышит рядом, разговаривает, слушает, иногда мелькает в толпе – но не дотронешься никак…

***
2019-ый закончился обычными развесёлыми зимними каникулами – огромной пахнущей изо всех сил ёлкой, ленивыми праздниками, солнцем в нашем лесу. Люди – из России, из Украины, из Америки – любимые люди, члены моей большой семьи… Кто-то приехал как раз в каникулы, в конце 2019-го, а Машка, как всегда, с конца октября до начала декабря… Ничто не предвещало, хоть за столом Бегемот, вечно предрекающий страшное, и говорил с некоторым беспокойством и любопытством про очередную новую болезнь в Китае…

***
А дальше – хочется разделить на две колонки – туда-сюда, на одну чашку весов, и на другую…

С чего начать? Наверно, радостное – на десерт… Когда старый Тимоти Форсайт начал съедать свой десерт до обеда, две старые служанки, которые за ним ухаживали и изо всех сил его любили, поняли, что он сдаёт, что даже Форсайты не живут вечно…

***
Итак… В январе очень близкий мне человек заболел бактериальным воспалением лёгких. Всё как при ковиде – включая ИВЛ на почти три недели… Он вышел из больницы в марте, как раз когда все страны друг за другом схлопывались… Вернуться в Одессу он уже не мог – и карантин мы карантинили втроём – с ним и с Бегемотом. И совсем неплохо прокарантинили! Залезаю тут в десертную часть – мы продвинулись в редактировании ещё одной моей будущей книжки, мы посмотрели по первому разу и пересмотрели уйму фильмов, и хоть мы и орали друг на друга (как всегда!), мы жили весело и дружно, кляня только отсутствие сада, или хоть балкона. Но лес в пяти минутах распускался – такой яркой весной, переходящей в юное раннее лето… Вот не всегда удаётся разделить, что на какую чашку…

***
Осенью в Москве умерла от ковида очень обаятельная женщина, нежная и с людьми, и со зверями. Когда приезжала в Париж, она всегда хотела всех нас как-нибудь порадовать, – хоть чудесными варениками с вишнями, хоть тем, что безруким мне и собственной дочке штаны подшивала. Бродила по городу с Васькиным путеводителем… Когда в первый раз она жила у нас, мы уехали на каникулы, кажется, в Португалию. Она гуляла с Таней по лесу и не выгоняла Гришу ночью из спальни, хоть та её как-то раз бессовестно укусила за ногу, – не выгоняла, потому что Гриша у себя дома. По тактичности. Я почувствовала себя с ней легко и очень уютно в первый же день знакомства. Весёлая. Счастливая. Внучка у неё родилась. Жить собиралась, планы строила. И умерла от ковида одновременно с мужем.

***
Закрыты с марта для неевропейцев границы – и люди, с которыми я привычно вижусь два-три раза в год, люди, которые отчёркивают листы календаря, делят год на отрезки – их приезды неотъемлемая сезонная часть течения жизни, – когда приедут? Мы утешаем друг друга – ну, уж в мае-то летадлы залетают! – но ведь – как говорит застрявший в Техасе Димка К. – хуй знает, и чей-то чужой и дальний…

А ещё люди, которые бывают в Париже не так календарно, не сезонно, но тоже в катящейся жизни приезжают к нам раз в год- в два!
….

А вторая чашка…

***
Перед самым карантином родилась жизнерадостная весёлая девочка, которой очень повезло – её мама с папой оба почти всё время дома. Всякий тут щастливым будет! Я её пока что только видела, и в основном на фотках, а вот чтоб потереться носом ждём прививок...

***
Наш директор, менеджер, а ни секунды не препод, с огромным недоверием относился к идее работы из дома. Ну, во-первых, где справедливость – преподам всё – работать дома, когда лекций нет, а, скажем, административным людям, – им ничего, – работай на работе – и директору это определённо не нравилось. И так у преподов есть поблажки – 3 недели в год можно на работу не ходить, а хоть по конфам ездить, хоть дома запереться и думу думать – это по коллективному договору... Неча преподам нос задирать!

И вот во время весеннего карантина он вдруг убедился, что школа функционирует на дистанционке, как швейцарские часы, – у нас не было отменено ни одного занятия! Ну, наверно, ещё и потому всё прошло так гладко, что первые занятия в сети мы испробовали во время бесконечной осенней транспортной забастовки…

Директор мог бы ещё и заметить, что раздувать административные штаты не нужно, что преподы и с организацией отлично справляются, но, конечно же, этого увидеть он не захотел… Ну, и в конце концов, пусть платит зарплаты многочисленным малонужным людям – надо ж, чтоб они где-то работали. Лишь бы только не мешали дело делать…

Короче говоря, в результате ковида директор наш подписал с профсоюзом договор на право всех сотрудников, которые технически это могут, два раза в неделю работать из дому – вне эпидемий, землетрясений, торнадо, саблезубых тигров и прочих напастей.

Сейчас мне кажется, что два дня – это мало, что на самом деле, человек должен иметь право работать из дома всегда, и в обязательном порядке приходить на работу только в случаях, когда это действительно нужно – в нашей ситуации – на очные занятия, очные научные семинары, или очные встречи-совещания. Но до ковида – если б вдруг наш директор решил дать нам два дня в неделю работы из дому, я бы прыгала до потолка от радости. Два дня в неделю, когда звери не сидят одни, когда в середине дня мы с Таней ходим в лес, когда будильник не звонит, а если звонит, то только если в 8 лекция, и ставишь его на полвосьмого.

***
Продолжая рабочее, – мне понравились занятия в сети – не все и не всегда, но многие. Да, очная лекция – больше спектакль, но лекция в сети более интимное дело, и как ни странно, иногда больший выход на конкретного студента, более близкие отношения возникают, – естественно, эти доверительные отношения берут только те студенты, которые учиться хотят. И никогда не было у меня столько индивидуальных занятий, столько вопросов. На тех, кто хочет учиться, времени же не жалко!

В этом семестре все лекции в сети, а семинары в сети с конца октября. При этом экзамены очные, так что в отличие от лета, когда экзамены тоже происходили в сети, списыванье в этом семестре было в обычных умеренных масштабах. И результаты на моих курсах просто очень приличные – эдакий бальзам на душу – сработала наша организация. Так что в идеале я бы гибко сочетала сетевое и присутственное обучение.

***
На последнем хвосте привычных прыжков по миру я успела в феврале съездить к Сашке в Рим, где она месяц сидела в библиотеке. И мы с ней три дня общались – такой подарок! В аэропорту уже стояли одетые космонавтами люди в толпе обычных клубящихся аэропортных, – протягивали к каждому прилетевшему мерящий температуру планшет.

А летом Сашка со старшими детьми, и потом Илья сумели приехать к нам в августовский рай. Два раза приходили смс-ки от авиакомпании про смену билетов – я вздрагивала, думая, что полёт отменяют, скажут – вот вам денежки обратно – и гуляй, Вася. Но нет, рейс переносили, из прямого сделали пересадочным – но в результате Сашка с Софи и с Арькой приехали даже на чуть подольше, чем собирались! И радости были полные дни. И на байдарке мы доплыли до пустынной бухты, окружённой скалами, где живут актинии и крабы, и книжку Даррелла про таинственный пакет, найденный на пляже, а внутри попугай, Сашка нам вслух на разные голоса прочитала, и истории мы друг другу по очереди рассказывали… И Арька почти научился плавать, и мы с ним за руку плавали до буйка. А Софи научилась плавать с маской и с ластами и всё пыталась Арьке как-нибудь рыб показать.

***
Папа наш мне говорил, что ему страшно жалко, что не случилось ему прожить зиму в Корвале, в деревне, где родители когда-то купили избу. Прорубь в озере держать, чтоб воду доставать, печь топить, и волки, небось воют в лесу, к которому дома прислонились… Ему хотелось себя проверить.

Я на такое не претендую, куда мне. Мне просто очень давно хотелось пожить в деревне – да, во французской деревне с душем и сортиром в доме, и батареями с горячей водой.

Вообще всюду, где я люблю, мне хочется пожить-поработать. Терпеть не могу ощущать себя туристом. Дачником можно (у дачника тоже всякие дела), а вот туристом совсем не хочу.

Когда-то вообразить я не могла не-городской жизни. Ну, как это так не в городе? Впервые поняла, что ещё как! – когда мы с Джейком жили в Анси, в альпийских предгорьях на озере. Чтоб жить не в городе, что нужно ¬– чтоб вокруг была сжимающая горло красота, чтоб было занятие, которое любишь, и чтоб либо люди вокруг, встреченные случайно, вызывали симпатию, либо, чтоб этих людей и вовсе не было.

В Анси зимой каждую субботу лыжи, – забежал утром в булочную, купил на вечер пирожные с малиной, – и в горы, где мы пробегали на обычных лыжах наши 20 км со спусками-подъёмами. А осенью, – захотелось вечером рыжиков набрать, или просто грибов пожарить, заехал в горы после работы на часок. А весной – захотелось щавеля – вечером на полянку. И милейшие люди из физического института, где Джейк работал. Вот да, тогда впервые я поняла, что можно жить не в большом городе. И в озере мы до ноября купались.

Сколько раз я мысленно видела – о идиллическая картина! – зиму в домике у моря – я когда-то даже домик облюбовала, Ваське, который его ни разу не видел, рассказывала. А не видел он домика, потому что я там бываю только вплавь. Домик в небольшой бухте, и зимой наверняка бьют волны и захлёстывают каменную перед ним террасу, где стол, садовые кресла… Жить в таком доме, с Васькой работать. Жить в таком доме – писать роман. Только вот не написать мне романа, и даже каких-нибудь вшивых рассказов не сочинить – от этого иногда хочется чуть-чуть подвыть, но вытьём жизнь не изменишь – не написать.

На моих глазах в Провансе осень превратилась в зиму… И как бы хотелось увидеть, как там зима превратится в весну… И виноградники, и холмы, и ёлки, и случайные разговоры с прохожими, и чудесная булочная. И механик Ассен, пытавшийся починить нам машину, который перебрался туда с севера. Он и жена его – кабилы. Они сначала ездили в северный Прованс в отпуск, им там похоже на, как он говорит, «Кабилию». Не говорит Алжир. Жена его учительница младших классов, и она сумела перевестись в деревню в нескольких километрах от усадьбы Франсуа. Ассен привязан к северу, скучает по тамошней большой семье. Жена и дети ни за какие коврижки из Прованса не уедут.

Два месяца в Провансе – как бы ещё могли получиться, кабы не этот совершенно дикий год… Его подарок...

***
Вечером накануне отъезда мы вышли с Таней на прощальный круг. И огромная лунища, и закат за виноградником подсвечивает медные дубовые листья. И холмы совсем синие.

И не может мне это надоесть. Я надуваюсь воздушным шариком, – и всё вот это – облака, холмы, закат, утро, белый иней на белых цветах, – захватывает, перебарывает постоянно свербящие беспокойства, страхи, недовольство, ставит меня на моё исключительно скромное место в вечности, в непостижимости, в неизменной изменчивости…

Утром над полем чабреца пролетела большая белая цапля. И у меня сразу всплыло – из Сильвии Плат в Васькином исполнении :

«…
Над пляжем скала пустая,
И горизонт пустой,
Лишь буранные крылья чаек
Хлопают над зимой.»

(no subject)

Мы вернулись из Прованса, – должны были в субботу – а вышло, что сегодня.

Двадцатый год на своём последнем издыхании уморил нашу машину – она безвременно скончалась всего в десять машинных нестарых лет. Может быть, она угасла без особых мучений – кто может знать, что испытывают железные машины – наверно, где-нибудь в ней образовалась дыра, и бензин стал затекать в масло… И машинный доктор из гаража Рено сказал, что нету смысла бендяжку мучить. И её постоянный медонский доктор по имени Антонио позвонил незнакомому доктору, чтоб понять, что происходит, и в результате разговора согласился с ним, что настаивать не нужно.

Наша добрая лупоглазая машина, кенга по имени Буся Исаковна, в честь милейшей добрейшей тётеньки, работавшей с мамой в бухгалтерии Мариинки. Когда тётенька впервые пришла на работу и представилась, все услышали Пуся Исаковна, так уж ей это имя подходило.

До нас с Бегемотом машина жила у Гринов (green_fr и sasmok) и звали её иначе, как-то плохо произносимо, с двумя буквами B и Z, из её номера. Так что я её переназвала – Буся Исаковна – самое подходящее имя для поместительной приветливой лупоглазой машины.

На мои слова, что ездит она теперь по райским кущам, фарами всяческим русалкам на ветвях подмигивает, Бегемот сказал, что вряд ли – что отправят её под пресс.

И сегодня в гараже, где её выписали из живых, я посмотрела на неё, и она на меня жалобным своим лупоглазием. И мы уехали на машине предоставленной страховкой.

А начиналось всё невинно – загорелся огонёк, которому гореть не должно, и сообщил что-то невинное – плохое качество воздуха. Потом она начала спотыкаться время от времени на низких скоростях. Потом в ней поменяли свечи, но механик, который это сделал, знакомый Франсуа, остался недоволен – как-то она продолжала неважно себя вести, хоть огонёк и не загорался. Времени делать ещё что-нибудь уже не было. Надо было уезжать, в воскресенье к Франсуа, в наш домик, должны были приехать другие люди, тоже «завсегдатаи».

В субботу утром, когда мы полностью загрузились, Гриша и Таня заняли свои места, Буся Исаковна не завелась. Приехал тот механик, что свечи менял, часа три он, Франсуа и Бегемот пытались Бусю оживить, но она только кряхтела. Пришлось звонить в страховку, чтоб прислали увозильщика. Уволокли Бусю в гараж, закрытый до понедельника.

Франсуа позвонил людям, которые должны были приехать в воскресенье, в надежде, что они смогут перенести свой приезд на пару дней. Люди были очень милы, сказали, что для них никакой нет проблемы в том, чтоб приехать чуть позже…

И вот… Теперь машину покупать… искать, выбирать – беееее – до чего вообще противное дело что бы то ни было покупать-выбирать.

А Бусе – под пресс, выходит, – не жить в лесу с кентаврами, как той машинке, которая Гарри и Рона выручила.

Всегда после возвращения из прекрасных мест Гриша некоторое время проводит в своей котиной переноске, – ложится спать в купейном вагоне, проводница чайку принесёт, заснёшь, а утром – приехали на станцию Вылезайка, где сосны, дубы, птички, ящерицы, где когти натачиваются о стволы – где правильная котиная жизнь. Сегодня она превзошла своё обычное. Вышла из переноски-поела-попила-пописала, – и опять туда – и лапой дверь за собой закрыла – везите меня обратно!

Сцены из деревенской жизни

У нас тут поблизости два городка – Pertuis и La Tour d’Aigues. Они в разные стороны – до Пертюиса километров 7, и это почти что город – множество улиц, два больших супермаркета, ещё всякие магазины, – цивилизация! А Лятурдэг городом особо не назовёшь, хотя тоже вот почта, например, есть. До него километра три по лесной дорожке.

Шли мы вчера с Таней в сторону Лятурдэга, а навстречу нам велосипедист, немолодой мужик. Увидел Таню, слез с велосипеда, чтоб поздороваться. И сказал нам, что каждый день волею посылающей его жены ездит он из Пертюиса в Лятурдэг в булочную, потому что такая уж она там замечательная. Я спросила, которая из двух. Выяснилось, что булочных не две, а три, и эта прекрасная булочная совершенно мне незнакома. Мужик очень тщательно объяснил, как её найти – от церкви налево, потом направо...

- Знаете, в Кюкюроне построили печку старых времён, вот прямо как в 18-ом веке, и в ней хлеб пекут, но всё равно в Лятурдэге в этой булочной не хуже, может, даже лучше.

Кюкюрон – очень славная деревня километрах в десяти от нас. Там кооперативный приёмный пункт, куда оливки сдают, и мы там пару лет назад заворожённо смотрели на огромную бочку, почти заполненную сырыми оливками

Сегодня я решила воспользоваться советом вчерашнего велосипедиста и сходила в волшебную булочную. Хлеб там изысканный – из смеси всяких злаков с разными зерновыми добавками. Придя из Лятурдэга, села на улице работать за пластиковый стол. Франсуа всё обещает похолодание, но сегодня опять было безветренно, градусов 20, а на солнце дык и просто жарко. И небо – эта вот натянутая синева, глубокая насыщенная – провансальская-итальянская синева. Но ночью всё стынет, кажется, если звезду попробуешь лизнуть в чёрном небе, то язык прилипнет, как к мелаллу на морозе

Утром после кофе – не то, чтоб очень рано, но десяти ещё не было, мы с Таней и с Бегемотом пробежались недалеко от дома. И вот же – лунная ночь – это когда блестит монетка, оброненная на мосту, а солнечное утро – это когда сияет и слепит вся в каплях воды трава посреди дорожки по краю поля.

Проходя по Лятурдэгу, рассмативая самые разные объявления – про концерт классической музыки в церкви, про спортивные танцы и просто танцы, про походы выходного дня, про уроки гитары, про психологическую помощь и даже про музей (надо же, я и не знала!), я подумала, что места, куда мы ездим на каникулы, вне сезона живут себе и в ус не дуют. Вот Лятурдэг – с двумя винными кооперативными магазинами, с одним не-винным – где сырое молоко из ближних Альп, тут-то коровы не живут, только овцы с козами. Фрукты-овощи здешние – хурма, груши, яблоки, виноград, а мандаринов с лимонами не продают – не растут.

А бывают ведь городки, через которые едешь на машине и думаешь – мёртвое, и как тут люди живут. Мёртвые некрасивые.

Я вот подумала – ограничиваясь французской провинцией – вроде бы, жизнь – там, где красота. При этом на туристах прожить нельзя, сезон всюду короткий.

А здесь, скажем, и вовсе туристов мало – тут заповедник, очень мало жилья под сдачу, и – не горы, не море, не особые какие-нибудь замки… Просто красота, от которой то горло сжимается, то хочется вприпрыжку бежать и песни петь.

То ли и в самом деле, издавна людьми обживалась красота, и уже дальше, обжитая, продолжала она жить, давая людям разные занятия… А отчасти, может, там, где издавна земля обживалась, много где красота возникла?

Ну, конечно, все эти рассуждения за уши притянуты. Шартрский собор встаёт из чиста поля, особой красоты вокруг нет, так что всегда разочаровывает взгляд с колокольни, или из садика за собором на холме. Милый городок Шартр – да, а дальше – невнятно, никак…

Моя завиральная идея – вот как привлечь людей в места, где жить не хочется – ну, врачей, учителей? Зарплата, условия жизни – это ясно. Но, конечно, не передвинешь деревню к морю, или к подножью горы, или в холмы, – в красоту…

На нашем раньше шахтёрском севере пытаются превращать терриконы в сады… Я, проезжая, радуюсь… Но всё равно красиво не очень-то получается…

(no subject)

Очень занятный мужик – наш маркиз Карабас – Франсуа.

Когда четыре с половиной года назад мы приехали к нему в первый раз, – увидели виноградники, поля чабреца, коллекцию тракторов, – ну, штук пять-шесть разных маленьких тракторят – а потом с ним поболтали – удивились его парижскому выговору. Вроде, человек крестьянствует – кажется, испокон веку, – а говорит по-парижски, даже тени нет моего любимого здешнего южного прононса.

Когда мы ему сказали, что собираемся съездить на денёк на море, в каланки, он сообщил нам, что когда учился в марсельском универе, в каланках гулял каждый день.

Мы гадали – чему учился? – агрономии? Или, может философии – как не станешь философом, живя на винограднике…

Когда я спросила у него совета про местные ресторанчики, он отправил нас в какую-то деревню, где ресторан принадлежит обществу, кажется, слепых. Сказал, что кормят вполне, и что польза от похода в ресторан будет. Мы так туда и не добрались, а вот на третий, кажется, приезд, поужинали в крошечном ресторанчике в La Tour d’Aigues, который как все добрые люди, нашли по trip advisor. Ресторанчик больше всего походил на чью-то уютную кухню.

Однажды я получила от Франсуа письмо с вопросом: нет ли какой-нибудь организации в Москве, которая могла бы помочь кузену его подруги – камерунцу. Он в Москве мёрзнет и тоскует. Бегемот через вездесущий ФБ даже соответствующее сообщество помогающих нашёл, о чём мы Франсуа написали. Но камерунский кузен всё-таки в Москве не выдержал, вернулся в Камерун с тем, чтоб потом по приглашению Франсуа приехать во Францию и попытаться остаться.

Вот после той истории про камерунца в Москве мы и разговорились толком, на третий наш приезд. Осенью.

Отец Франсуа был инженером по гидростанциям, а гидростанции обычно в горах, или в предгорьях, – в прекрасных местах. И вот совершенно без всякой связи с занятиями родителей, но, может быть, в связи с пейзажами в которых он вырос, Франсуа пошёл учиться в агрономическую инженерную школу. Там познакомился с африканскими студентами и, получив диплом, вместе с ними уехал в Африку. Влюбился в неё. Жена у него была африканка, а сейчас подруга – африканка.

Кажется, в первом нашем длинном разговоре Франсуа полуутвердительно спросил: вы хорошо знаете современную африканскую литературу? Пришлось признаться, что и не современную не больно-то.

В ту зиму он отправился в Африку после долгого перерыва. Прислал мне оттуда фотки – старую и современную с одними и теми же людьми – сокурсниками и друзьями.

На вопрос «как дела» Франсуа всегда отвечает «хорошо» – и крокодил ловится, и кокос растёт, а уж виноград!
У входа в поместье два каменных столба, вроде как намёк на отсутствующие ворота, рядом 4 почтовых ящика. Пять фамилий – четыре африканские. В этом году появился помощник – очень симпатичный совсем молодой мальчик с Берега Слоновой Кости. С радостной улыбкой. Думаю, неплохо ему работается. Вчера вот весело помахал нам с Таней с тракторёнка, который вёз тележку с опавшими листьями. Спросил, не нужны ли нам яйца. Я его произношение плохо понимаю, так что пока он не сказал «яйца курицы», я никак не могла в толк взять, о чём он. Курицы разгуливают вальяжные. К счастью, нам они попались, когда мы в магазин на машине ехали и пока ещё ни разу не попались, когда с Таней шли.

А ещё во владениях Франсуа импозантный дом, который он сдаёт под свадьбы и прочие праздненства.

Сейчас, понятно, никаких свадеб и праздников нет, так что Франсуа с помощником, и ещё сосед без торопёжки дом ремонтируют – Франсуа, который из-за карантина за год потерял тысяч 50 дохода, по своему радостному оптимизму сказал, что зато благодаря нынешнему положению, смогут они починить дом на славу – обычно ведь всё второпях…

Но не только африканцы проходят через дом Франсуа. Однажды вот украинец на велосипеде проехал, прожил у него несколько дней – общего языка у них не было, но всё ж Франсуа понял, что во Францию украинец намылился за любимой женщиной.

Африканцев попадается на наших дорожках много, больше, чем я бы ожидала в этих местах – думаю, не без содействия Франсуа.

Наш домик на отшибе, метрах в пятистах от дома Франсуа. Выйдешь вечером – неба много, и звёзды слегка мохнатые по краям, и красный Марс над потерявшей листья липой. И где-то там вдалеке окошки Франсуа светятся.

Не только о Мише Яснове

Мишу я видела всего-то несколько раз в жизни. В последний раз в Питере в 95-ом. Мы с Васькой были в гостях у него и у его тогда ещё не бывшей жены Лены Баевской.

С Леной я училась в Герценовском, она на курс старше, ¬– я на матфаке, а она на филфаке.

А Васька как раз Мишу знал. По переводческим семинарам. Хотя они и принадлежали к слегка враждующим. Миша был у Эльги Львовны Линецкой, а Васька, не просто лояльный к своим, а готовый при случае горло за них перегрызть, – естественно считал, что Эльга Львовна с её французскими классицистами не чета Татьяне Григорьевне Гнедич с её Байроном. И что, естественно, в семинаре Татьяны Григорьевны все и всё значительней!

Миша и Лена были свои – важное слово.

Когда мы у них были в гостях, Миша азартно рассказывал, что готовит новый перевод «Сирано». Васька страшно радовался – его ниспровергательскому духу очень хотелось, чтоб старым переводам утирали нос новые – ну, в любом старом же есть недочёты – и пусть новый будет в сто, в тыщу раз лучше! Васька очень любил пере-переводить уже давно переведённое. Я с ним вечно из-за этого цапалась, уговаривая браться за новое, несуществующее по-русски.

«Сирано» вышел в лит.памятниках, Миша нам его прислал…

Когда кого-то не видишь четверть века, – что тут сказать… Девяностые были вчера и … в другой жизни. Я посмотрела на недавнюю фотографию Миши – очень симпатичный, с седой бородой. Но узнала ли бы я его? Вот же фотография 95-го года, с Леной и с таксой – борода совсем другого цвета… А тогдашняя я узнала бы себя теперь, если б показали?

Пусть тут будет кусочек из книжки «Овальный стол», которую мы с Альбиром готовим.

Collapse )

(no subject)

В Люксембургском саду мальчишка лет трёх в зелёных резиновых сапогах шлёпал по лужам – ни одной не пропустил – с наслаждением втопывал в каждую сверкающий сапожок. Чуть поодаль бабушка с дедушкой.

Вдруг почти непрерывная череда луж кончилась, дорожка сухая под ногами. Мальчишка покрутил головой, а дедушка азартно воскликнул: «да вот же, гляди, вон там», – указывая пальцем на лужу чуть поодаль – с другой стороны аллеи. Мальчишка побежал в лужу, а на дедушке не было блестящих сапог, так что пришлось ему воздержаться.

Клёны красные, гингко жёлтые, а дурацкие пальмы в кадках прислонились к стенке и брезгливо листьями покачивают – что это за такие средние широты.

Мы с Бегемотом ездили в гости к Федерико – моему приятелю и коллеге родом из Колумбии, с женой Камилой, родом из Эквадора. Они недавно сняли квартиру у самого Люксембургского сада. Выходишь – на обсерваторскую аллею с моим любимым фонтаном, похожим на итальянские, – кони, люди, мокрые конские морды.

Маленькая, конечно, но из очень мной любимых парижских квартир – с окнами до полу, с деревянными скрипящими полами, с высокими потолками.

После обеда пошли погулять и выпить кофе в двух шагах от дома – в кофейне, где экспрессо получше среднего итальянского – я не знала, что такой кофе в Париже вообще водится. Федерико очень методичный, – у него оказался файл с парижскими кофейнями, где хороший кофе – штук сорок, разбросанных по городу, – он их отметил звёздочками – от одной до трёх. И их почти поддомное кафе – прилавок, да пара столиков на улице – ещё и не самое лучшее.

Отец Камилы – капитан дальнего плаванья, и через неделю ребята помчатся в Гавр – папин корабль меньше, чем на сутки зайдёт в порт.

А потом мы ехали домой под тёплым, временами мощным, ливнем.

Когда время переводят, вечерняя темнота разом превращается во тьму.

Я была из тех немногих, кто проголосовал, чтоб время продолжали менять – я так не люблю зажигать свет по утрам… Но скорей всего время всё-таки переводить перестанут, к щастью у нас проголосовали за вечное летнее – не отдадим бесконечных июньских вечеров.

Но июнь ещё далеко. А пока недвижны во тьме светящиеся окна дома напротив.