Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

(no subject)

А когда сегодня мы с Таней долго плыли вдоль утреннего совершенно пустого пляжа, вдоль буйков, мы всматривались в даль, пытаясь разглядеть торчащую вверх полосатую ведьминскую шляпу – каждое утро мы плыли к Таньке – рулили на её волшебную шляпу – мы с Таней заходим в камнях левей пляжа, а Танька заходила по песочку у правого пляжного края. Но не было шляпы – Танька застряла в Питере…

У Софи сегодня случилось боевое крещение – её цапнула медуза, а может, и две – в руку и в спину. Когда медуза цапает впервые – это очень сильно – со мной это случилось не в девять с половиной, а в тридцать с хвостиком. Плывёшь себе – безмятежно в маске – и вдруг – ООООО – я ещё и не понимала, что же произошло, а Софи сразу закричала – «медуза» – и тут же получила ещё и по руке от небольшой зловредной. Утверждает, что у неё был вещий сон – ей приснилось, что её укусила медуза.

Люди на берегу увидели, как я остервенело тру Софину руку песком, и к нам подскочила тётенька с раритетом – с телефонной карточкой, наверняка припасённой на именно такой случай. Позвонить по карточке неоткуда, а вот её ребром выпихивать из кожи медузные шипы куда лучше, чем песком.

Зато дома нас ждал арбуз на завтрак, и ещё Сашка нам прочитала вслух первую главу из книжки Даррелла про говорящий свёрток – и мы узнали, что Бегемот у нас не совсем бегемот – он, на самом деле, говорящий попугай, который выучился разговаривать у словаря, и у него есть важнейшие две работы – всех учить уму-разуму и раз в год проветривать слова! Так что Бегемот теперь, когда нужно сделать нам замечание, говорит: «Слово Попугая», и только после этого сообщает что-нибудь важное о наших (прежде всего моих) упущениях.

(no subject)

Мы тихо плелись по автостраде – в пробках, полупробках, четвертьпробках. И даже когда вдруг машины волшебно рассасывались, и неожиданно впереди вместо бампера оказывалась бегущая от нас дорога, – народ не выскакивал пробкой из бутылки с шипучкой, нет, ускорялся, конечно, но так, без страсти.

Изнемогший от карантинов народ под небом в выпуклых облаках неспешно катился к морю – машины французские, голландские, бельгийские, немецкие…

А когда мы доехали, после того, как остановились уже у самого дома в овощной лавке, порадовались старым оттуда знакомым – впрочем, очень немолодой пёс к нам не вышел, спал в тени за сарайчиком, – закупились арбузом, помидорами, персиками, после того как разгрузили машину, – я бросилась в море – Антей к земле, а я к воде – к тёплой нежнейшей средиземноморской родной воде – солёной по самое не могу, прозрачной, так что разглядывай как в лупу придонную жизнь на глубине…

А потом опять в машину и в ближайший городок с вокзалом – в наш Йер встречать Сашку с Софи и Арькой. До последней минуты мы боялись, что придёт СМС-ка об отмене рейса. Хельсинки-Осло-Ницца – вместо прямого рейса Хельсинки-Ницца, обещанного при покупке билетов, и два дня дороги с ночёвкой в Осло вместо одного, как обещалось в первой СМС-ке об изменении маршрута. Была и вторая, где один день на долёт превратился в два.

И вот уже прожит первый морской день с цикадами, рыбами, геккончиком на стене, на которого неотрывно зачарованно смотрела Таня, – нет, собаки не только не летают, как птицы, они и по стенам не ходят, как гекконы и пауки… А Гриша уже меж тем бродила по балкам, заросшим глицинией, свешивала оттуда серый хвост и белые лапы. Софи уже впервые поплавала с маской. А у Арьки маска сползла с носа на подбородок, когда мы ему попытались показать «гад морских подводный ход»

И два очевидных добрых знака – сова-сплюшка вчера ночью всё не умолкала, я заснула под её равномерное уханье, а сегодня, когда я отправилась мне встретился приветливый осьминог и лапой помахал.

Но Димка К. застрял в Израиле, и не долететь ему до Европы – нет Израиля в списке из 13, кажется, стран, откуда пускают… И за нашим столом дыра – большая такая дыра в Димкин немалый размер.

(no subject)

Дни рожденья праздновались в два приёма – день друзей и день родственников.

Впрочем, у бабы Розы бывало некоторое смешение – лучшие друзья были родственниками её рано умершего мужа, папиного отчима...

Одно время в сети болталась запись, к которой я испытывала некоторую нежность: две девочки из Ярославля пели «Айфн припечек». Сейчас почему-то эта запись недоступна. Симпатичные девочки, и пели приятно, но трогало меня не их пение, а зал, в который периодически уходила камера – лысины блестели и переливались, кавали друг другу... Матвей Саич – бабушкин любовник, который, уходя от бабушки по вечерам, громко топал в корридоре, потом хлопал дверью, а потом возвращался на цыпочках. Впрочем, на это я внимания не обращала, это мама мне рассказала. Поджарый лысый, маленький, шоколадки дарил и заводную игрушку – дюймовочку в закрытом цветке, который с механическим жужжаньем раскрывался, когда ключик повернёшь. Вера Вениаминовна, толстая, в зелёном платье с брошкой. Подтянутая строгая тётя Дося. Главный старший брат Бабани – Мойсей. Когда надо было кого-нибудь из нас позвать, начиналось с Мойсея – Мойсей, Лена, Таня, Маша! Впрочем, после Мойсея порядок определён не был – до нужного Бабаня доходила через несколько имён, и только Мойсей занимал неизменно первое место. Мойсей успел выучиться в хедере, умел читать на идише, и из Вильнюса мы привезли ему на идише газету – удивительным образом там такая выходила в 70-ые.

Позавчера в Париже мы обедали с одним преподом, который года четыре назад ко мне приблудился. До пенсии он работал в American University of Paris. Невысокий субтильный. Немного занудный. Очень боится что-нибудь сделать недостаточно хорошо. Побаивается компьютеров – мало ли какой вирус из компа вылезет, или ещё, не дай бог, кто-нибудь как-нибудь к нему в комп залезет, и всё про него узнает. Седые пушистые коротко стриженые волосы, глаза беззащитные.

Он очень медленно двигается, чуть волоча ноги. У него болезнь Паркинсона, с которой он, сжав зубы, борется.
Студенты его обожают. Он пишет им длинные письма, и все их начинает с dear students.

Эллиот жил в Египте до шестнадцати лет. При Гамель-Абдер-на всех Насере. Они уехали вдвоём с отцом, мама умерла. Тогда Насер выдавил из Египта бОльшую часть евреев.

Как-то раз Эллиот написал студентам проникновенное письмо – о том, как он не выучил арабского, – жил в Египте, говорил по-французски и арабского не выучил. И как это стыдно жить в стране и не говорить на её языке. А ещё – как это глупо не выучить чего-то, когда это выучить так просто – только бери. Он до сих пор жалеет о невыученном арабском, а они – не учат математику, – и какая разница, понадобится ли она им в жизни – важно, что им предоставляют щасливую возможность её выучить, а они не берут... И потом об этом пожалеют.

Однажды очень симпатичная тётка, которая у нас ведает расписанием, и проявляет в его составлении недюжинные таланты, сказала мне, что её всегда интересовало, как Эллиот, такой негромкий, такой вроде бы робкий, справляется с оголтелой стаей студентов. И вот узнала. Она как-то раз шла по корридору мимо аудитории, где Эллиот вёл занятия, и дверь была приоткрыта – она услышала из-за этой двери громовой раскатистый голос, – Эллиот у доски.
Эллиот старше меня – наверно, лет на восемь старше – а мне кажется, что на два поколения – что он пришёл с того дня рожденья, который для родственников...

Мы сидели втроём с ним и с Бегемотом в славном кафе возле Жюсьё – на террасе – ели салаты и болтали – о том, о сём – почему-то заговорили об эмиграции, которая тогда звалась отъездом – в прошлой-позапрошлой жизни – сорок лет назад для нас с Бегемотом, пятьдесят с гаком лет назад для Эллиота. При Брежневе, при на всех Насере.

Они с отцом ждали американских виз в Париже. Мы их ждали в Риме. Из Египта выезжали с двадцатью пятью фунтами на человека, в Сэсэсэр меняли рубли по курсу, так что выходило девяносто долларов на нос – побольше, вроде, чем 25 фунтов. Правда, в Египте можно было дать какому-нибудь чиновнику взятку, чтоб он вывез деньги и положил на счёт на Западе. А счёт этот можно было открыть! Железного занавеса в Египте не было. Чиновники, правда, иногда не только взятку брали, но и деньги заодно прикарманивали. Эллиоту с отцом повезло – их чиновник оказался приличным, все их деньги вывез. Нас всё время до приезда в Америку кормил ХИАС, египтян – никто.

А потом Эллиот из Америки уехал во Францию – «ну, я себя всегда французом считал – язык, культура».

Естественно, про работу поговорили – talk shop – ну, куда без этого.

«Раз мы сейчас меняем программу первого курса, то через год, если я ещё буду «тут», если смогу работать, я вот как, пожалуй, сделаю на втором...»

Раз в неделю они с женой ходят в кружок еврейских народных танцев...

И почему-то, к слову пришлось, он рассказал советский анекдот, не зная, что он советский. Как человек вызывает электрика, и ему назначают дату в 2050-ом году. Проситель интересуется, придёт электрик утром, или после обеда. – А вам зачем? – Просто на утро у меня уже назначен водопроводчик...

На встречу Эллиот приехал с компом, – технические вопросы у него были...

(no subject)

Я сегодня достала из почтового ящика посылочный мягкий свёрточек. Написано на нём было по-английски, но без обратного адреса. И развернула свёрток, недоумевая, - там оказалась футболка.

Когда Бегемот на неё поглядел, он сказал крайне опасное: "ты ж всё равно не умеешь правильно кричать". Я думаю, что если научусь (постараюсь, уроки, может, возьму). мало ему не покажется!

Кто-кто-кто прислал мне этот дивный предмет? Отзовитесь!

Я в нём сегодня уже на собрании посидела, специально комп повернула, чтоб все могли насладиться лицезрением такой красоты!

20200723_170124 osel

(no subject)

Мыс Penhir, и перед ним несколько немаленьких камушков-скал, которые по загадочным причинам называются все вместе горошком.

Этот мыс боком глядит в пустую Атлантику, – до Америки семь вёрст и всё лесом...

Так что для любителей заката – самое оно. Как когда-то в Усть-Нарве на пляже. Только там по плоскому песку бродили взад-вперёд люди со спидолами, и над пляжем стояло негромкое жужжанье вражьих голосов...


А ещё я вспоминаю тут историю нашего Димки К., нынешним абсурдным летом запертого у мамы в Израиле, до которой он после гостиничного карантина, благодаря израильскому паспорту, всё-таки сумел добраться из Техаса. Он в Калифорнии ехал вдоль другого океана, глядя с первой приморской дороги на запад. Дело шло к закату, и народ спонтанно останавливался на маленькой придорожной стоянке. Там скопилось немало машин, люди из них вылезли и глядели в океан. Тут подъехала ещё одна, из неё, озираясь, выглянула водительница, и спросила: «что здесь происходит, почему вы все тут остановились?». И получила ответ: «закат».

DSC00396



DSC00399



DSC00408


Collapse )

(no subject)

Город был лёгкий, почти воздушным шариком в воздухе подрагивал. Лето пробегает тополиным пухом, вот уж и катальпы отцвели, а магнолии наоборот зацветают вторым цветом.

Кто-то в масках, кто-то без, иногда в стайке-в семействе, вместе идущих по тротуару, кто-то с, а кто-то без. Кто-то пешком, кто-то на роликах, кто-то на велосипеде, а мы на машине – мимо – мимо трамвая на остановке, мимо рельсов в траве, мимо людей за уличными столиками.

И потом, плюхнувшись неподалёку от place d’Italie на стул за серебристый железный столик, зажав в руке бокал с холодным белым пивом, глядя на людей, дома, платаны, лениво болтая, – фамильярничать с городом, за ухом чесать его, как я фамильярничаю с лесом, хлопая буки по стволам, покрытым серой гладкой кожей.

(no subject)

Как-то утром, когда мне было лень начинать день и хотелось ещё немножко побыть в безвременье – между ночью и днём, я ткнула пальцем в кнопку ФБ на планшете. В принципе, я в ФБ хожу, в основном, к друзьям, для которых я ввела в настройку получение уведомления, когда у них что-то новое появляется. В ЖЖ я честно прочитываю-проглядываю ленту и безусловно исхожу из того, что люди, с которыми мы когда-то зафрендились, вправе рассчитывать на то, что зафренживание – основание к тому, что будешь если и не прочитан внимательно, то, по крайней мере, увиден.

Зафренживание в ФБ я никогда не воспринимала, как знак перевода постороннего человека в знакомцы.
Соответственно, читаю я подряд ФБ крайне редко.
В отличие от ЖЖ, где всегда можно долистать до того места, где остановился в прошлый раз, лента ФБ бесконечная.

И вот листала я её лениво, мелькали картинки-картинки-картинки... И подумала я, что сто лет назад, двести, ещё давней, люди (тут просится «все советские люди и все советские женщины», как в давно несуществующей стране кто-то когда-то сказал с трибуны, поздравляя зал с восьмым марта) имели обыкновение вести дневники – насаживать на булавку дни, отмечать их словами. Кстати, тогда в том круге, в котором вести дневники было принято (наверно, чаще всего этим занимались образованные женщины), ведущие дневники умели рисовать – но они именно записывали дни, не зарисовывали.

Ну, а сейчас слов куда меньше, чем картинок. Лучше один раз показать, чем сто раз сказать?

Зарубками дней служат не записи, а снятые телефонами, или цифровиками фотки.

Мне кажется, это огромное психологическое изменение, и мы ещё не вполне его понимаем. Проговорённое слово – написанное, зачёркнутое, поверх него другое, или мгновенная картинка? Какая зарубка надёжней ?

(no subject)

Из-за карантина я не была у моего любимого хиропрактика Брюно с начала марта. Так что шея моя как нос у Буратино стала, только не такая длинная, но такая же деревянная. И вот позавчера он мне её раскачал и подвинтил.

В Париже очень было празднично и ветрено, и доброжелательно. В небо резче, чем мы привыкли, втыкаются башни и шпили. Конечно, не сравнить с тем, как в Индии вышел человек из дому и долго тёр глаза, впервые в жизни увидев на горизонте Гималаи, но всё равно приятно. Правда, я не разглядела в Сене с моста дна, как обещал мне один приятель, но – тихая речная вода, возле стоянки барж травяные запахи мешаются с водяными. Зелёные водоросли-волосы под водой колышатся, напоминая о том, что русалки бывают речные и морские, и жизнь у них очень разная. Ну, как сравнишь бретонских рыбаков с крестьянами средних широт?

Народу порядком, половина в масках. Друг от друга на набережной не шарахаются, а, улыбаясь, кивая друг другу, пропускают. Немало ресторанов открыты – можно купить еды на вынос. И стоят огромные скамейки на улицах, почему-то часто красного цвета. Вот и сидят кой-какие люди, негусто, – у некоторых маска с уха свисает, едят из мисочек, или бутерброды жуют.

Мы с Брюно, как родные, друг другу обрадовались. Он мне рассказал, как он чудесно провёл карантин. Они несколько лет назад купили громадный сарай высоко в горах под Монбланом. К лету после некоторого переоборудования присвоили сараю звание дома. И вот совершенно непреднамеренно они оказались с женой и с младшим сыном там на хвосте лыжного сезона. Когда объявили карантин, туда приехали остальные двое сыновей с подругами и стало их там семь человек. И – никого – во всей округе – звери, птицы и вот они. Дети и детские друзья все студенты – все учились, жена работала на удалёнке – ну, а он что мог – гулять, да читать, да еду добывать и готовить...

Младший его сын учится в инженерной школе, и он нашёл себе до всякого карантина стаж (то что раньше производственной практикой в Союзе называлось, а как сейчас, не знаю) в Бретани. Над ним все смеялись – дескать, чего это ты так близко от дома, когда можно уехать на практику в дальние страны. А он говорил, что ему кажется интересным то, что он будет делать, и команда симпатичная. И вот же – оказался он со всех сторон в выигрыше. Уехал в Бретань сразу после карантина, и всё ему очень нравится – и люди, и работа... А бедолаги, собиравшиеся в дальние страны, остались без практики...

***
А в лесу нашем появились сойки – совсем не редкие птицы, но почему-то у нас их не было, и вот прилетели, поселились и трещат с сороками целыми днями. Вот бы иволги завелись или (и) щеглы! Иволгу я один раз встретила, просверкала жёлтым пузом над поляной и затерялась в кустах. И щегла один...

оптимистичное

«Трулялинский чуть не пляшет, дирижёрской палкой машет, и усами шевеля распевает тру-ля-ля!»

А ведь на всём скаку остановиться-оглянуться и подумать – увы, не получается никогда.

И вдруг – рраз! И какие в людях открылись неожиданные способности, если не сказать – таланты.

Больше всего я радуюсь музыке по зуму. Как же здорово – оркестры, хоры – люди – каждый у себя, на фоне окон, заоконных деревьев, книжных полок, картинок на стенах – в футболках, в смешных шляпах...

И в сообществе изоизоляция уйма всякого чудесного. Мне очень хочется поучаствовать, но не с моими рУками-крЮками в калашный ряд... У меня валяется фальшивая «Правда», в издании которой Васька принимал большое участие. Так и просится в воссоздание советских времён картины Оскара Рабина про селёдку с водкой на газете...

Люди водят чудесные экскурсии в сети.

Учат самому разному и учатся!

Роскошные рестораны готовят еду для мед. работников в больницах.

А у себя дома вдруг уйма народу стали кухарить с изысками. Говорят, у нас в начале карантина раскупили кухонные принадлежности, и не то, чтоб особо сложные кухонные комбайны, – попросту специализированные ложки-плошки.

Гараж, в котором мы чиним машину, оказывается, всё это карантинное время работал – не с клиентами, а наконец руки дошли до всяких работ, до которых никогда не доходили.

Бретонские наши хозяева вчера написали – открыли все приморские тропы и пляжи – люди на тропах улыбаются при встречах. Только вот вода 13° – написала мне Мари-Этьен – ногами в ней подрыгать можно, а вот купаться...