Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

(no subject)

В воскресенье в лесу Рамбуйе мы гуляли в предгрибье.

Грибной запах щекотал нос, а грибов – раз-два и обчёлся – один белый, два крошечных красных – мужички с ноготки – только из-под листьев выбрались.

Грибы совсем нам не нужны, ещё не съедены замороженные белые то ли прошлогодние, то ли позапрошлогодние, и банка маринованных место в холодильнике занимает.

Ну да что поделаешь с русской национальной идеей? Вглядываешься в листья, прикрывающие мокрую землю – куда денешься? Как с граблями, на которые наступил третий сын Иван-дурак – от судьбы не уйдёшь, и от грибов никуда не денешься.

А так-то у входа в лес – мохнатые рыжие с золотом коровы с раскидистыми торжественными рогами, – травина прилипла в телёночьей губе, вздрагивают мокрые коричневые носы… Лучше б не знать, что эти шотландские коровы – не молочные, нет. А то ведь – три огромных поляны у входа в лес, – они там гуляют, лежат под деревьями ¬– живут да радуются – чем не рай?…

(no subject)

На набережной неподалёку от Орсэ расположилось плюшевое кресло с бахромой.

Не, не тот диван, что «без скрипа, две ноги Луи Филиппа, третья тоже раритет, а четвёртой просто нет» – все ноги у кресла на месте. И одиноким его не назовёшь, в нём сидела девица, в воду глядела.

Пришли две утки – потопали к нам с Альбиром, в шезлонгах, которых нынче полно на нижних набережных, развалившимся, на облака заглядевшимся, – клювов они не разевали, но явно собирались – убедившись, что наши руки пусты, сменили направление – заприметили народ вокруг расстеленной на асфальте скатёрки.

Три здоровенных голдена стояли по брюхо в воде и глядели как прогулочный кораблик рядом пристаёт.

А потом мы сидели за столиком, и сумерки качались над нами и постепенно окружали нас тихим подсвеченным перламутровым полупрозрачным воздушным шаром.

И в тёплой темноте по улице Сены – мимо магазина старых фотографий, мимо магазина «Альпы», где продаются книжки о горах, мимо Вольтера, который, оказалось, что ушёл – он стоял последнее время измазанный исчёрканный посеревший, как когда-то сидел возле музея Клюни исчёрканный белый Монтень. Однажды мраморный грязный Монтень встал, ушёл на склад памятников, – и обернулся на своём законном месте бронзовым. Весь чёрный, а туфля его на перекинутой нога на ногу ноге блестит золотом – до неё нужно дотронуться и сказать « salut Montaigne » – для удачи на экзаменах в прочих университетских делах, – и уж, наверно, студенты медицинского факультета напротив Монтеня стараются, а может, и прочие парижские студенты не отстают. Интересно, Вольтер тоже вернётся, побронзовев?

За баржой по имени « Sympatico » нос в хвост – баржа имени святого Антония. Люди за столом выпивают на одной палубе, и на другой тоже.

В Люксембургском саду пони катают и девочек, и мальчиков.

Сквозь непоредевшие кроны, хоть и шуршит под ногами, остро падает сентябрьский свет в нашем лесу.

Голубой вагон всё катится…

«После нас хоть потоп» – юношеское это – пока бесконечна жизнь – после нас хоть потом, а как сделается вдруг конечной – так очень хочется узнать – а как оно через 50 лет будет – совсем же мало это – всего лишь пять раз по десять, а через сто… И совсем не хочется потопа.

У Ишмаэля

(no subject)

Всё больше я вижу в разнообразных газетожурналах длинных рассуждений и коротких заметок о том, что после полутора лет по большей части работы из дома у тех, чья работа совместима с домашней, люди воют и ноют, возвращаясь на рабочие места.

И это при том, что по большей части народ не возвращается пять дней в неделю из пяти. У кого положено появляться два раза в неделю, у кого три, а у кого и вовсе один.

У нас волшебная цифра три. Два из дома. И вот скажи мне кто два года назад, что директор наш сумеет согласиться с тем, что люди дома не на люстре на хвосте висят, а дело делают, я б до потолка прыгала – два дня из дома – как же хорошо.

А сейчас бешусь. Большие лекции на поток – как же хорошо в сети, шума нет, студенты не мешают друг другу слушать, кто хочет учится. А сколько вопросов задают – не боятся идиотские задавать, прерывать не боятся. Я регулярно остаюсь на лишних полчаса, столько вопросов. И на переменке вопросы, пописать не отойти. Лекции в основном, в сети и продолжаются ¬– студенты однозначно их предпочли

Семинары, конечно, лучше очные.

А приходить на работу просто так, потому что положено прийти три раза в неделю – бесит изрядно – какое ж это щастье дома с Таней-Гришей за спиной сидеть за компом – курс ли готовить, организаторские ли мэйлы писать, встречи в тимсе устраивать вечерком, заглядывая в чужие комнаты, со студентами индивидуально работать…

И как после полутора лет сладкой жизни раздражает необходимость в транспорте время проводить, как мешает всё это отвлекающее на работе – чужие разговоры, не тобой не в удобный тебе час случайная болтовня, суета… И с Таней в лес среди дня не выйдешь…

Ну, поглядим – вроде наши «представители трудящихся» надеются выбить третий день из дому… И в общем, семинаров тоже немало – так что по делу ездить всё равно надо, ужа два-то раза в неделю практически всегда.

Но, как и во всём почти на свете плюсы тоже есть – автобусы для меня рифмуются с чтением, а дома вечно что-то отвлекает – так что регулярным трём часам чтения всё ж дружественный привет!

(no subject)

В нашу последнюю в этом году в Бретани прогулку, в местах, истинное имя которым – Пустота – но не пустота космическая ледяная, Пустота – где море сходится с небом и пена с песком, и дрожит, переливаясь, марево – мы встретили небольшую компанию с козочкой.

Козочка чёрная маленькая, чуть выше Тани. Она шла на поводке, прикреплённом к надетым на неё красным вожжам. Издали я приняла её за собаку. Козочка шла по кромке прибоя, копытцами в воде. С Таней они немного постояли, глядя друг на друга – козочка исподлобья, из-под аккуратных рожек, Таня, распахнув глаза, и когда мы поулыбавшись разошлись, она ещё долго всё оглядывалась назад – нечасто белому пуделю доводится встретиться с чёрной козочкой. Конечно, куда как более занимательно было бы чёрному пуделю встретиться с чёрным козликом – два чёртика – силами бы померились. Кто кого сборет? Но белый пудель скорей собакой по небу летает, чем к Фаусту заходит, а является ли чёрная козочка чертовкой – уж не знаю, что феминистская философия по этому поводу утверждает: чертовкой почётно ль быть?

Когда я рассказала о нашей встрече Мари-Этьен, та сначала решила, что мы видели одних её знакомых, которые вечно с козликом гуляют, но узнав, что во-первых, дело далеко было, а во-вторых, не козлик, а козочка, нисколько не удивилась, что козовладельцев, прогуливающих своих рогатых друзей, немало, и поведала мне очень грустную историю об их с Роже козлике – чёрном милом – у соседей в гостиной был зелёный ковёр, и он туда заходил, бегал, как по лужайке, но на ковёр не какал.

Когда Мари-Этьен была беременна четвёртым и последним, козлик то ли к кому-то её приревновав, то ли на что-то рассердившись, прижал её рожками к забору. Мари-Этьен очень испугалась и решила до родов отдать козлика кузине.

Кузина козлика взяла, но через несколько дней на пару дней отлучилась, оставив козлику всё необходимое. Ну, а когда вернулась – умер козлик. Соседка с зелёным ковром была уверена, что от тоски. Сначала Мари-Этьен его предала, а потом и кузина оставила…

А у русской бабушки жил-был козлик серенький, уж совсем не чёрт. И в октябрятском детстве нам читали про то, как маленький Владимир Ильич, ясное дело, с кудрявой головой, плакал, когда козлика волки серые сожрали. Бедный маленький козлик – не какой-то там классовый враг.

Бежит козочка краем моря, а коровки по вечерам носятся с топотом по лугу, телятки за ними. А к двум лошадкам приехала их тётенька, пошла к ним на поляну, на одну лошадку почему-то попону надела.

Девочка Софи-Мармот радостным выкриком НЯ! приветствует и котов, и собак, и лошадей. Что же означает «ня»? Живой, но не человек? На четырёх ногах и с хвостом? Или только домашние звери называются «ня»? Обидно как, что у человека теряется связь с его полуторагодовалой сутью. И не спросить, и не узнать. Мармоту можно задать вопрос: что говорит свинья? – Мармот очень убедительно хрюкает в ответ и сам себе аплодирует. Но не узнать нам, как он себе свинью представляет и представляет ли…

В Париже прохладно, солнце брызгается из дырок в облаках, празднично.

(no subject)

Засухи не будет – я всегда говорю – когда летом дождь идёт.

Нам уже давно сказали, что в долгосрочном прогнозе лето нежаркое. Ну что ж – жара ушла в чужие края.

А дожди по-доброму к нам относятся – за ужином поздним вечером колотят по крыше веранды, да так, что не слышно друг друга, потом ночью шуршат в саду. Днём, ранним вечером – гуляй-не хочу. А зелень, а цветы, а папоротники в человечий рост ¬– вот-вот динозавр выскочит, или попросту вылетит, поскольку мы уже знаем, что птицы – те же динозавры.

И картошка уродилась – только выкопанная, с огорода Роже, она пахнет упоительно и напоминает о малосольных огурцах со сметаной и рассолом.

Нас теперь много – с девочкой Мармотом-Софи, которой послезавтра 16 месяцев, и которая за ужином сидит на высоком стуле во главе стола, с Таней, которая знает козырное место за ужином – под высоким стулом, с Гришей, которая девочки-Мармота очень боится, что не мешает ей шипеть на неё со страху и показывать когтистую лапу, с Колькой, Юлькой, Юрой, Бегемотом и мной получается аж семеро.

И убегает лето – на мягких лапах, проливаясь дождиками, катясь по стёклам веранды каплями, солнцем из дырок в облаках, тянется вечерами, вырвиглазно сверкает вереском на склонах…

И непонятно почему отзывающимися мелочами относит ещё к каким-то летам, дальним-ближним, щекочет памятью о солнечных вечерах…

Мой московский дядюшка, приехав ко мне в гости в Париж, тыкал себя в грудь и восклицал: «Мне 70?!!!!! Мне?!!!». До этой странной цифры я ещё не дошла – семёрка и нолик за нею. Но неужто смоляные брёвна, серенький залив сквозь сосны, крошечная рыбёшка-колюшка в песчаных ямках – шесть с ноликом лет назад?

(no subject)

В этом году удивительный стоит июнь.

После майских дождей на нас не набросилась жара – солнечное тепло, пухлые облака. Вот только сегодня-завтра жарко.

На лесных полянах трава по пояс, а кое-где вдоль дорожек крапива по пояс. И воздух пропитан запахом чубушника-жасмина. И плещутся в прудах толстенные рыбины. И неподвижно сверкают блестящими боками черепахи на корягах – и вдруг бултых. И мелкие дети водяных курочек на длинных ногах с трудом карабкаются на бревно – отдохнуть. А за одним подростком, выползшим аж на берег, Таня вчера погналась.

Только Таня снобка – плавает только со мной в Средиземном море, а в пруду – ни за что.

На полянке у пруда по вечерам кто пикникует на разложенном одеяле, а кто за выбежавшими на траву ресторанными столиками. Собаки тычутся носами, а Таню я через это лежбище провожу на поводке – ну как можно не помчаться к людям на одеяле: «что это вы тут кушаете без меня», как говорил папин двоюродный брат в малом возрасте. Ну, а ежели и не кушаете, так всё равно – здрасти сказать. Не так просто убедить штруделя-яблочного пирога, что люди здороваются первыми, – это просто правила хорошего тона. Впрочем, и ньюфы придерживались здравой точки зрения, что только полный дурак не будет польщён знакомством с ньюфом.

В Париже – праздник – каждое лето, будто лето в первый раз, как мне сегодня сказал из Москвы paslen.

И правда – в первый раз – по нижним набережным валяется народ, качаются в воде водоросли. Утки смотрят на людей не как на узурпаторов, а вполне готовы делить общую речку. Солнце просвечивает насквозь бокалы с белым, розовым, кружки с пивом. Где-то музыка, танцы на роликах на пешеходном мосту, стада велосипедов. В Нотр Дам работы начались работы, и я уже предвкушаю, что он будет – шпиль, как новенький, точно такой – и пойдёт по нему вверх Фома Неверный с лицом Виоле-Лё-Дюка.

Перед закатом солнечные пятна на буковых стволах, на траве, – а потом за деревьями золото, как на безымянных средневековых итальянских картинах – твёрдый золотой фон, на котором тёмно-зелёным светится особенно густая в этот июнь листва.

(no subject)

Кто бы мог подумать – май у нас стоит, как когда-то август в Эдинбурге.

Небо – то вдруг – десятиминутным душем окатит, а то и градом чуть-чуть поплюётся, и опять – синее выскобленное до блеска, и только где-то там ходят зубчатые чёрные тучи.

В Эдинбург мы отправились, потому что Джейка пригласили на летнюю школу по физике.

Поселили участников в пустой студенческой общаге. Там стояли обогревалки, которые без стеснения всю зиму жрали студенческие мелкие деньги – кинул монетку, погреешься, а не кинул – на себя пеняй. Но это зимой, а летом – отключены обогревалки – хоть на улице и 15 градусов, и промозгло, и одеяла тонкие. Так что случалось и в свитере в кровать залезать.

По утрам был несъедобный завтрак – в восьмидесятые в Англии было трудно найти съедобную еду в общепите, и в Шотландии не лучше. Бак с коричневой жидкостью, которая называлась кофе. Знаменитый в те времена итальянский теорфизик Феррара выходил в огромную холодную столовку – небритый, похожий на крестьянина из неореалистического фильма – смотрел на этот бачок, вся морда у него сморщивалась, он явственно сплёвывал без слюны, – и убирался восвояси, – сосисок, плавающих в жиру с ошмётками помидоров, он тоже не ел.

Хоть денег у нас тогда мало было, и мы в теории рассчитывали на университетскую еду – «кушайте, гражданка, уплочено» – на практике мы в середине дня, вместо того, чтоб идти на ланч, отправлялись гулять по городу, и уж там где-то что-то перехватывали. Однажды в каком-то фиш-энд-чипсовом месте мы увидели человека, который разговаривал с каждым кусочком картошки перед тем, как его в рот отправить. Очень было занимательно, хоть осталось неясным, отвечали ли ему чипсы – если что-то они и говорили, то совсем негромко.

С великим удивлением мы узнали, что страшно нам понравившаяся готическая башня Вальтера Скотта – девятнадцатого века – а что чёрная, так это закоптилась – долго ли в индустриальной Британии.

Что ещё было в Эдинбурге? Концерт Менухина – когда в гулкой церкви он играл на одинокой скрипке Баха… Огромных размеров красавец-красный гриб, которого Джейк нашёл на лесной воскресной прогулке – отошёл с тропинки пописать – и вот же. После такой находки Джейк стал то и дело отходить пописать – но, увы, больше красных ему не попалось. А ещё нас свозили на кораблике на птичий остров – и у самого галдящего на разные голоса скалистого островка вдруг из воды высунулась усатая интеллигентная задумчивая моржья морда – поглядела на нас и убралась восвояси…

В лесу лужи, лУжки и лужищи. Местами топко. Трава, звездчатка – по пояс. Поднебесные каштаны цветут. Тане после леса приходится лапы мыть. Май, мокрый прохладный месяц май.

(no subject)

- Приезжайте в Португалию, у меня почти весь год там пустая квартира стоит, – сказала мне сегодня Сандра.

У неё была квартирка в Медоне, на третьем этаже без лифта. И пару лет назад из-за её болезни ей стало очень трудно подниматься туда. Как инвалид, она имела право на удешевлённую квартиру, но для этого нужно было не иметь собственной поблизости.

Вот Сандра квартиру и продала. Подумала было перебраться в Бордо, – близко от моря, и сестра у неё там, но испугалась. Всё её лечение тут, и с её таинственной болезнью, ей очень не хочется что-либо менять. Тут в больнице все сёстры её знают, когда она в очередной раз туда ложится, её там принимают, как в семье…

В Португалии жильё дешевле, а Сандра обязательно хотела что-нибудь у моря купить. Вот и купила на вырученные за медонскую квартиру деньги квартиру на самом юге Португалии, в Албуфейре. В городе, но у самого пляжа.

Она надеялась, что сможет раза два-три в год туда ездить. Но тут ковид наступил. Квартира почти всё время пустая. Иногда кто-нибудь из сестёр приезжает и живёт.

Их 8 человек детей. Брат всего лишь один. Во Франции втроём они. Три сестры.

А в Португалии – одна на юге, в тридцати километрах от квартиры, которую Сандра купила. Одна в центре. А брат и ещё две сестры остались в деревне на севере. В горах возле испанской границы. Там Сандра родилась, и мама там живёт.

И до юга – семь часов на машине.

- Брат работает в мэрии, одна сестра поварихой в старческом доме, а другая ухаживает за стариками. И та, что на юге, ухаживает в старческом доме за стариками. Все в жизни преуспели. В деревне у брата дом, и у сестры дом.

В июне Сандра туда летит и радуется, что будет у себя. С «южной» сестрой они вместе поедут на север к маме. У мамы рак, и всем им кажется, что маме слишком трудно передвигаться, чтоб самой приехать к Сандре. А мама этого не понимает и очень огорчается. Она хочет к морю. Сандре и сёстрам с братом кажется, что к морю ей будет если и спуститься, так потом не подняться от пляжа. Вот они и не хотят, боятся, чтоб мама ехала так далеко.

Сандра маму уговаривает, что они с сестрой к ней приедут, а мама отвечает, что это, конечно, очень хорошо, но ей хочется сначала в новую квартиру у моря, а потом они все вместе поедут на север к ним в деревню. А всего-то Сандра в Португалию едет на 3 недели. Билеты уже купила.

Пока нас не было, Сандра вымыла окна, и когда солнце в них бьёт по вечерам, нету от него спасу, и нет слоя пыли, чтоб немножко замутнить сверканье.

Вот ведь – сколько людей-человеков проходит мимо по улице, или в автобусе сидит напротив. Каждый центр собственной вселенной. И иногда совсем случайно миры пересекаются, сцепляются. Или просто вдруг дырочка, глядишь в неё – а там бабушка на спицах вяжет, розовый куст, ну, или вовсе даже пустырь у моря, и arrivato Zampano. Да мало ли что там.

Сандра появилась когда? Сколько лет назад? Точно не меньше пятнадцати. Васька в магазине оторвал бумажку с телефоном: «убираю, глажу, по хозяйству помогаю…»

И просторные годы – и то в них, и это, – скатываются в плотный такой шарик, колобок.

От бабушки, от дедушки, от лисы. От времени?

(no subject)

Шли мы в субботу вниз с горки по довольно широкой гравийной дорожке, а навстречу нам ехал человек на велосипеде. На гравии велосипед иногда проскальзывал, и поравнявшись с нами, человек остановился, – седобородый, неюный.

Ох – сказал – проскальзывает мой велосипед. А тут ещё и обгоняют те, кто на электрических.

В голосе его слышалось некоторое осуждение неспортивности ездоков на электрических.

Как-то незаметно мы зацепились языками – вроде как от велосипеда перешли на телефоны, и он сообщил нам, что пользуется очень старым, на котором стоит совершенно нам неизвестная система, непроницаемая для желающих что-нибудь о тебе узнать. Что телефон он использует, чтоб по нему звонить, а не для прочих надобностей. Что с программами живёт только бесплатными GNU, что стоит у него UNIX, и что Гуглом – ни за что. И Амазоном ни за что. И что пишет на Латехе.

- Но, конечно, уступки приходится делать. Вот раньше я очень любил машины чинить. А сейчас современные – хрен починишь, не deux chevaux, чай.

Ну, и в какой-то момент переключился он в своей любви к bricolage (не знаю толком, как перевести – не рукоделием же!) с машин на телефоны – ну, в машинах всё ж части тяжёлые больно, старея, трудно становится всё это ворочать. Правда, не учёл, что в телефонах ужасно всё мелкое, и зрение-то ведь тоже уже не то в 75 лет.

Поинтересовался, не из Кадараша ли мы – это здешний, в деревне в паре десятков километров от нашего хутора, научный центр комитета по атомной энергии, аналогичный подпарижскому в Сакле.

Не – говорим – мы-то из Подпарижья, из инженерной школы.

- А я провансалец par adoption. А в Подпарижье жил 50 лет назад. А вот угадайте, откуда я исходно.

Я пожала плечами – даже и угадывать не буду.

- Я из Franche Comté.

Потом Франсуа нам сказал, что во Franche Comté очень характерное произношение, что он, наверно, просто от него избавился, если мы не услышали никаких особенностей.

- Ну – говорю – если на то пошло, угадайте, откуда мы.

- Из Каталонии?

- А вот и нет, из России очень давно, сорок лет как.

- Аааа – говорит – я в Марселе много с русскими математиками сталкивался. А вообще мои научные интересы совпадали с интересами Шафаревича. Да, знаю, что он мерзавец и антисемит… А ещё Арнольда я неплохо знал.

Сказал нам, что он был в комитете по встрече Плюща. Даже безуспешно попытался фамилию Плюща правильно произнести.

- Ох – говорю – давно же это было. Мой муж Плюща хорошо знал, они оба в Париже в первой половине семидесятых оказались.

Потом поболтали про то, кто что себе находит после того, как из универа гонят на пенсию – в основном, декларируют себя «независимыми предпринимателями» и дальше, – кто какие проекты себе раздобывает. Его близкий друг, социолог из Лиона, прямо нарасхват. Ну, и у него самого тоже всякое разное идёт.

Поболтали – и разошлись, по какой-то с обеих сторон стеснительности что ли, не обменявшись именами и координатами.

Теперь вот очень любопытно – а кто же это был такой. Ясно только, что математик из Марселя…