Category: отзывы

Category was added automatically. Read all entries about "отзывы".

Про "Вишнёвый сад" у Льва Додина

Совершенно неожиданно оказался прекрасен «Вишнёвый сад» у Додина, на который мы вчера впятером ходили, благодаря Юльке, не видевшей у него нуднейшего «дядю Ваню» и уговорившей пойти к Додину на Чехова.

Единственная пьеса Чехова, которую, как мне кажется, я не читала со школы. Как ни смешно, именно потому, что с самого начала она мне понравилась. Остальных пьес когда-то я не полюбила и неоднократно перечитывала, пытаясь понять, в чём же в них дело. Сначала у меня появилась «Чайка», потом «Три сестры» (ни той, ни другой пьесы я ни разу не видела в устроившей меня постановке), а после Луи Малля возник и «дядя Ваня».

Бывают отличные спектакли, построенные на средних текстах, когда написанные автором слова – только подспорье. Ну, вот из лучшего в жизни виденного – «Традиционный сбор» – причём в двух вариантах – у Товстоногова и в «Современнике» с Евстигнеевым. А текст – средней руки розовская пьеса.

Бывает и что прекрасная пьеса сыграна вовсе не для текста.

А у Додина вчера был именно Чехов – умный, сложный.


Играли прекрасно все.

И главным героями – тягучая оцепенелая жизнь, время, налипающее липким грязным мёдом на пальцы...

Но это Чехов, поставленный человеком, знающим чем дело кончилось, и когда у Чехова раздаётся звук лопнувшей струны, у Додина звучит сирена.
А в третьем акте, когда Лопахину ударила в голову покупка сада, мне послышалось:

«Гуляет ветер, порхает снег.
 Идут двенадцать человек.
Винтовок чёрные ремни,
Кругом – огни, огни, огни...»


Я совсем у Чехова не помню линии Лопахина и Вари – но у Додина она кажется отзвуком, почти цитатой, как почти цитатен бывает Михаил Шишкин – той самой струной, которая ещё звучит в пустой комнате. Лопахин никак не может сделать Варе предложение – и приходят в голову Варенька с Сергеем Иванычем, собирающие подберёзовики, и как Кити объясняет Левину на пальцах, почему у его брата с её подругой ничего не выходит. Ну, а новый Лопахин, купивший имение, где дед его был рабом, в отношениях с Варей неожиданно оборачивается Паратовым.

В самой последней сцене, где одна фраза – «А человека-то забыли...» – опущена, Фирс отдёргивает полог, скрывающий сад, – и вместо сада возникают глухие доски – не в дачи он обращается – в лагерный барак.

(no subject)

Время от времени я читаю Чехова. У меня странные с ним отношения – иногда кажется он мне невыносимым морализатором, наивным до бессмысленности – с его человеком, в которым всё должно быть прекрасно, с дядей Ваней и с Соней, иногда кажется нетерпимым и очень злым, а иногда удивительная родственность возникает с ним. Причём, бывает, что к одним и тем же рассказам я отношусь по-разному, в зависимости от собственного состояния.

Сейчас перечитала десятый том. Собственно, всегда читаю либо десятый, либо девятый.

И поразил меня рассказ «Душечка». Мне даже показалось, что я его с детства не перечитывала, хотя вряд ли так может быть, я ж обычно подряд читаю.

Все со школы знают, что Лев Николаич говорил, что Душечка – идеальная женщина, и что Чехов хотел над ней посмеяться, а не получилось, потому что талант его ему этого не позволил.

Я, вроде, всегда была уверена, что Чехов вполне удачно над ней посмеялся, но что рассказ малосущественный именно потому, что не так уж интересно – ну, посмеялся над дурочкой.

А тут он меня впервые сильно тронул, и я подумала, что ведь Толстой и прав, и неправ – рассказ-то удивительно нежный, и вовсе я не уверена, что Чехов хотел посмеяться – получился у него на удивление позитивный рассказ – из тех, где повседневность – не помойка. А ведь так часто у Чехова – мерзкая помойка, а тут концы с концами светло сошлись.

И ещё. В голове сидело, что «В овраге» – про тупой ужас русской деревни, а ведь тупой ужас-то там русского молодого капитализма...

Так что удивительным образом Чехов и тут оказывается не так далёк от Толстого.

И вот ещё. По моим воспоминаниям Ионыча «среда заела», в частности, вот то самое, как бы интеллигентное семейство – «я иду по ковру, ты идёшь пока врёшь» – а сейчас прочитала – да это ж он гаже всех – жадный, леивый... А Котик эта, которая барабанит на рояле, страшно похожа на Нину Заречную с её театром...

А рассказ «Архиерей» я хотела пропустить, потому что при мысли о нём тоска подкрадывалась, но всё-таки перечитала... Ведь, наверно, это чеховское знание в нём, что умирает, чеховская смертная тоска...

Неубедительный рассказ «Невеста» – про девицу, которая убежала из-под венца в Петербург учиться. То есть, может, и был бы рассказ неплох, кабы не резонёрские рассуждения опять про труд, про новую жизнь, про города прямо из снов Веры Павловны. И так стало вдруг понятно, что больной Чехов, который не мог не знать, что ему жить недолго, наверняка всё время, которое не писал, мучился, что дни уходят в песок, а писать непрерывно ведь невозможно... А когда не пишется, что делать? – Думаю, все его нравоучительные рассуждения про работу именно отсюда, – мучительство, самоедство, уходящее тикающее время...

Лицедеи...

Сходили мы сегодня на Лицедеев.

На тех, что в Питере остались. На тех, которые без Полунина.

Не понравилось мне совсем. Даже как-то неловко было.

Прекрасные пластичные актёры, двигаются великолепно. И показывают какую-то чушь, клоунаду без смысла, но с битьём друг друга по голове. Сцены из семейной жизни - с папой-алкоголиком, мамой, всегда беременной, и кучей детей. Папа вечно уходит, мама вечно грозит, что вот-вот родит, а дети дерутся. И всё это без ладу, без складу и без смысла. А потом такой же идиотский хэппи енд - папа возвращается, мама рожает, все друг друга любят.

Эмоционально не задевает совсем, да и скучно.

Так обидно... Первый их спектакль - лёгкий печальный радостный - с воздушными шарами... Они его в Париж привозили году в 87.

Ну, а полунинское сНежное шоу под blue Canary - вообще, наверно, из лучшего в театре виденного...

...

Французские зрители - благодарные, им пальчик покажи, будут смеяться и хлопать. А я очень огорчилась.

Меир Шалев. «В доме своем в пустыне»

Не лучше, чем «Русский роман» и не хуже.

По-моему, Шалев равен самому себе.

И если «Русский роман» (первый прочитанный) оставил ощущение, что несмотря на его недостатки, я Шалева читать ещё буду, то после «дома в пустыне» пожалуй что и не буду.

Стилистически опять Маркес – течёшь, как по медовой реке, ребёнка с хвостиком, правда, не рождается, жёлтые бабочки не летают, но зато над семьёй проклятье – все мужчины – отцы, мужья, братья – умирают молодыми.

Уйма всяческих медленных удовольствий – маринованные огурчики с укропом (кстати, на мой взгляд, переводчики ошиблись – огурчики-то солёные), сабры, которые нужно очень осторожно собирать с деревьев (малейшая неосмотрительность – и иголки вонзаются), баклажаны на рынке надо выбирать гладкие и лёгкие, а редьку тяжёленькую.

Но все эти радости могли бы иметь смысл куда больший, если б не попытка сюжета. Шалев, вроде бы, рассказывает историю, мало того, в истории принимают участие люди, местами даже живые (не все и не всё время), только ни один поступок внутренне не оправдан, ни одно построение не кажется убедительным. Я не про вкраплённость фантастики, которой, впрочем, в этом романе практически и нету, я про то, что все поступки и эмоции торчат кривыми вопросительными знаками.

И не то, чтоб читателю предоставлялась возможность подумать, не то, чтоб была скрытая внутренняя логика – нет, впечатление, что Шалев вместо того, чтоб написать бессюжетное, вместо того, чтоб создать эту свою, пусть и похожую на Маркеса, медовую реку, по которой приятно было бы плыть просто так, пытается написать роман, сочиняет искусственную историю, не может придумать мотивировок, и получается чушь – река-то есть, а плыть трудно, потому что раздражаешься, каждую минуту пожимая плечами: Ну и что? Почему?

Меир Шалев «Русский роман»

Спасибо, i_shmael за добрый совет и mrka за то, что обеспечила меня этой книжкой.

Первая прочитанная мной израильская книга. Перевод с иврита. По крайней мере, с точки зрения русского языка превосходный.

Мне в новинку было всё. Это книга о второй алие. А я даже не знала, что вторая алия – это евреи из местечек, приехавшие в Палестину перед первой мировой войной.

Я знала, что отцы-основатели Израиля социалисты, но не очень твёрдо представляла, когда именно они они там появились.

Я знала, что в Израиле в сельскохозяйственные земли превратили пустыню, но не знала, что кроме пустыни, были ещё и малярийные болота, что 80 процентов приехавших умерли или уехали, куда глаза глядят, - от невыносимости этих страшных болот, и даже молоко от первых коров вывозили из деревень на удивительном средстве транспорта – болотных санях.

«Русский роман» очень сильно напоминает «Сто лет одиночества». Это очевидно с первых страниц

Сначала я крайне удивилась – как это новая страна Израиль оказывается похожей на пронизанную мифологией Латинскую Америку – потом осознала, что это совершенно естественно. Ведь и в Латинской Америке – история совсем рядом, не тысячелетие с хвостом, а обозримые несколько сот лет.

В Европе корни – очень глубоко, европейский пейзаж принял в себя человека бесконечно давно, и крепостные стены, церкви на холмах – были всегда.

Перемолото – мука образовалась – вся итальянская и французская земля – эта мука.

В Колумбии и в Израиле всё только что, недавно, история клубится под тонким слоем земли, бурлит и лезет на поверхность. Вот и похоже.

«Русский роман» очень грустная книга, хоть и заканчивается она крайне неубедительным happy end’ом.

История одной деревни – от зарождения до упадка, усталости, когда внуки прежних друзей с трудом находят между собой общий язык. И то, что было делом жизни, становится не более чем способом заработка. И кто-то уходит, уезжает, кого-то выгоняют. И растёт кладбище.

Роман русский потому, что вторая алия практически целиком из России. Строители деревни – бундовцы – очень мало по убеждениям отличаются от русских революционеров.

Но не льётся братоубийственная кровь, что, в общем, естественно – не приходится перепахивать жизнь других людей – земля относительно пустая, и уж совсем пустая на малярийных болотах.

Бундовцы преклоняются перед трудом, особенно перед трудом на земле. Презирают религиозников, приехавших раньше и живущих в городах на подачки американских евреев.

И с недоверием относятся к торговцам.

Возделывать землю – вот зачем они приехали.

А внутренние отношения – как же они похожи на возникавшие в России коммуны.

Три голодных парня, приплывших на пароходе из Одессы, ходят по стране и ищут работу. По дороге они подбирают ещё более голодную девушку. И называют её именем бригаду – бригада имени Фейги Левин. И дальше ходят уже вчетвером, как Бременские музыканты, и разыгрывают по жребию, кому жениться на Фейге.

Помимо деревень образуются ещё и комитеты, возникает тяжеловесная бюрократия.

И все важные вопросы в деревне решаются на собраниях.

И есть устав деревенского кооператива - мошава. И в уставе предусмотрено множество разных вопросов – например, вопрос об усиленном питании беременных товарищей. Чем не Россия?

Только один вопрос не поднимается – вопрос о том, что делать со стариками. Потому что стариков нет, всем жителям и тридцати-то не исполнилось.

И никто не верит, что старость когда-нибудь наступит.

А роман на самом деле – о стариках.

От лица внука одного из основателей деревни.

О стариках, слепнущих, теряющих разум, умирающих. То есть, он не только о них, но, наверно, меня больше всего задело именно эта сторона.

Люди-старики. Старик-мул, приплывший с людьми из Одессы.

Та самая старость, которой не должно было быть, которая не была предусмотрена ни одним пунктом устава.

Роман – не реалистический, и мул стареет одновременно с хозяевами.

И один из героев – ушедший из деревни сын старика, уходит вместе с любимым существом – со своим быком, которого он с детства носит на руках...

А деревенский осёл по ночам летает к английской королеве.

И в голову, конечно, лезет Шагал.
.........


В общем, хороший роман, хотя, на мой взгляд, Шалев не справился с концовкой. Натужный happy end, возвращение представителя младшего поколения, двоюродного брата рассказчика, в деревню с женой и детьми. Неразрешённость и неприкаянность самого рассказчика – ждёшь, что будет какое-нибудь движение, что почти в сорок что-то у него изменится по сравнению с двадцатью. Эта неизменность не убеждает.

Не складываются сюжетные нити. Но всё это, в общем, неважно...

я в театр больше не ходок (не ходец?)

Мы сходили на "Три сестры" у Фоменко. Основное ощущение: вилкой по тарелке. Неловкость от того, что при тебе кривляются. Идея простая, даже примитивная - малохольный Чехов в пенсне весь спектакль стоит за конторкой - на переднем плане - и водит пером по бумаге. Периодически он перестает водить пером и сообщает залу, где происходит действие, иногда громко выкрикивает "пауза", с чем актеры изредка не соглашаются, например, когда целуются. Иногда зачитывает фрагменты своих писем.
Актеры произносят текст, вроде бы чеховский, но вот не совсем. Например, какая-нибудь глуповато-пошловатая фраза у Чехова произносится один раз, у Фоменко - целых три, а то и четыре, да еще и фоменковские фразы втираются. С единственной целью - удесятерить пошлость и убрать все человеческое. У Чехова в пьесах ведь есть такие монологи, глуповатые и неловкие, монологи человека 19-го века, свято верящего в прогресс...
И вот Фоменко наслаждается именно этими монологами - он с удовольствием показывает сборище полоумных высокопарных кретинов. Три дебилки и истерички писклявыми голосами, кривляясь, кричат "в Москву, в Москву" и произносят слово профессор через э. Сопровождается все это действо стандартным современным набором штампов: Ирина и Тузенбах немножечко ходят вокруг столбов и кидаются друг в друга шляпами.
И еще очень скучно. Пожалуй, в последнем акте чуть-чуть прорывается Чехов, думаю, что вопреки Фоменко - трудно же актрисам целый вечер играть пошлых дебилок!
Я прекрасно понимаю, что можно очень не любить чеховские пьесы, сама их до недавнего времени терпеть не могла - но не понимаю, зачем тогда ставить?
Вообще-то я такое уже видела: у Васильева в "Дон-Жуане" актеры старательно читали, нет, выкрикивали Пушкина так, чтоб уж точно не было ни ладу, ни складу, чтоб было противно. А еще есть сокуровский фильм, вроде как, по "Преступлению и наказанию", где Порфирий Петрович на лестнице все время спотыкается о собачьи какашки, а Сонечка Мармеладова - такой мерзкий дистрофик с большой головой, там еще периодически разные люди кидаются с высокого этажа в колодец.
В общем, отсидели мы четыре часа в безумно душном подвальном зале Chaillot и подумала я, что, наверно, нечего мне в театр ходить - со свиным рылом в калашный ряд - слишком часто я испытываю там те самые эмоции, что старый профессор в "Скучной истории"...
С другой стороны, когда-то "Свадьба" у Фоменко мне страшно понравилась - отличная была буффонада. А Додин - совсем было здорово. Чтоб уж быть справедливой.