Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

(no subject)

Сегодня начинается суд над сообщниками убийц 2015-го года – «Шарли Эбдо», полицейские, еврейский магазин…

«Шарли Эбдо» по этому поводу перепечатал карикатуру 2006-го, после которой на них началась охота, ту, где Магомет держится за голову, говоря, что тяжело, когда тебя любит столько мудаков. Большие молодцы, что перепечатали в нынешнем морализаторском, как Васька говорил, «с перстом указующим», слово в сторону – враг, – мире!

Но я, собственно, совсем не об этом. По радио, естественно, много интервьюируют выживших, разговаривают с теми, по кому прошёлся паровой каток – вот с женой убитого карикатуриста Жоржа Волынского (ненавижу слово «вдова» с его всеобщим индоевропейским корнем). С тёплым негромким голосом Maryse Wolinski. Недавно она книжку опубликовала.

Не запомнила точно, какую она фразу сказала, про то, что il ne s’agit pas de la solitude, il s’agit de l’absence… Вот да. Именно так.

Себе под нос...

Зачем я это пишу, я не особо понимаю, но свербит, потому, наверно, и пишу. Может, внутренняя цензура очень надоела, а может, стыдно, что всё время к ней прибегаю.

Вот вроде сколько уже лет я пишу в сети. Для кого? Для себя? Для потенциального читателя? Всё ж читателя какого-никакого тоже иметь хочется.

Я конформистка в том смысле, что ради того, «чтоб в доме было тихо», я стараюсь не влезать в полемику, не высказываться. В конце концов, борин папа, как известно, даже повесился, чтоб в доме было тихо.

Мне всегда казалось, что из самого в мире важного – чувство меры и родственное ему – чувство юмора. Мне давным-давно кажется, что часть общих проблем России и Америки – это как раз отстуствие чувства меры.

Я несомненно за политкорректность, как за вежливость в обращении друг с другом, и я всеми лапами против сегодняшнего американского университетского правильномыслия – шаг в сторону – позорный столб.

При советской власти у меня, вероятно, не было друзей, её любивших. Несомненно были те, кому пепел Клааса стучал в сердце, и те, кого социальное-политическое совсем не интересовало.

Сейчас я знаю, что со значительной частью моих друзей и знакомых моложе пятидесяти лучше не обсуждать некоторых проблем – «чтоб в доме было тихо», чтоб у позорного столба не оказаться... Иногда всё-таки обсуждаю, очень осторожно, стараясь максимально смягчать... Ну, потому что избегать целых пучков тем стыдно...

Наверно, я сегодня пишу всё это, потому что мне тошно и стыдно читать и слышать от самых разных людей, что они радуются тому, что немолодому человеку, никого не зарезавшему, грозит 25 лет тюрьмы, грозит умереть в тюрьме... Обвинение развалилось, но всё равно признали виновным... И вот эта общественная радость...

А пару месяцев назад мне было стыдно читать про то, что Трюдо уже второй раз извиняется за то, что в юности, играя Алладина, он намазался коричневой краской...

***
А комментариев не надо, пожалуйста, – ну, чтоб в доме было тихо... Это я не чтоб спорить написала...

(no subject)

Мы сегодня отправились не то, чтоб в совсем большой поход, но по горам-по долам вверх-вниз 16 километров.

У нас запрещено сообщать какие бы то ни было предварительные результаты выборов до восьми вечера. И сегодняшний день надо было как-то провести. Я в голове прокручивала победу Лёпенихи – ведь когда в деталях что-то себе представляешь, так никогда не бывает. И я представляла себе, каково будет в восемь вечера узнать, что мы живём в мире, где Трамп, Путин и Лёпен… И сколько продлятся тёмные века?

Иностранцам наши восемь часов неписаны, так что с середины дня можно начинать искать каких-то сведений у ближайших соседей – у швейцарцев, у бельгийцев…

Только выяснилось, что «крокодил не ловится, не растёт кокос» – мы были окружены высоченными скалами, и не то чтоб сеть, – телефон тоже не работал. А народ проводил воскресенье – лез на высоченные скалы, – Машка глядела на них и говорила: «Как мухи. Что ж это они целый день видят только свою скалу?». А ещё были люди на горных велосипедах, но куда меньше их, чем скалолазов. Номера машин на трёх подскальных парковках (а скал явно хватало на всех) самые экзотические, включая чешские…

Сети не было и в помине. Но в какой-то момент мелькнула возможность послать смс-ку, и я спросила у Кольки, есть ли новости. Новостей, конечно, не было, кроме того, что всё ок у французов, голосовавших за морями…

Мы спускались, поднимались, тянулись взглядом вверх, на всех верхушках невозможно высоких скал обнаруживая людей… Сети всё не было.

Я опять послала Кольке смс-ку, и опять – ничего.

Уже когда мы в седьмом часу сели в машину, пришло от него сообщение, что бельгийцы говорят, что всё ок. Ну, а там и я сама сумела к швейцарцам подключиться.

Приехали домой, заехав по дороге за мёдом, как раз почти к восьми, к объявлению результатов, и тут пошли смс-ки – от Ксавье, от Франка, от Лионеля, от Софи, от Патрика – а в них одно огромное уф и ещё «наконец-то ты сможешь насладиться каникулами!». Потому что, конечно, честно было бы, если б наши каникулы только сегодня начались… Но от них, увы, остались только жалкие пять дней.

(no subject)

Сегодня до середины дня через нас проносились грозы – грохотали, валились на виноградники и в траву, будили мирно спящую клубком на диване Таню.

А потом, как и обещано было, тучи разошлись, открыв голубые дыры, и мы с Машкой, оставив Бегемота проверять студенческие работы, а Таню и Гришу спать, отправились гулять – в деревню по имени Bastidonne, которую мы прозвали Бастиндой. Она километрах в четырёх от дома, и мы там ни разу не были.

Шли среди виноградников, мимо оливковой рощи, по обочине дороги на ветру подсыхала трава. Щурились в вечернем солнце. Потом вдруг услышали какого-то странного петуха, вроде как петь он ещё не умел, а только учился. Я предположила, что возможно, это и не петух, а попугай у петуха берёт уроки.

В деревне оказалась церковь 13-го века, кафе и библиотека. На доске объявлений сообщение о выставке фотографий из страны Чад и о сборе денег для Чада. Магазина нет, может, автолавка по утрам приезжает.

Церковь была закрыта, а кафе открыто, и бородатый владелец сварил нам вполне пристойный кофе. Выставка фотографий из Чада тоже оказалась в кафе, это явно такой деревенский культурный центр. Мы сели за столик в саду, куда вышли через заднюю дверь, пройдя мимо троих беседующих. Интеллигентного вида лет пятидесяти очень элегантные мужчина и женщина разговаривали с неопределённого вида молодым человеком.

Мы сели возле цветущего каштана, на нас сверху из соседнего дома выше по холму глядел бело-рыжий пёс.

О чём стоящие в дверях говорят, нам было не слышно, пока вдруг молодой человек с сильным акцентом не произнёс по-русски: «Как вас зовут?». Фраза его явно была обращена к собеседникам, а не к нам, хотя на секунду мы подумали, что люди нас услышали и поняли, что мы их обсуждаем (а мы действительно строили предположения о том, что это за пара, судя по рукам, явно не крестьянским трудом занятые, может, кто-то из них деревенский библиотекарь, но какой-то в целом вид у них был неместный), но мы не орали, тихо говорили. При этом русская фраза явно была не частью беседы, а демонстрацией умения произнести что-то по-русски.

Я попыталась ткнуться в телефон – все эти предвыборные дни тычусь в него лихорадочно, – сегодня, в последний перед выборами день, нет опросов, но зато есть хакнутые счета и вброс дезы… Машка велела мне перестать ходить по потолку.

Потом старшие ушли, и парень на прощанье сказал им: Bonnes élection (хороших выборов)!

Хозяин кафе вышел с чашкой кофе и сел за столик. Парень ушёл в кафе и вернулся с пивом.

Подсел к хозяину и обратился к нам на хорошем английском: «вы не по-испански говорите?

– А, по-русски, – обрадовался он – значит, я правильно понял, что вы услышали мою русскую фразу!

– Меня зовут Hugo. Я француз.

Имя он произнёс по-французски,  – не Гюго и не Юго.

Сказал нам, что работает в России: сначала в Петербурге, а теперь в Москве коммерческим представителем какой-то неизвестной мне фирмы, названия которой я не запомнила.

Мы ещё немного посидели, заплатили за кофе в два раза меньше, чем в Париже, и пустились в обратный путь в облаке медовых запахов цветущей акации под густо-синим небом, где несколько кокетливых невинных облачков паслись где-то на обочине.

Что я видел

Проходя вечером мимо решётки Люксембургского сада, мимо Сената, мы с Машкой увидели в сенатском окне на каком-то там возвышенном этаже - ярко освещённую заоконным жёлтым светом голую жопу. Мраморную. Неподвижную.

(no subject)

А я вот из раннего детства смутно помню, как Фидель приезжал в Ленинград.

Как кричали женщины ура и в воздух лифчики (по Ваське не о чепчиках речь) бросали. У папы на работе одна тётенька даже от восторга выпала из окна и руку сломала!

Он был собой прекрасен – рядом с уродами из ЦК КПСС – огромный бородатый, глаз горит!

И истории рассказывали трогательные – как он в магазин ходил, сосиски там покупал («как про Гану все в буфет за сардельками»). Стоял в очереди вместе с советскими гражданами. А потом попросил (не знаю уж, на каком языке) типа двести грамм сосисок, и чтоб всё по весу правильно получилось, ему полсосиски доложили.

Вот так. Уж не говоря об « Cuba, amor mio » и о кокосовых орехах, которые вдруг появились у каких-то вполне невысокопоставленных людей, которые дуриком съездили в Гавану в командировку.

(no subject)

В этом году столетие Миттерана, и по этому поводу историк Jean-Noël Jeanneney уговорил Anne Pingeot, женщину, с которой Миттеран был вместе много лет, опубликовать его письма к ней и его дневники, написанные для неё.

Она перепечатала письма и дневники, снабдила их комментариями, иногда очень трогающими проникновением в тот тесный круг жизни, где собственный язык. Вот например, миттеранская машина в этом языке именуется домашней тапочкой.

Получилась книга в 1200 страниц.

А на France culture только что неделю по вечерам передавали беседы Jean-Noël Jeanneney с Anne Pingeot.
Сначала меня просто привлёк её голос, живой естественный низкий голос, как будто не на публику совсем она разговаривает, а дома, за столом.

Я её услышала утром по дороге на работу – несколько минут, выдержку из вечерней с ней передачи.

Вечером я радио не слушаю, но голос меня задел, и я потом нашла все эти передачи в сети и подряд послушала.

Мне было не оторваться.

Миттеран когда-то меня порадовал ответом приставучему журналисту. Он выходил из ресторана с молодой женщиной, и настырный журналист подскочил у нему с вопросом: «это у Вас внебрачная дочка?». Миттеран ответил: «Да, ну и что?»
Я так живо представляю, как он смерил журналистика взглядом, поставил на место.

Anne Pingeot – мать этой дочки. Девочка давно выросла и преподаёт литературу на младших курсах университета Сен-Дени под Парижем.

С шестидесятых годов Миттеран жил на два дома – с Анн и со своей официальной женой Даниэль, с которой они познакомились в Сопротивлении. Даниэль сопровождала Миттерана на поезде в Бургундию, куда ему срочно надо было перебазироваться из Парижа, и ему её выдали в сопровождающие, чтоб в дороге они изображали влюблённую пару и не вызвали бы никаких подозрений у гестапо.

До места Франсуа с Даниэль добрались благополучно, ну, а потом и поженились. Даниэль Миттеран после войны стала заметной общественной левой деятельницей.

А с Анн у Миттерана разница в возрасте в 25 лет. Они познакомились, когда Анн было 14, в доме её родителей. Она из католической буржуазной провинциальной семьи, папа – владелец фабрики.

Интересно всё – живое время, шестидесятые, сексуальная, и не только сексуальная революция – девочка из провинции переезжает в Париж, стремится к независимости, учится, снимает квартиру, подрабатывает. Влюблённая девочка. И Миттеран в роли Пигмалиона её формирует, и как они проводят время, как в кафе она готовится к экзаменам, а он пишет, работает...

Она стала историком искусства, заведовала в Орсэ отделом скульптуры. И очень интересно слушать про то, как было решено создать музей в бывшем здании вокзала.

Скульптура оказалась при входе в огромном зале, потому что она может занимать помещения, не годящиеся для живописи.
Они много говорили о современной архитектуре, обоих очень увлекавшей, и Миттерану, ещё не ставшему президентом, очень хотелось оставить след в Париже.

Ну что – он построил разное – про библиотеку пользователи хорошего говорят мало, а вот пирамида-вход в Лувр, по-моему, замечательная, и по удобству, и просто – такое весёлое вторжение в классический Париж.

Задолго до рождения их дочки Анн решилась уйти от Миттерана, выйти замуж за приличного выпускника политехнической школы, жить той накатанной жизнью, которая собственно её по происхождению скорей всего и ожидала.

А Миттеран уехал в Индию, и его оттуда ей письма уничтожили её решимость. Он путешествовал по Индии вместе с французским врачом, объезжавшим деревни, чтоб лечить жителей, в том числе, от проказы.

Анн много ездила с Миттераном на встречи с избирателями по деревенской Франции, когда он был провинциальным депутатом. И такая возникает живая из её рассказа провинциальная жизнь семидесятых.

И ещё в этих передачах читали куски из писем. Большой кусок из одного из индийских писем. И несколько кусков из писем со стихами, – Миттеранскими стихами, обращёнными к Анн, цитатами из классической французской поэзии... Куски из писем с общефилософскими рассуждениями, с цитатами из Паскаля...

Кусок из письма о том, как он посещал Альенде, и как познакомился с Фиделем.

Анн рассказывала про мужика, любимого женщинами и любящего женщин, про его ревность, про свою ревность.

Про то, как он каждый вечер приезжал к дочке, как читал ей...

Говорила о том, что согласиться на то, чтоб она родила ребёнка был, может быть, самый неэгоистический поступок в жизни Миттерана, и поступок, который принёс ему больше всего счастья.

Последние годы жизни Миттерана они с Анн прожили почти всё время вместе. А в последние месяцы его жизни, когда он умирал, она по ночам, чтоб журналисты не увязывались, гуляла с его собакой по Парижу.

Когда Миттерана выбирали на второй срок, я ещё не была французской гражданкой, но уже жила в Париже, и очень хорошо помню ощущение праздника на улице после его победы.
Так удивительно, что в центре этого живейшего рассказа о времени, о людях, о совместности – не писатель, не философ, а успешный политический деятель...

(no subject)

В половине третьего я всё-таки решила, что надо поспать. Нью-Йорк ещё не был посчитан.

Особенно я не беспокоилась, – «ну, этого же не может быть, потому что этого не может быть никогда».

Последние дни я рассуждала про то, что когда Хиллари победит, ей необходимо будет учитывать, что немалая часть страны живёт в накопленном давнем недовольстве с ощущением тупика. И что по большому счёту всем наплевать на этих индустриальных рабочих, которым больше негде работать, на обывателя, который не успевает за «прогрессом»... И что когда наплевать, то плохо кончается...

Но это были рассуждения про дальнее будущее, прекраснодушные, как всякие такого рода рассуждения.

Проснуться утром, протянуть руку к айпаду в спокойствии, что сейчас узнаю, что всё в порядке, – и получить пыльным мешком по башке – много нас таких сегодня...

Остаётся надеяться, что американская система прочная, что устоит и переживёт, и что эта история послужит прививкой...