Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

(no subject)

Почему, ну, почему какие-то совсем незначащие детали иногда вдруг звучат, замирают, всплывают снова? – вот здешнее – давнее – поездка к дальнему озеру, предгрозье, тёплая озёрная вода. Катя – тогда молодая собака в полном расцвете сил плавает с нами. Узкий быстрый арык и фиговые деревья по берегам. Фиги шмякаются почти что в рот, как в сказке, где итальянский ученик посрамил турецкого знаменитого учителя, к которому был отправлен обучаться лени. Учитель велел лечь в траву и подбирать падающие фиги руками, а ученик лёг и рот открыл. Длинный полосатый арбуз в придорожном киоске по дороге домой. Городок тонет в лесу на склоне холма, на стенке кафе объявление о соревновании рыболовов. Можно найти, когда это, уже был у меня спасительный жж. Привязать к дате, завязать узелок в вечных попытках связывать концы. Сколько верёвочка ни вейся…

Время несётся мощным потоком, иногда даёт передышку, выбрасывает на островок – вздохнуть.

Незначащее случайное щемит сильней жизнеобразующих событий.

Это с тобой не сейчас? Не сегодняшняя музыка, повторяющийся мотив? – иногда Лемовский рассказ об автоматах на пыльном чердаке кажется очень убедительным…

И Васькино, тоже из неглавных, неважных зазвучало вдруг…

***
Какое множество зелёных склонов,
Какие жалкие домишки ниже...
Что горше черепицы и бетона
На скалах, полусерых, полурыжих?
Над ними вечное, как в книгах, небо.
Сравнить по вечности – ну, с Римом разве!
И облака так весело и немо
Ползут себе на свой альпийский праздник.

А Рим – он, к сожаленью, за горами.
Тут только Франция. Точней – Пьемонт.
Щебёнчатые скалы в синей раме
Из облачка творят ненужный зонт...
А скалы – то готические шпили,
То наподобье девушек в причёсках...
Лишь перевал да считанные мили
Отгородили Юг. Италию. Роскошь.

Мы были тут вчера.
В деревне горной
На ярус ярус, громоздясь, теснится –
И вся поездка показалась вздорной,
Пустою дневниковою страницей.

Перевал Баталья, Альпы, 1999



И аккуратный Васька, которому очень хотелось быть человеком Возрождения, знать хоть чуть-чуть, но обо всём, к этим девушкам в причёсках аккуратно оставил примечание «Девушки в причёсках – demoiselles coiffées – так называются получившиеся в результате эрозии колонны, состоящие из относительно мягких пород, увенчанные “шапкой” из более твёрдого камня. Они встречаются во многих местах мира, в частности, в Высоких Альпах во Франции, около озера Серпансон»

(no subject)

Наш Крозонский полуостров выходит одним боком к океану, а другим к заливу Дуарнене. На заливе бывает почти по-средиземноморски, сияет море зеркальное, сосновый лес спускается к воде, на скалы, а на океане - океан!

Вот тут - залив - с приморской тропы. Эти тропы зовут ещё тропами таможенников.

DSC03862



DSC03867


DSC03879

Collapse )

(no subject)

Ветер поутру тряс за распахнутым окном дырчатые железные шторы, и почему-то отделённость от заоконья казалась меньшей, чем когда окно закрыто, или просто открыто без штор.

Вот это дрожанье тонкого железа приблизило меня к курлыкающему лесному голубю, устроившемуся на карнизе, к сорокам – кормящим матерям-отцам – гнезда давно не видно через густую крону. Заоконный такой родственный тополь – прибежище сорок – от каждого порыва встряхивал за шторами лохматой башкой.

Выхватив деталь, часто можешь её продолжить совсем другим. Эдакий пазл, в котором отдельные кусочки годятся и в то, и вовсе в это. Глядя вчера наискосок через наш пруд – на крутой рыжий обрывок берега, резко уходящий в воду, на берёзу, светлую с юными листьями, на жёлтые ирисы в воде – легко перенесла этот обрывок во что-то более значительное – вот уже озеро с красноватой водой, песчаный спуск, берёзы мешаются с ёлками, и этот нежнейший запах пресной озёрной воды – и бургундское озеро Сетон, и ночное шуршанье возле палатки, а утром следы длинных зубов на куске сыра. И прогулочный кораблик басом нам с Нюшей гудит – убирайтесь с фарватера, человек и ньюф.

Музыку я часто слышу как вот такими пазлами – сюда вставил, – всё вместе так, ерундовина, а вдруг пошла вариация – увела в совсем другое. У Висконти в «Смерти в Венеции», помимо всего прочего, – кусок симфонии Малера, – и пазл складывается из лагуны, из солнечного луга, из горящего на венецианской площади мусора…

(no subject)

А это прогулка по плато пониже, чем наш хребет на севере. Оно к югу от нас километрах в десяти, прямо над рекой Дюранс. Видимо, от мистралей и прочих холодных ветров его защищает как раз наш хребет Люберон, потому что там по ощущению значительно южней. А ведь хребет Люберон от нам меньше, чем в десяти километрах на север, а это плато примерно в десяти на юг. Но вот Люберон скорей альпийский, а это плато скорей тяготеет к массиву Мор, к горкам у самого моря.

И вот растительность, особенно цветочная, там несколько другая. Полно диких ирисов. Ни нарциссов, ни печёночниц. Заросли ладанника, издали фантастически похожего на шиповник. Жёлтый и синий лён. И - настоящий подарок - лесные тюльпаны, которые, как выяснилось, в красной книге!
DSC02884



DSC02886



DSC02887



DSC02888

Collapse )

(no subject)

Память моя зовётся Осла Белла.

Вот Машка одержима справедливой страстью – каждое растение надо назвать. Всего живого, да и неживого, нужно знать истинное имя.

Во всех наших путешествиях она докапывалась до имён встреченных растений – фотографировала их, помещала фотографии в разные сообщества, где можно было встретить знающих людей.

А у меня эта страсть к называнию длилась несколько лет в детстве, когда мы жили в обнимку с определителем Нейштадта – считали тычинки, разбирались в том, верхняя завязь или нижняя, и есть ли шпорец. В результате мы познакомились по имени практически со всеми встреченными растениями. Но знакомились мы с ними в ленинградской области!

Во Франции я повстречалась ещё и с растениями, которых не знает Нейштадт, посвящённый русской средней полосе. Я попыталась найти похожую на определитель Нейштадта книгу, – чтоб она была устроена как экспертная система, которая ведёт определяющего от пункта к пункту в зависимости от ответа на предыдущий вопрос («да, нет, неизвестно»), но, увы, похоже, что таких книжек больше нет. Не считают нынче тычинки, – на фотки вместо того смотрят.

Поставила я на телефон определитель растений по фоткам, но не научилась им пользоваться, потому что ужасно ленива – ненавижу разбираться во всяких приложениях и программах. Ну, недавно всё-таки мне указала Маринка, что я, идиотка, просто не нажимаю на галочку, чтоб фотку записать, и поэтому всё теряю...

И теперь решила я, что пора начать вежливо раскланиваться с растущим вокруг, обращаясь ко всем по имени.

И вот я познакомилась с белыми цветами в соцветьях с латинским названием Ornithógalum, а по-русски птицемлечники – попросту перевод.

Н, и почему этот цветок назвали птичьим молоком? За очень белый цвет? Никто не знает, по-крайней мере, википедия не ведает. По-английски они выспренно зовутся звёздами Вифлеема, а по-немецки – молочными звёздами. И правда, каждый цветочек как звезда.

Я радостно всё это читала, чтоб Машке рассказать, а оказалось, что моя Осла Белла – экая позорница – всё забыла. «Здрасти, приехали – Машка мне сказала – мы ж уже этот птицемлечник определили один раз.»

Я огорчилась, что Осла Белла такая ненадёжная свинья, и пошла дальше читать, чтоб уж на этот раз запомнить.

По-француски эти молочные звёздочки – кокетливо называются dame de Onze Heures, потому что открываются они днём и закрываются вечером.
Но самое занимательное вот в чём: одиннадцатичасовая дама излечивает от чёрной меланхолии, помогает пережить беду, справиться с горем и не впасть в окончательное уныние. Маленькая такая бутылочка изображена на сайте производителя снадобий «Elicsir». Накапал 4 капли в любое питьё – и жизнь повернётся румяным боком!

«Капли датского короля пейте, кавалеры!»

DSC02565

Из книжки "Эхо", которую я никогда не напишу

ПРО КАНИКУЛЫ, ПРО КЕМПИНГИ, ПРО ГОРКИ, ПРО СОБАКУ НЮШУ, ПРО НАС С ВАСЬКОЙ 1

Предыдущее

***

Медленным медовым июльским вечером мы с открытыми окнами, под жужжанье незнамо каких насекомых тихо катили по маленькой бургундской дорожке, к которой вплотную с обеих сторон подступил лес. Нюша, рассевшись на заднем сиденье, глядела в окно. Мы с Васькой не сразу заметили, что половина Нюши из окна торчала наружу. Остановились, я вышла из машины и запихнула её внутрь – не так-то это просто – полньюфа обратно в машину затолкать.

Зачем, почему – возвратом какой музыкальной темы – этот бесконечный просвеченный насквозь вечер, пахнет он тёплой хвоей, медовыми цветами на опушке, и в конце дороги сладкой озёрной водой – мы едем на озеро, чтоб там в палатке заночевать, а наутро дальше отправиться, в Альпы, на другое озеро, в городок Анси…

Утром в деревне на совершенно пустой улице на террасе кафе – кофе с круассанами – тихо, тепло, деревенька к лесу задом стоит, к нам передом.

Из лесу выехали и в деревню Меркурий приехали, а вокруг неё на холмы натянута лоскутная шкура виноградников – разного размера и даже формы не совсем одинаковой – то квадраты, то прямоугольники. На почти каждом доме вывеска – заходите, гостем будете, отпейте нашего вина.

А уж как зайдёшь – попробуешь и того, и сего, и послушаешь, развесив уши, чем виноградник, принадлежащий этому дому, отличается от соседского, и на каком пятачке холма больше солнца.

Провели мы пару часов в этой гостеприимной деревне, упихали в очень непустой багажник ящики с вином – пора, вроде, ехать. Но на выезде из Меркурия мы заметили врытые в землю деревянные столы со скамейками. Мы упали на скамейки жопами, а головами на стол – в самую жару – и отрубились, по крайней мере, на час. Может быть, именно этот час стоил нам места в хорошем кемпинге. Приехали мы в Анси поздно, и в отличных озёрных кемпингах всё было занято.

[Spoiler (click to open)]

***

Пока мы не обуржуинились и не начали жить на каникулах на даче в домах – в Дордони, в Бретани, в Провансе, мы ездили в кемпинги и жили на даче в палатках.

Между тягой к новому и необходимостью возвращаться стремление возвращаться всегда у нас побеждало.

Если ты кого-то приручил, ты ж за него в ответе – это не только к зверям и людям относится, к пейзажам тоже.

Не уверена я, что страна Дельфиния без нас обходится. Я из того мира, который подробно описан в «Тлёне» – водопой существует, пока звери ходят туда пить, и крылечко, пока на него по вечерам выходят старики.

***

В бесконечной дали, куда глядишь в перевёрнутый бинокль, в 80-ом году вдвоём с подругой мы добирались автостопом из Парижа в Альпы, и вот оказались ранним вечером на набережной большого озера – за озером – скальные вершины, оборачиваешься – черепичные крыши, цветы в ящиках на окнах, разноцветные зонтики уличных кафе по берегам узкого канала, и лебеди, вытягивая из воды змеиные шеи, просят хлеба у сидящих за столиками.

Нас тогда почти сразу подобрал грузовик, и я только галочку в голове поставила, – обязательно вернуться.

Вернулась – почти год я в Анси прожила. Джейк получил там место постдока в небольшой лаборатории теорфизики, напрямую связанной с Церном, до которого из Анси минут сорок ехать на машине.

И чуть-чуть подкручивая бинокль, я падаю в март 1986-го – ранняя Пасха, всюду продают шоколадных зайцев и шоколадные яйца, и очень холодно, выпал снег на цветущие вишни. Я жду Джейка в гостинице возле замка, пока он делает доклад, встречается с людьми. Я хожу в номере из угла в угол, пытаюсь читать. И вдруг стук в дверь, меня зовут к телефону. Джейк – на том конце – ну, изо всех сил сдерживается, чтоб не вопить – Уррра!!!!, и не прыгать на одной ножке – всё ж люди вокруг!!!! – ему предложили место на два года. Мы вечером обедали в каком-то ресторанчике, купили картинку у местного художника, – и всё в тумане – ну, как себя чувствуют люди, которые вдруг выиграли в лотерею миллион?

***

В самый прекрасный озёрный кемпинг возле Анси мы попали случайно, в 92-ом, когда после того, как во Флоренции у нас вскрыли машину, забрав из неё чемодан с футболками по 5 франков штука и сумку с англо-русским словарём и томом Вальтера Скотта, мы решили, что не поедем в Рим в машине со сломанным замком, и вернулись во Францию, в Анси, откуда стартовали в Италию за десять дней до того.

Вечером мы ехали вдоль озера. И вдруг увидели серого осла. Он стоял возле изгороди с табличкой «кемпинг» и меланхолично глядел в даль.

В этом кемпинге с ослом оказались места.

А ещё там росла крупная бело-розовая фуксия, возле скамейки у домика, где кемпинговый офис. Какие-то детали укореняются навек в ячейке памяти, и, к счастью, не теряется ключик. Сокровищница, эдакая пещера Алладина, – сидишь Скупым рыцарем, да перебираешь звенящие монетки – протрёшь одну – и вечер пахнет дождём, и мы с Васькой сидим на скамейке, и Нюша рядом, и я удивляюсь, – надо же, какие фуксии вымахали в открытом грунте...

Мы пили местное вино, даже в Париж немного привезли, хотя и незачем по большому счёту. Средненькое белое, которое делали милейшие владельцы кемпинга. Собственно, я и не знаю особо хороших савойских вин.

К сожалению, ослиный кемпинг не предусматривал системы резервации мест заранее, а наш августовский отпуск не способствовал желанию приезжать и искать.

Так что, начиная с 93-го, мы стали резервировать места для палаток, – иногда для двух, а иногда и для трёх, в другом кемпинге на озере, по соседству с ослиным. Последний раз мы там были в 2001-ом.

Всегда мы селились в самом дальнем углу кемпинга, неподалёку от изгороди, на склоне, – исхитрялись найти ровное место для палаток – и глядели по вечерам сверху на озеро, а в другую сторону посмотришь – и Ментонский замок увидишь, как он торчит из леса на холме.

Ансишное озеро – это были любимые Нюшины места. Когда после целого дня дороги мы подъезжали к кемпингу, она вставала на заднем сиденье, где ехала, развалясь, начинала чуть не подпрыгивать от нетерпения всей своей ньюфской тушей, а иногда и пищать, и лаять тонким от волнения голосом – приехали, скорей же, скорей!

Нюшина каникулярная жизнь была чудесной. Прогулки по горам, вечернее купанье в озере – что может быть прекрасней.

Я научилась находить в горах маршруты, доступные Ваське. Мы ходили втроём с Нюшей. А раз в два-три дня Васька отпускал меня сбегать на горку с прочими участниками кемпинговой жизни. Он оставался в кемпинге – работал, читал, сидя на складном стуле на полянке у палатки. Комп у нас появился только во второй половине девяностых, старый громоздкий мак с крошечным экраном. Уж не в кемпинг его возить. Так что из орудий у Васьки были карандаш, да блокнот, – да блокнот, да карандаш.

Самая сложная горка неподалёку от Анси находится в массиве Аравис Pointe Percée – 2750 в высоту, но перепад от парковки не огромный – не сильно больше тысячи. Часов 5 подъёма. И очень желательно ходить туда в конце лета, – чтоб снега не было, иначе страшноватый по снежнику подъём.

Однажды мы были на этой горке вчетвером – мы с Бегемотом и дети нашей московской подруги Нины. На обратном пути мы долго сидели в альпийском приюте, стоящем над зоной леса, – от приюта начинается подъём по морене, – пили изумительное питьё горных приютов – горячую воду с лимоном и ели лучший в моей жизни пирог с черникой. Из горных радостей – черники немеряно, ребята, которые работают в этих приютах, откуда начинаются восхождения, её собирают и пекут пироги.

Вот и сидели мы, наслаждаясь сознанием того, что поработали, что побывали на вершине, а ещё пирогом и лимонным напитком, иьприятной компанией других людей, спустившихся с вершины, и всеми запахами, и ветром летнего дня. С удовольствием поглядели, как дяденька спускает вниз корпулентную тётеньку, указывая ей, куда ставить ногу. В первый раз мы их встретили на подъёме. Наверно, в горах тётенька была не в первый раз (в первый раз никакой сумасшедший не потащит свою тётеньку на относительно приличную вершину), но и не то, чтоб какая-нибудь у неё к горам была привычка. И вот дошли и спустились к столикам приюта.

Нюшу не взяли на гору, потому что кое-где там надо было слегка карабкаться, и хоть на известковых скалах в Фонтенбло не было равной Нюше скалолазной собаки, мы побоялись её тащить.

***

Иногда в те дни, когда я ходила с Васькой, а ребята отдельно, нам удавалось найти в какой-нибудь книжечке с описаниями маршрутов два маршрута разной сложности из одного и того же места, и тогда, если нас было четверо, или пятеро, мы подъезжали к началу тропы на одной машине, а потом разделялись. Случалось, что мы с Васькой и с Нюшей возвращались к машине немного позже ребят, и тогда Нюша брала след – нос в землю, и хотелось ей припустить бегом, но приходилось нас ждать.

Как-то мы с Васькой и с Нюшей в самом начале предстоящего нам долгого дня шли через деревню. Я выбрала маршрут лёгкий, с перепадом метров в 500, но на пять часов, а Васька всё ж не очень быстро ходил, так что для нас уж совсем длинный. Людей на деревенской улице не было (небось, «народ нынче в поле»), а когда мы проходили мимо сарая с открытыми воротами, из него вышли козы – не одна, не две, не десять, – целое огромное стадо коз – человек сто – и пошли за нами – идут, головами качают, и у каждой на шее колокольчик, и все звенят. Васька сохранял вполне олимпийское спокойствие, нисколько не сомневаясь, что мы не уведём деревенских коз в горы. И правда – у края деревни козы на минуту остановились, пробекали нам что-то прощальное, развернулись и с нежным звоном побрели восвояси. В тот же день в пихтовом лесу я впервые увидела чёрную белку.

Однажды после прогулки мы решили перед тем, как в кемпинг возвращаться, заехать в Анси, –на людей поглядеть, себя показать, пива выпить. Устроились за уличным столиком. Голодные, но решили – пива выпьем и поедем домой в кемпинг ужинать. Однако Нюша не разделила нашей точки зрения, ей определённо казалось, что ужинать уже пора, и нечего тут сидеть. Она начала выражать эту свою точку зрения, – сначала не очень громко – писком, почти ультразвуковым, а потом, когда увидела, что мы не обращаем на её горести должного внимания, возвысила голос до недовольного лая, тоже, впрочем, тонкоголосого. Неподалёку от нас, через улицу, продавали в будочке бутерброды. Я встала и пошла за бутербродом для Нюши. Она лаять перестала, проводила меня глазами – надо ж было убедиться, что я правильно выберу бутерброд с ветчиной. Вернулась. Нюша съела бутерброд, запила водичкой из миски, и мы за это время пиво своё допили.

Надо сказать, что Нюша вообще любила ходить по кафе и ресторанам, – её там привечали и всегда приносили миску воды. Ну, в рестораны она нечасто попадала, а кафе обычным было делом – она аж тянула к двери, завидев уличные зонтики.

Как-то раз мы с Васькой гуляли с Нюшей по Парижу и зашли в японский ресторан на Левом берегу. Васька потом долго смеялся – воду Нюше принесли в расписной вазочке, типичной азиатской вазочке с цветами и узорами. Всё бы хорошо, да больно вазочка мала, – Нюшин огромный язычище слизнул воду из неё в секунду.

Было в Анси у Нюши, потом у Кати, отдельное счастье, – настоящее молоко с фермы. Как же собаки его любят! Наша любимая ферма – в массиве Аравис, у конца автомобильной дороги, прямо над парковкой, от которой начинается множество маршрутов. Тёмный старый дом, при нём пахнущий сеном коровник, – коровы возвращаются на дойку вечером, а когда днём выходишь на один из маршрутов, мимо них обязательно проходишь, они на лугах на склонах на краю пихтового леса. Молоко на горных фермах сразу пускают на сыр, из электродоилки оно льётся прямо в огромный котёл. На горных фермах обычно продают масло, яйца, сыр, – такой полумягкий сыр реблошон, в супермаркетах он тоже продаётся, но далеко не так хорош, как совсем свеженький. А ещё козий сыр на нашей любимой ферме продавали. Козочки в собственном сарае живут. У коров на шее огромные колокола, а на ухе номер вместо имени, а у козочек изящные колокольчики на шейках, и имена. Одну козочку звали Gracieuse. И в самом деле, изящества мелким горным козочкам не занимать. Gracieuse – это совсем не коза Дереза.

Кстати, в какой-то из книжек с описаниями маршрутов в предисловии, в графе добрых советов – не забывать, к примеру, воду, или там панаму в жару напяливать на голову, – поместили не то, чтоб совет, а скорей, правило поведения на тропе – нельзя снимать с коров колоколов, и объяснили почему: корова ведь может заблудиться.

Чтоб разжиться молоком, нужно, чтоб его из электродоилки не слили прямым ходом в котёл для сыра, а для это надо непременно прийти на ферму к дойке. Коров в Альпах доят примерно в 6 вечера, так что случалось, что мы очень торопились, почти бежали, боясь не успеть, а бывало, что приходили раньше и наоборот ждали коровок. Молоко нам наливали прямо из шланга электродоилки в пустые пластиковые бутылки из-под минералки, или кока-колы, если мы приходили во время дойки в коровник, или если мы стучались в дом, нам бутылки выносили в темноватую прихожую со старой резной деревянной мебелью. Тёплое парное молоко, – мы покупали всегда несколько литров – пили молоко с хлебом, заливали им чернику, или малину, а то и ягодную смесь– в горах в августе всегда какие-нибудь ягоды есть.

Пока мы скидывали горные ботинки перед тем, как забраться в машину, бутылки с молоком мы часто бросали в траву, – и как же Нюшин чёрный носище, обнюхивая их, шевелился, и язык шлёпал по горлышку, стараясь слизнуть капли. Не дать ей этого волшебного молока было невозможно, так что просчитывая, сколько нам нужно литров, Нюшу, конечно же, за человека считали.

Когда мы были в Анси в августе 2009-го, мы сняли на неделю квартиру в первом этаже виллы неподалёку от озера. Нас было пятеро с Катей – Мы с Васькой, Бегемот и наша питерская подруга Танька. Васька уже не мог много ходить, так что я выгуливала его через день – то в самом Анси, то мы с ним гуляли вдоль озера, то ездили куда-нибудь.

Конечно же, мы с Бегемотом, Танькой и Катей первым делом поехали на ту самую парковку в Арависе, чтоб пройти одним из многочисленных тамошних маршрутов, и неожиданно обнаружили, что ещё ближе к парковке, чуть ниже нашей любимой фермы, появился другой домик – светлый новый деревянный, а при нём что-то вроде магазинчика, где продают все виды козьего сыра. Мы решили, что чем идти в верхний дом заказывать молоко, мы его закажем прямо в этом магазинчике. Улыбчивая тётенька, которая продавала сыры, коровьи и козьи колокольчики, домашнее варенье, велела нам вернуться к пяти. Мы немного удивились – чего так рано. На обратном пути пришлось очень торопиться, последний километр мы на спуске почти бежали. И вдруг видим – коровы-то спокойно пасутся. Чего ж нас в пять попросили прийти? Тут я вспомнила, что в магазинчике сыр продавался только козий и подумала, что, может, и молоко у них козье. Как-то мысль мне эта не понравилась – никогда я не пробовала козьего молока, и почему-то было у меня против него предубеждение. Приходим в магазинчик, и хозяйка нам первым делом говорит: «я забыла вас предупредить, что молоко у нас козье.» Хозяйка магазинчика оказалась женой младшего сына владельцев фермы. В старом доме остались родители и старший сын с женой, – они занимаются коровами. А младший сын с женой отделились, построили дом и новенький очень кокетливый козлятник с вырезными козьими мордами, вкраплёнными в обрамляющий его деревянный заборчик. Козье молоко оказалось фантастически вкусным, ничем не хуже травяного горного коровьего.

Естественно, на следующий день мы привезли к козам Ваську, и они протягивали нам нежные носы поверх заборчика и изредка ласково бекали.

В том августе грибов была тьма, мы ломали голову над тем, как же их переработать, чтоб они не сгнили. В результате белые мы вскипятили и увезли в Париж в виде заготовки для супа, а рыжики засолили. У нас почти полное ведро получилось. Ягод тоже была тьма, и Катя научилась есть малину прямо с куста. Это было последнее лето, когда Катя была совсем здорова, ходила с нами по горкам и с таким наслаждением ела ягоды, что не хотелось её из малинника уводить.

***

Жизнь в кемпинге неплоха, но куда сильней, чем в доме, зависишь от погоды. Когда лил, или даже всего лишь капал холодный дождь, надо было придумывать, куда деться. Ведь сидеть в отсыревшей палатке, забираться в неё с мокрой улицы, скидывать кроссовки в предбаннике и заползать под полог, стараясь одновременно не натащить земли с улицы, и так аккуратно скинуть мокрую куртку, чтоб с неё не натекла лужица, – это не очень большой кайф.

Когда шёл дождь, мы обычно ездили куда-нибудь покататься, – по городкам, по замкам. Как правило, невзирая на дождь, мы вполне удачно завтракали в кемпинге, – у нас между двумя палатками был натянут на высоких столбах полиэтиленовый навес. Конечно, это всё равно было не слишком уютно – под навес задувал мокрый ветер...

Катались мы по маленьким дорожкам, дышали влагой, хотя бы на щель окна открывали, если дождь не самый сильный. Толстые бока гор выглядывали из тумана, а то вдруг мы их и вовсе теряли, разве что придорожные деревья тянули к нам ветки из густого молока.

Однажды неподалёку от Анси мы заехали в какое-то поместье с замком типа дворец (17-го века), и на постаменте перед балюстрадой у обрыва, обнаружили очень натурального мраморного мужика. Нюше он страшно не понравился – и она стала на него сердито лаять, а мужик стоял невозмутимо во всей своей мраморности и ничего ей не отвечал. Но Нюша его не испугалась, облаяла очень уверенно.

Боялась она обезьяну со злобной мордой в антикварном магазине на площади Вогез. Этот магазин выставлял часть товаров прямо на тротуар, и почти в человеческий рост обезьяна в шапочке и ливрее стояла, согнувшись, и держала в руках поднос. Очень несимпатичная. Несколько раз мы там с Нюшей оказывались, и всегда она пыталась сделаться маленькой невидимой собачонкой и как-нибудь незаметно мимо этой обезьяны проползти.

А бывали дни, когда не дождь-дождик-дождище, а то дождик, то нет, – низкие тучи, мокрый воздух ползёт за воротник, пахнет промокшей травой, горы то просвечивают сквозь туман, то прячутся совсем. В такие дни мы гуляли, но невысоко, недалеко и не в диких местах, а так, чтоб можно было отыскать, если что, кафе. Однажды в такой день мы пошли пешком по велосипедной дорожке вдоль озера Анси и вышли к кукурузному полю. Из стеблей торчали совсем молоденькие с палец толщиной початки. Мне и в голову не приходило, что их можно есть просто так, хрустеть ими в своё удовольствие – Васька, не чужой на юге России, кусок жизни провёл в Ростове и в станицах, нас научил. Шли себе и жевали сладкие початки.

Однажды в сумрачный день мы брели по мокрому лугу на берегу озера, и Нюша услышала в небе вертолёт. Вертолёты – известное дело – стрекозы – так что немудрено, что Нюша, взлаивая, за ним погналась. Только вот ньюфячьи уши – не слонячьи – не взлетишь.

Анси всего-то на четырёхстах метрах высоты, но отовсюду торчат над лесом, над домами вершины. Когда в озере плаваешь – смотришь на совсем близкую высокую горку – la Tournette. На неё взбираться нетрудно, но долго, и там живут горные туры – совершенно удивительные звери. По виду, в общем-то, они козлики, или даже скорей козлы. Но только вот стоит такой козёл под скалой, довольно высокой, ну, метра два, к примеру, а то и три. И – раз – не разбегаясь, просто оттолкнувшись, решив в уме дифур, как кошка, когда прыгает на холодильник, – и он уже на скале. И надо же – этот мощный зверь ест всего-навсего мох, подножный зелёный скудный мох. Подпускают туры к себе очень близко, на пару метров, но дотронуться не дают. Однажды я решила тура подманить, поделившись с ним вкусным – у нас с собой была отличная жёлтая мягкая курага. Я вытянула ладонь с курагой в его сторону – он не подошёл. Тогда я положила курагу на мох и отошла, но он нисколько курагой не заинтересовался. Я отошла подальше – ноль внимания, фунт презрения. Стал мох возле нашей кураги жевать. Так и не узнал тур, что есть на свете кое-что повкусней мха.

***

Васька очень боялся обрывов, причём называл он обрывом просто относительно крутой склон. Когда тропа по склону идёт в лесу, ещё ничего, а если внизу луг, то Васька траверсировать склон просто не мог.

Однажды мы втроём с Нюшей отправились на не слишком высокую горку Пармелан. Подъём начинался в лесу. Сначала тропа шла довольно полого, а потом был выбор – пойти по очень крутой открытой тропе резко вверх и быстро оказаться на плато, или подниматься медленно, плавно и долго.

День был жаркий очень солнечный. Мы шли по пихтовому лесу в тени. И вдруг наша тропа выскочила на открытое место, ненадолго, дальше она опять ныряла в лес, но надо было пересечь круто уходивший вниз луг. И Васька не смог. Он в таких случаях не старался себя перебороть, сердился, говорил: «обрыв, дальше не пойду».

В общем, вернулись мы на славную полянку, где под пихтой оставили мы с Нюшей Ваську, чтоб он нас там ждал, а заодно я оставила и рюкзак с бутылкой воды.

Ну, и побежали мы с Нюшей вдвоём на плато. И конечно же, выбрали крутую и короткую тропу наверх. Всё бы хорошо, только она оказалась совершенно открытой, и мы вышли под палящее солнце. Тропа очень крутая, и я предпочла взять Нюшу на поводок. Минут через 20 подъёма я поняла, что оставлять рюкзак с водой – идиотство, что Нюше, чёрной и шерстяной, жарко и очень хочется пить. Мы знали, что наверху есть приют, и там можно будет попить в своё удовольствие, и вроде бы до верху уже ближе, чем спускаться и идти назад к Ваське.

Но очень неуютно – идёшь по совершенно открытой тропе, торопишься, чтоб скорей напоить собаку... И тут сверху нам навстречу появились бабушка с внучкой лет восьми. Увидев нас, бабушка внучке сказала очень серьёзно: « Смотри, собачке страшно хочется пить. А мы с тобой уже идём вниз, нам легче. Давай мы собачке отдадим нашу воду». И девочка так же серьёзно головой кивнула. И отдали нам полбутылки воды. Какое же это было щастье, и Нюша вылакала жадно эту воду своим языком с чёрным пятном, как ньюфам положено.

И мы быстро поднялись к приюту, где для собак стояло специальное корытце, и Нюша тут уж напилась в полное своё удовольствие.

Поскольку Васька нас ждал, мы сразу побежали обратно, по плато гулять не стали, но спустились по тенистой более пологой дороге. Уже совсем внизу мы встретили мужика, который нёс на руках не очень большую колли. Он посмотрел на меня победительно: «дескать, с ньюфом так не получится!». По мне так и колли не могла так уж устать, чтоб надо было её прямо на руках нести…

***

Однажды мы гуляли по плато Пармелан втроём с Бегемотом и с Маринкой, пришли туда издалека через какой-то перевал, а Нюшу с собой не взяли, потому что на плато очень много щелей и всяческих дыр между плитами белого камня, который называется lapiaz. Мы как-то опасались, что Нюша может провалиться. И вот подымаемся мы на плато и видим около приюта группу людей с огромным ньюфом. Нам сразу стыдно стало, что мы Нюшу оставили дома. А вот умные люди ньюфа взяли. Но оказалось, что ньюф отнюдь не с ними, что это деревенский ньюф, из долины, и он просто очень любит провожать группы на плато. Люди эти спускались, и ньюф с ними не пошёл, отправился нас сопровождать, а на обратном пути остался в своей деревне.

Продолжение следует






(no subject)

Январский предзакатный лес, глазастый пруд, маленький штрудель-яблочный пирог. И Сильвия Плат в Васькином исполнении.


СЛОВА

Удары
Топоров, и деревья звенят всё сильней.
Эхо за эхом –
Разбегается в стороны топот коней.

Сок сосен – как слёзы,
Он хлещет уже водопадом,
Чтобы озеро скрыло скалы
И снова зеркалом стало.
А рядом –

Белый череп когдатошней жизни.
Зелёными сорняками
Его заплетает трава...

Через годы и годы
На дороге встречаю всё те же слова.

Но они постарели...
Вроде так же копыта стучат,
И разносится топот, совсем как тогда...
А на самом деле
Эту жизнь направляют
Неподвижные звёзды со дна пруда.


DSC02411



Collapse )



DSC02419



DSC02422

(no subject)

А наш грибной сезон куда как осенней северного.

Под ногами совсем пестро – и как знать издали – шляпка, корень, или лист.

Грибосборство – умопомешательство – ну, и зачем, спрашивается, тонны грибов? Возиться с ними, чистить, жарить, парить, морозить – на фига? Умалишоты, одно слово.

Атавизм, но свойственный не только людям из России, для которых когда-то грибы были весёлой едой – картошка с грибами и с кислой капустой – чем не праздничный ужин? Французы по рождению, да чего там, алжирский бербер Амар, член грибного сообщества, – тоже не проходят мимо грибов.

И вот пыхтишь, клянёшь, но тащишь через лес оттягивающие руки пакеты.

Благодаря Ирису, который недавно рассказал, что вот впервые поел жареных рыжиков, и что невозможно вкусны они, я тоже пожарила рыжики – и да, невозможно вкусно ­– как и у солёных – вкус леса у рыжиков со сковородки.

Год назад попробовали мы грибы зонтики – и тоже очень вкусно – если жарить огромными ломтями – как стейки. А собирать их неинтересно – стоят на худых длинных ногах эдакие дылды – не ищешь – срываешь на огороде.

И маслят собирать неинтересно – слишком их много высыпает – когда-то в Эстонии на травянистую середину лесных дорожек, и сейчас так же в подпарижье, а особенно много их на дорожках, где лошадей часто встречаешь.

Красным всегда радуешься – красавцы они, а жареные – ну, ничего особенного…

Праздничное дело – грибосбор ненужных грибов – вглядываешься, радостно вдруг видишь, потом ночью перед закрытыми глазами пестрят листья, шляпки, – и пахнет винной пробкой.

Каждое зимнее воскресенье на завтрак была варёная картошка с солёными грибами и кефир – грибы с луком и со сметаной – кефиром запивали. За кефиром в каких-то начальных классах меня посылали – в магазин чтоб попасть, надо было Малый перейти. Что там переходить – на Малом сколько там машин – не Средний чай, не Большой!

Но невыносимо страшно – каждый раз ныряла в ужас – и потом другая сторона – выныривала. Папа воспитывал, сердился, заставлял переходить улицу и зажигать спички – но страшно. На лыжах с горки – страх сладкий, а этот, ужас перед машинами, – железный страх.

Со мной учился в первом классе мальчик Вася, отпетый двоечник и хулиган, папа говорил мне, что неплохо б я в чём-то с Васи пример брала, а не была б такой трусихой. Что если перемешать лучшую в классе отличницу Ритку с Васей – очень правильный человек получится.

У Васи умерла мама – и я холодела – не могла объять такого – мама умерла – а он вроде дышит.

За мамой гонялись все трамваи, ходившие по Среднему и по Восьмой линии – стоило ей минут на пятнадцать задержаться с работы, как я садилась на подоконник, глядела во двор-колодец – все трамваи, светя разноцветными злобными огнями, неслись за мамой – железные чудовища, а я глядела во двор и бормотала «только бы, только бы, только бы обошлось, только бы»…

Рыжиков в ленинградских лесах не было, и в Эстонии не было. Были волнушки – розовые мохнатые с ногами-трубками. И серушки тоже с прекрасными трубными ногами, но не такие праздничные, – не розовые, а серые. Ну, и плебейские горькушки, шоколадные и горькие – впрочем, после варки горечь уходила. Их всех солили – они – солоники. А ещё зелёные грузди, симпатяги, вечно с налипшим мхом, кусками листьев, а ноги защитно-зелёные снаружи, а внутри белые.

Главный грибосбор бывал на даче – в мамин августовский отпуск. Когда жили в Усть-Нарве, ходили в ближний лес за любимыми Бабаниными моховичками, в дальний, к Ауге – туда аж автобус ходил – за волнушками…

Ну, а из города в сентябре тоже ездили. Народ выходил к станции с корзинами – наверху красавцы белые и ещё бОльшие красавцы красные, чуть укрытые папоротником, а внизу мелочь пузатая – никто не садился в поезд, не приведя корзину в праздничный вид – ну, надо ж пиписьками мериться!

А зверей в лесах мы не встречали – ни под капусткой заиньки-паиньки, по-заячьи лопотавшего, ни Лисы Патрикеевны… Одни лоси. Выйдет громадина из чащи на просеку, поглядит, вздохнёт и уйдёт обратно.

А однажды на Ладоге на мысе Орёл – два лося на закате плыли через протоку, выставив из воды рогатые золотящиеся морды…

В лесу Рамбуйе, старинном, королевском, оленьем – тянутся из-под листьев слегка скукоженные перед неотменной зимой ландышевые листья, а папоротники вспыхивают на солнце – горят по осени кусты в лесах – мелкие лесные яблочки падают неподалёку от яблонь, кентавры, олени, фавны в чаще хрустят ветками, топочут, –­ ­и Пан насвистывает, почёсывает свирелью за ухом.

(no subject)

#Париж #Васькиныстихи

Народу в городе не много – не мало – правильно.

Идёшь вот по Бюси, или по Сен-Мишелю – и в любимых кафе есть места. И не тесно! Не впритык. И столики отгрызли куски тротуаров – выплеснулись на улицы.

И машин тоже не много – не мало – не редкие звери, и не идут потоком – и есть чем дышать на перпендикулярной реке улице Bonaparte.

Не жарко и не холодно – солнце припекает, а ветерок холодный по спине.

Синим воздушным шариком – летний Париж. И кое-где шуршат под ногами сухие платановые листья, – чтоб memento mori, чтоб не расслаблялись.

Фонтан у Сен-Сюльписа низвергается сверкающими водопадами.

А в Нотр-Дам начались работы, и уже точно решено, что шпиль будет прежний. Стали пускать к ней на площадь, и там под носом у зелёного дяди – Шарлеманя – Карла нашего великого – выставка детских рисунков, посвящённых пожару. От четырёх до шестнадцати лет участникам. В основном, французские дети, но не только. Каждый автор назван по имени без фамилии, и сказано, откуда он. Есть какой-то парижский Vadim – небось, русского происхождения. И есть девочка из городка, название которого начинается с Pleu – значит, городок бретонский. И нарисовала она не Нотр-Дам, а типичную бретонскую церковь.

И в музее Орсэ – народу не много, не мало – так что к каждой картине можно подойти, и глядя на людей, испытываешь приятное чувство некоторой общности – как же хорошо ходить среди картин. И можно выбрать, что именно ты бы повесил у себя дома – маковое поле, Сену в Ветёе, а может быть, вокзал – рельсы блестят, паровоз дымом по-драконски пышет. А может, лодки не песке у крадущегося моря? Это если Моне. Но зелёный плывущий несфокусированный пейзаж Ренуара тоже можно. Да и от подсолнухов ван-гоговских не откажусь! А коровы – коровы – истинные музы барбизонцев – особенно Тройона.

Сидишь себе на скамеечке – оглядываешь окрестности – вот пруд – близнец эрмитажного. Идёшь из зала в зал, по дороге в окна заглядываешь – на дальнем холме сахарная Сакре-Кёр, а руку протяни – стеклянный Большой Дворец, колесо обозрения в Тюильри.

Когда, выйдя из Орсэ, мы уселись пить пиво на задворках Сен-Жермена, на тихой улочке – за столиком неподалёку оказались мужики, один усатый, другой нет, пришедшие туда из Сезанна – с той картины, где в карты режутся.

И Васькин стих медленно поворачивался, и пролетел пушистый одуванчиковый парашютик, но схватить мне его не удалось, – дразня, взмыл он вверх и дальше над улицей полетел...

***
Париж не бывает без парижан.
Петербург, или Рим
Можно увидеть торжественно пустыми,
Неважно, асфальт на площадях,
Или они заросли травой...

Есть ещё древние города,
Что на ночь даже меняют имя,
Но Париж и на миг не станет Лютецией,
Хоть волком вой!

Может он – населённей других, –
Без людей и минуты не обойдётся?
Да что там! – Не обойтись ему без сорок и собак...
Даже питерские сады можно вырезать из города
И рассматривать отдельно,
Как в телескопе, или в глубине колодца,
А здесь – ничто и ни от чего не оторвётся никак!

Многие города хочется увидеть пустыми,
Ну, хоть для разнообразия,
А с Парижем этого не случается никогда.
Потому что канун праздника всегда важней самого праздника:
За столиками тут сидят на улицах хоть в жару, хоть в холода.

Все – зрители. Все и всегда ожидают
Уличного внезапного действа. Недаром
Спектакль без начал, без концов идёт и идёт...
Смена картин бесконечна –
По проезжей, или по тротуарам
Хоть клошар, хоть ролс-ройс,
Хоть целующаяся пара,
Хоть букинист, или цирковой ослик –
Кто-нибудь да пройдёт!

Вот и Карл Великий верхом. Два рыцаря пеших рядом -
Оливье с секирой и Роланд с мечом по имени Дюрандаль...
Весенние, ещё медные, тополя кажутся вечным садом,
А минутность бумажных корабликов Сена уносит вдаль...

Кто-то встаёт, кто-то садится... Столики не пустуют,
С каждым мигом сменяют зрителей и набережная, и бульвар.
И беспрестанным припевом стукаются о мостовую
Эхом у каждого кафе: « Бонсуар», « Бонсуар»...

Да, если постараться, можно увидеть пустыми,
Величественными силуэтами многие города,
Даже такие, которые втайне на ночь сменяют имя,
Только с Парижем этого не случается никогда.