Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

(no subject)

Январский предзакатный лес, глазастый пруд, маленький штрудель-яблочный пирог. И Сильвия Плат в Васькином исполнении.


СЛОВА

Удары
Топоров, и деревья звенят всё сильней.
Эхо за эхом –
Разбегается в стороны топот коней.

Сок сосен – как слёзы,
Он хлещет уже водопадом,
Чтобы озеро скрыло скалы
И снова зеркалом стало.
А рядом –

Белый череп когдатошней жизни.
Зелёными сорняками
Его заплетает трава...

Через годы и годы
На дороге встречаю всё те же слова.

Но они постарели...
Вроде так же копыта стучат,
И разносится топот, совсем как тогда...
А на самом деле
Эту жизнь направляют
Неподвижные звёзды со дна пруда.


DSC02411



Collapse )



DSC02419



DSC02422

(no subject)

А наш грибной сезон куда как осенней северного.

Под ногами совсем пестро – и как знать издали – шляпка, корень, или лист.

Грибосборство – умопомешательство – ну, и зачем, спрашивается, тонны грибов? Возиться с ними, чистить, жарить, парить, морозить – на фига? Умалишоты, одно слово.

Атавизм, но свойственный не только людям из России, для которых когда-то грибы были весёлой едой – картошка с грибами и с кислой капустой – чем не праздничный ужин? Французы по рождению, да чего там, алжирский бербер Амар, член грибного сообщества, – тоже не проходят мимо грибов.

И вот пыхтишь, клянёшь, но тащишь через лес оттягивающие руки пакеты.

Благодаря Ирису, который недавно рассказал, что вот впервые поел жареных рыжиков, и что невозможно вкусны они, я тоже пожарила рыжики – и да, невозможно вкусно ­– как и у солёных – вкус леса у рыжиков со сковородки.

Год назад попробовали мы грибы зонтики – и тоже очень вкусно – если жарить огромными ломтями – как стейки. А собирать их неинтересно – стоят на худых длинных ногах эдакие дылды – не ищешь – срываешь на огороде.

И маслят собирать неинтересно – слишком их много высыпает – когда-то в Эстонии на травянистую середину лесных дорожек, и сейчас так же в подпарижье, а особенно много их на дорожках, где лошадей часто встречаешь.

Красным всегда радуешься – красавцы они, а жареные – ну, ничего особенного…

Праздничное дело – грибосбор ненужных грибов – вглядываешься, радостно вдруг видишь, потом ночью перед закрытыми глазами пестрят листья, шляпки, – и пахнет винной пробкой.

Каждое зимнее воскресенье на завтрак была варёная картошка с солёными грибами и кефир – грибы с луком и со сметаной – кефиром запивали. За кефиром в каких-то начальных классах меня посылали – в магазин чтоб попасть, надо было Малый перейти. Что там переходить – на Малом сколько там машин – не Средний чай, не Большой!

Но невыносимо страшно – каждый раз ныряла в ужас – и потом другая сторона – выныривала. Папа воспитывал, сердился, заставлял переходить улицу и зажигать спички – но страшно. На лыжах с горки – страх сладкий, а этот, ужас перед машинами, – железный страх.

Со мной учился в первом классе мальчик Вася, отпетый двоечник и хулиган, папа говорил мне, что неплохо б я в чём-то с Васи пример брала, а не была б такой трусихой. Что если перемешать лучшую в классе отличницу Ритку с Васей – очень правильный человек получится.

У Васи умерла мама – и я холодела – не могла объять такого – мама умерла – а он вроде дышит.

За мамой гонялись все трамваи, ходившие по Среднему и по Восьмой линии – стоило ей минут на пятнадцать задержаться с работы, как я садилась на подоконник, глядела во двор-колодец – все трамваи, светя разноцветными злобными огнями, неслись за мамой – железные чудовища, а я глядела во двор и бормотала «только бы, только бы, только бы обошлось, только бы»…

Рыжиков в ленинградских лесах не было, и в Эстонии не было. Были волнушки – розовые мохнатые с ногами-трубками. И серушки тоже с прекрасными трубными ногами, но не такие праздничные, – не розовые, а серые. Ну, и плебейские горькушки, шоколадные и горькие – впрочем, после варки горечь уходила. Их всех солили – они – солоники. А ещё зелёные грузди, симпатяги, вечно с налипшим мхом, кусками листьев, а ноги защитно-зелёные снаружи, а внутри белые.

Главный грибосбор бывал на даче – в мамин августовский отпуск. Когда жили в Усть-Нарве, ходили в ближний лес за любимыми Бабаниными моховичками, в дальний, к Ауге – туда аж автобус ходил – за волнушками…

Ну, а из города в сентябре тоже ездили. Народ выходил к станции с корзинами – наверху красавцы белые и ещё бОльшие красавцы красные, чуть укрытые папоротником, а внизу мелочь пузатая – никто не садился в поезд, не приведя корзину в праздничный вид – ну, надо ж пиписьками мериться!

А зверей в лесах мы не встречали – ни под капусткой заиньки-паиньки, по-заячьи лопотавшего, ни Лисы Патрикеевны… Одни лоси. Выйдет громадина из чащи на просеку, поглядит, вздохнёт и уйдёт обратно.

А однажды на Ладоге на мысе Орёл – два лося на закате плыли через протоку, выставив из воды рогатые золотящиеся морды…

В лесу Рамбуйе, старинном, королевском, оленьем – тянутся из-под листьев слегка скукоженные перед неотменной зимой ландышевые листья, а папоротники вспыхивают на солнце – горят по осени кусты в лесах – мелкие лесные яблочки падают неподалёку от яблонь, кентавры, олени, фавны в чаще хрустят ветками, топочут, –­ ­и Пан насвистывает, почёсывает свирелью за ухом.

(no subject)

#Париж #Васькиныстихи

Народу в городе не много – не мало – правильно.

Идёшь вот по Бюси, или по Сен-Мишелю – и в любимых кафе есть места. И не тесно! Не впритык. И столики отгрызли куски тротуаров – выплеснулись на улицы.

И машин тоже не много – не мало – не редкие звери, и не идут потоком – и есть чем дышать на перпендикулярной реке улице Bonaparte.

Не жарко и не холодно – солнце припекает, а ветерок холодный по спине.

Синим воздушным шариком – летний Париж. И кое-где шуршат под ногами сухие платановые листья, – чтоб memento mori, чтоб не расслаблялись.

Фонтан у Сен-Сюльписа низвергается сверкающими водопадами.

А в Нотр-Дам начались работы, и уже точно решено, что шпиль будет прежний. Стали пускать к ней на площадь, и там под носом у зелёного дяди – Шарлеманя – Карла нашего великого – выставка детских рисунков, посвящённых пожару. От четырёх до шестнадцати лет участникам. В основном, французские дети, но не только. Каждый автор назван по имени без фамилии, и сказано, откуда он. Есть какой-то парижский Vadim – небось, русского происхождения. И есть девочка из городка, название которого начинается с Pleu – значит, городок бретонский. И нарисовала она не Нотр-Дам, а типичную бретонскую церковь.

И в музее Орсэ – народу не много, не мало – так что к каждой картине можно подойти, и глядя на людей, испытываешь приятное чувство некоторой общности – как же хорошо ходить среди картин. И можно выбрать, что именно ты бы повесил у себя дома – маковое поле, Сену в Ветёе, а может быть, вокзал – рельсы блестят, паровоз дымом по-драконски пышет. А может, лодки не песке у крадущегося моря? Это если Моне. Но зелёный плывущий несфокусированный пейзаж Ренуара тоже можно. Да и от подсолнухов ван-гоговских не откажусь! А коровы – коровы – истинные музы барбизонцев – особенно Тройона.

Сидишь себе на скамеечке – оглядываешь окрестности – вот пруд – близнец эрмитажного. Идёшь из зала в зал, по дороге в окна заглядываешь – на дальнем холме сахарная Сакре-Кёр, а руку протяни – стеклянный Большой Дворец, колесо обозрения в Тюильри.

Когда, выйдя из Орсэ, мы уселись пить пиво на задворках Сен-Жермена, на тихой улочке – за столиком неподалёку оказались мужики, один усатый, другой нет, пришедшие туда из Сезанна – с той картины, где в карты режутся.

И Васькин стих медленно поворачивался, и пролетел пушистый одуванчиковый парашютик, но схватить мне его не удалось, – дразня, взмыл он вверх и дальше над улицей полетел...

***
Париж не бывает без парижан.
Петербург, или Рим
Можно увидеть торжественно пустыми,
Неважно, асфальт на площадях,
Или они заросли травой...

Есть ещё древние города,
Что на ночь даже меняют имя,
Но Париж и на миг не станет Лютецией,
Хоть волком вой!

Может он – населённей других, –
Без людей и минуты не обойдётся?
Да что там! – Не обойтись ему без сорок и собак...
Даже питерские сады можно вырезать из города
И рассматривать отдельно,
Как в телескопе, или в глубине колодца,
А здесь – ничто и ни от чего не оторвётся никак!

Многие города хочется увидеть пустыми,
Ну, хоть для разнообразия,
А с Парижем этого не случается никогда.
Потому что канун праздника всегда важней самого праздника:
За столиками тут сидят на улицах хоть в жару, хоть в холода.

Все – зрители. Все и всегда ожидают
Уличного внезапного действа. Недаром
Спектакль без начал, без концов идёт и идёт...
Смена картин бесконечна –
По проезжей, или по тротуарам
Хоть клошар, хоть ролс-ройс,
Хоть целующаяся пара,
Хоть букинист, или цирковой ослик –
Кто-нибудь да пройдёт!

Вот и Карл Великий верхом. Два рыцаря пеших рядом -
Оливье с секирой и Роланд с мечом по имени Дюрандаль...
Весенние, ещё медные, тополя кажутся вечным садом,
А минутность бумажных корабликов Сена уносит вдаль...

Кто-то встаёт, кто-то садится... Столики не пустуют,
С каждым мигом сменяют зрителей и набережная, и бульвар.
И беспрестанным припевом стукаются о мостовую
Эхом у каждого кафе: « Бонсуар», « Бонсуар»...

Да, если постараться, можно увидеть пустыми,
Величественными силуэтами многие города,
Даже такие, которые втайне на ночь сменяют имя,
Только с Парижем этого не случается никогда.

(no subject)

На нашем пруду мы с Таней сегодня повcтречали цаплю и огромную черепаху.

Не знаю, обрадовались ли они нашему возвращению из Бретани, но мы были им рады.

Черепаха, чёрная блестящая, растянулась на коряге, а цапля в тростниках, в двух шагах от неё, задумчиво глядела в воду.

Как немного в благополучной жизни сюжетов! Вот и черепах с птицами я уже видела. В доцифровую эру мы с Васькой на озере, куда мы часто возили ньюфиху Нюшу поплавать, мы однажды встретили двух черепах, которые сидеди на коряге напротив двух гусей на другой коряге, и вели неспешный разговор.

Пока мы шли к пруду через шуршащий июльский лес, я думала про сюжеты. Про неоконченные, про несостоявшиеся сюжеты. Вот в Пиренеях в конце прошлого века мы шли с Васькой и с Нюшей по дороге, траверсирующей склон, довольно широкой, так что Ваське, который боялся обрывов, страшно не было. Пиренеи – мрачноватые горы, слева от дороги они нависали над нами, а справа – резкий обрыв в долину, и река на дне. За нами бежал от самого кемпинга маленький решительный увявавшийся за Нюшей пёсик. Мы сначала пытались его отогнать домой, а потом бросили это дело, решив, что пусть себе с нами гуляет. На обратном пути в какой-то деревне, через которую мы проходили, он от нас отстал – ввязался в драку с деревенскими собаками. Вернувшись в кемпинг, мы побежали к хозяйке, чтоб сообщить ей, что её собака осталась в соседней деревне подраться. Она засмеялась – собака была не её, –деревенская самостоятельная собака.
Такое вот несобытие, которое вдруг вспомнилось вместе с ненарядными мрачными домами страны басков (не чета весёлым Альпам, где цветы под каждым окном!), вместе с красными от ягод малинниками... И как залихватски свистели сурки в траве у ручья.

В благополучной жизни немного сюжетов: жили-любили-в небо глядели-теряли-умирали...

«В траве, меж диких бальзаминов,
Ромашек и лесных купав,
Лежим мы, руки запрокинув
И к небу головы задрав.

Трава на просеке сосновой
Непроходима и густа.
Мы переглянемся – и снова
Меняем позы и места.

И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены
И от болей и эпидемий
И смерти освобождены.
............................................»


Когда мы с Васькой готовили к изданию полного Дилана Томаса, и Ваське надо было перевести все Томасовские стихи, мы бесились от вечной его рифмы-присказки tomb-womb. Какого чёрта? Ведь зато какая дорога!

Позавчера в последней бретонской прогулке мы забрели в неизвестные раньше нам места – мы шли вдоль реки Ольн, уже близко к устью, так что в отлив воды в ней делалось меньше, и глинистое ухабистое её дно превращалось в зыбучий берег, – шли через лес, через вересковую пустошь под самым высоким в Бретани холмом. Вернулись мы в деревню одновременно с коровами, – они с луга шли к себе домой совершенно самостоятельно – в огромный сарай за околицей. Мы были чуть выше коров и отлично издалека их видели. Наша дорога пересекала коровью у самого коровьего дома. Одна корова – бело-рыжая с выменем полным молока шла впереди, сильно обогнав других, и мощно мычала. Мы встретились у перекрёстка и пропустили её. Она только глянула на нас искоса и пошла к себе.

Мир ужасно несправелив, что к нам, что к коровам... Но луг, лес, лето... И этот мощный радостный мык!

(no subject)

Шли мы с Таней через необъятный ежевичник по узенькой жёлтой вертлявой тропинке. Цепляли нас вовсю цветущие кусты – кого за штаны, а кого за шерстяные бока. Ежевичником заросла поляна в расступившемся лесу, – за ним поднебесные каштаны, буки.

И подумала я – ну, вот если не предлагать – Париж на море – на месте Ниццы, или Бреста – ладно, пусть будут лесные средние широты – что б я хотела в моём повседневном пейзаже чуть-чуть улучшить – самую малость? – Да вот чтоб вместо ежевичника малинник! Пусть ежи ежевику едят, а я хочу малину! И чтоб вместо прудов озёра – ну, как когда-тошнее Чёртово – с тёмной водой и рыжим дном – вокруг Клермон-Феррана, например, полно озёр – чтоб купаааааааться, и может, даже круглый год...

Совсем ведь небольшое улучшение – я ж не прошу Средиземного моря, или Альп в часе езды!

DSC09958



DSC09966

(no subject)

После грозищи и череды дождей у нас в лесу в лощине, которую Васька звал оврагом, потекли ручьи разливанными реками. Пузырятся у берегов пеной, похожей на мыльную, смутным воспоминанием с полумладенческой фотки – в детской ванночке стирает мама, трёт чего-то о волнистую стиральную доску, и я рядом тоже стираю в тазике на табуретке, – или это не я, а вовсе даже наша двоюродная сестра Танька? – или обе мы – большая мама, я покороче, Танька ещё покороче?

Булькают наши ручьи, хлюпает под ногами, и повсюду – вчерашним ветром сорванные листья и мелкие веточки валяются.

Тем временем на пруду расцвели жёлтые ирисы и вовсю облетают белые акации.

И странное это время разворачивается простынёй, по которой бегут картинки волшебного фонаря,– театр теней. Дни очень короткие – я давным-давно знаю, что зарубки во времени (цветения разные, например) мелькают вроде как шпалы, если глядишь на полном ходу из последнего вагона на железнодорожное полотно.
В обычной жизни, когда ездишь на транспорте на работу, каждый день знаешь, что куча минут утекает сквозь пальцы, – можно тешиться иллюзией – вот бы мне бы самому распоряжаться – горы бы свернул. Впрочем, уже каждое лето, когда я предвкушаю, сколько всего успею за месяц на Средиземном море, и успеваю в три раза меньше, – могло бы меня научить.

Но сейчас, во времени, когда можно чуть сосредоточиться, ощутить, как вращается огромная махина года – очень остранённо приветствуя нас то вишнями, то сиренью, то акацией – как-то сильно ощущаешь и свою малость перед этой махиной – думаешь, что вот в сентябре сухие листья зашуршат под ногами, и свою в ней центральность – ты, такой не самый вроде существенный, в центре этого вращения.

(no subject)

Давным-давно, в 91-ом году, мы с Васькой по пути в Шотландию заночевали в Шервудском лесу.

Пока ехали через этот Робин-Гудовский лес, мы, естественно, очень пристально вглядывались в деревья, в траву. Тихо катились по узкой дорожке и возле какой-то придорожной полянки остановились.

Ночевали мы в ту поездку всегда прямо в машине, откидывая заднее сиденье, так что получалась площадка, на которой мы вполне умещались, только вот потолок, до невозможности пыльный и грязный, над нами нависал.

У нас с собой не было воды, а вино было, так что мы, выхлестав бутылку вина, и не запив её чаем, или ещё чем, всю ночь с пересохшими глотками ворочались, и чуть свет отправились искать bed and breakfast ­­– полцарства за чашку чая.

Но я не об этом, не о милейшей английской тётушке с седыми буклями, которая обращалась ко мне по-северному «Лув» (так она произносила love), а о том, как впервые я отчётливо почувствовала, что отъезжая, пусть не на край света, Англия недалеко, но всё ж на много километров, видишь на удивление знакомый пейзаж, который не привык ценить и лелеять – Шервудский широколиственный лес – буки, вязы, каштаны – очень похож на наш придомный Медонский. Естественно, в Англию-Шотландию мы ехали не за Шервудским лесом, он нам попросту по дороге попался – но помню мелькнувшую мысль – что имеем не храним, потерявши плачем.

Вот и сейчас, когда я гуляю только по ближнему лесу, не подходя к прудам, не переходя автостраду через мостик над ней, считаясь с тем, что не разрешено отходить от дома больше, чем на километр, и не считаясь с тем, что лес – запретная территория, я неизбежно часто прохожу одними и теми же тропинками-дорожками. Вспоминаю Пастернака с его «дачностью» и ближними лесами. Зелёные джунгли нависают на дорожкой жёлтого не кирпича, но глины, удивительно нежный бледно-розовый шиповник расцвёл, новая волна одуванчиков плеснула, предыдущие разлетелись парашютами, ­–  перечислять можно очень долго, пытаясь словом вызвать эхо, –  эдакий микромир у самого дома – отправляясь в путешествие, скорей ищешь новое, или родное?

Завертелось в голове Васькино – совсем не ко времени года – «что же дам я забытым садам, жухлых скрюченных листьев стадам» – как-то вот так.

Славный праздник Первомай

А ландыши на великий праздник солидарности трудящихся впервые были подарены королю.

Рыцарь с прекрасным именем Louis de Girard de Maisonforte собрал их у себя в саду и преподнёс сыну Екатерины Медичи Карлу IX-му, который приехал вместе с мамой к нему в гости в альпийскую провинцию Dauphiné. Дело было 1-го мая 1561-го года – не совсем вчера. И так Карлу с нежным запахом цветочки понравились, что стал он каждый год дарить букетик ландышей всем своим придворным дамам.

Может быть, впрочем, всё было и не так. Нельзя исключить, что доблестный рыцарь сначала съездил в Италию с секретным поручением от Карловой матушки – надо было ему с семейством Боргезе дела вести – а вернувшись, ландыши собрал в лесу и преподнёс королю во дворце Фонтенбло в знак хорошо выполненной работы. «Ландыши-ландыши, знойного мая привет». Почему, прости господи, знойного? В Ленинграде вон на первое мая снег обычно шёл!

Впрочем, это всё истории довольно древние. А вот что ландыши вместо камелий носили в петлицах – это уже конец 19-го века. На концерты джентльмены с ландышами являлись. А уж в belle époque важные парижские портные как могли ландыши не преподнести нежным клиенткам? Ну, а там и солидарность трудящихся подгребла – вроде как на него гвоздИки дарить нужно, но во Франции - ландыши!

В лесу Рамбуйе, небось, скоро расцветут...

(no subject)

На пригородных газонах – сплошные жёлтые нарциссы в зелёной траве, как в Бургундии в апреле на опушке леса – только там никто их не сажает, а тут всё ж явно садовники старались, хоть кажется – ни фига, не из аккуратно врытых в землю луковиц они, а выскочили сами по себе, выпрыгнули из комковатой земли на остриях зелёных стрел жёлтые цветы, ну, как Афродита из пены.

Не то чтоб так уж было тепло, такие зимы мы проходили в конце восьмидесятых – бесснежные зимы февральского цветения. Вот и на соседней с кампусом магнолии жирные бело-лиловые бутоны.

Привычка – как почти на свете всё, двулика – и замена счастию, и чистой воды лишенство – мне б кто в детстве показал нарциссовый луг – волшебную картинку мироздания!

Краткосрочна радость, что вывели козу – вздохнёшь, сбрасывая напряжение, – и опять бежишь, навстречу новым козам.

Бредут они, козы, – одну выведешь, другая войдёт – большие козы и поменьше – рогатые, лохматые, машут головами, бородою дорогу метут, бредут по зелёным газонам через зароcли нарциссов. И мы бредём-бежим, останавливаемся перед цветущим деревом – ау, мироздание, – мы тут, – на дерево глядим, в сияющей луже отражаемся!