Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

(no subject)

Сегодня мы видели мёртвого дельфина – на бескрайнем пляже, на кромке прибоя.

Дельфин – неповреждённый, он не погиб от столкновения с кораблём, не запутался в сетях...

Издали я подумала, что это мёртвая акула, – на том же пляже мы два года назад нашли умирающую акулу, затащили её в воду, на хоть какую-то глубину, – но не спасли.

Понятно, что морские жители умирают, понятно даже, что их мёртвых, течения и ветер часто выбрасывают на берег. И всё равно горло сжала то ли вина, то ли просто утрата... Хотелось узнать хоть что-нибудь про этого безымянного дельфина, чья жизнь почему-то закончилась.

Прекрасна была та акула, которую мы не сумели спасти, прекрасен дельфин, которого мы увидели уже мёртвым, – его чёрное гибкое тело, его мощный хвост...

Какие-то люди закинули удочки, врыли их в песок. Одинокий мёртвый дельфин покачивался в мелкой волне совсем недалеко от них.

Огромная живая Атлантика накатывала на берег волнами с пенными гребнями...

Мы шли по песку, то утрамбованному, то зыбучему, вязкому. И висел миражом городок Сен-Геноле, – там, где берег поворачивает, и Атлантика оборачивается Бискайским заливом, брезжил в где-то-таме в голубом мареве, не приближаясь... Приближались к нам волны, шипели на песке, пытаясь хлопнуть нас по босым ногам.

Когда мы шли обратно, пляжа совсем не осталось, вода хлопала о резко подымающийся галечный берег, по которому, увязая в мелких камешках, мы брели.

(no subject)

У нас тепло – обычный нехолодный декабрь – то из туч мелко сеет, то солнце из-за увесистых облаков деревья высвечивает. И ветер на всём белом свете.

На уличные хоть ёлки, хоть туи навесили гирлянды, они от ветра качаются – фонарики дневные.

В лесу глина размокла, на кленовые листья я стараюсь не наступать – и все стараются – лежат на глине нисколько не попачкавшиеся листья – такая вот красота, которую никакая грязь не берёт.

На двух ближних прудах – по цапле. Мы с Таней совсем рядом с ними прошли. А бабочка-лимонница лениво шевелила крыльями на опушке возле платана – то сядет, то взлетит.

Вчера вечером в стекло бился мотылёк. Я его не впустила – на верную смерть – на жертвенном огне торшеровой жаровни, или в Гришиных когтях.

IMG_20191217_124129



IMG_20191217_124137


Collapse )


IMG_20191217_132718

Из новостей...

В небольшом городке на Луаре на улице неожиданно оказался тигр! Заметившие его люди немедленно позвонили в полицию. Собственно, выбор у них был между звонком в полицию и звонком в пожарную команду – больше некому. Не в скорую же помощь звонить, и не в общество защиты тигров.

Звонков поступило несколько – «Тигр на главной улице возле банка!!!».

Полиция выехала к месту ещё не случившегося происшествия.

Большой полосатый плюшевый тигр мирно сидел возле банка, привязанный верёвкой к столбику.

Полиция забрала тигра с собой, в участок.

К вечеру нашлась счастливая владелица – маленькая девочка, у которой тигра украл злоумышленник.

Вора не нашли. Полиция обратилась к людям с просьбой не звонить по таким пустяковым поводам – ну, подумаешь, тигр на улице, дело житейское!

(no subject)

У Вигдоровой в «Дороге в жизнь» ребёнок, которого педологи мучают, на вопрос о том, что надо делать с последним вагоном, чаще всего страдающим при крушении, – предлагает его отцеплять. Потом огорчается, что сморозил такую глупость.

Так вот и с последним днём – он в конце концов наступает. И уежает Димка на поезде в Париж, чтоб на следующее утро лететь в Техас, и мы, оставшиеся, уезжающие на машине завтра, судорожно стираем всяческие тряпки, чтоб оставить тут чистые простыни и полотенца на следующее лето, чтоб постараться уменьшить собственные свинские следы на всяческих подпопных подушках, которые кладутся на твёрдые железные стулья.

Вчера вечером я полила мимозовый куст, подержала в руках маленький камушек из моря, лежащий уже пять лет на нашей каменной пирамиде, к которой прикреплена Васькина доска. Лежит камушек, и пожар ему был нипочём, и зимние дожди. И я вчера долго фотографировала прискакавшего на доску кузнечика. А может быть, расцветёт куст через год?

Уезжать вообще трудно. А отъезд отсюда – это точка, которую ставишь в конце лета. И страх... Год до следующего приезда – это целых 11 месяцев...

Я вросла в свою работу, и я буду очень рада увидеть и Муну, и Филиппа, и Федерико... В сентябре немало всякого хорошего, включая запах яблок на ферме... Но вот...

Вот плыву я над синей бездонностью и чёрные рыбы стрижи подо мной, и пагры с золотистыми полосами, а потом вдруг далёкое дно появляется, колышется где-то в дальней глубине трава, а потом мель – и над розовым камнем клетчатые сине-зелёные попугайные рыбы, а потом голову из воды поднимаю, сдёргиваю маску, и свет на камнях – прозрачный живой почти твёрдый свет, и вырастает облако за зелёной горой, – и ускользает, и не удержать...

А потом свет на соснах, сад, олеандр, и оборачивается от стола полуголый Васька, и вопит, что можно б и пораньше прийти...

И как странно, что можно плыть по воде, а по воздуху совсем нельзя...

(no subject)

Утром полуоткрытым глазом (правым, левым?) я смотрю на новости, которые подсовывает мне мой планшет.

И вот вижу – на самую нашу родную любимую западную Бретань напал не ураган, конечно, но бурь по имени Вольфганг.

В родных местах ветер

Camaret : 116 км в час
Pointe du Raz : 103 км в час
Brest : 99 км в час


Ух, поглядеть бы!

А у парусника в двухстах километрах от Бреста в открытом море поломало мачты, но доблестный вертолёт с военно-морской базы в Ланвеоке долетел и всех людей с парусника спас!

Может, это тот самый вертолёт, запаркованный на полянке, мимо которого мы проезжаем, возвращаясь домой к себе на хутор, и возле которого щит с сообщением, что за свою вертолётную жизнь, этот вертолёт спас, не помню точно, цифру, которая там прописана, но точно больше тысячи двухсот душ!

«Но Кузьма - пожарный старый,
Двадцать лет тушил пожары,
Сорок душ от смерти спас,
Падал с крыши десять раз.
Ничего он не боится,
Бьет огонь он рукавицей,
Смело лезет по стене.
Каска светится в огне.»


Вот и вертолёт наш не боится волн и ветров!

(no subject)

Я не знаю, надо ли об этом говорить, но, пожалуй, скажу всё-таки...

Я вчера проглядела свою ленту в жж – мне не удаётся читать её каждый день, хоть я и говорю себе сто раз, что разумней полчаса в день, чем много времени раз в неделю.

В общем, я проглядела её с воскресного вечера и по вчерашний. Естественно, там было про Нотр Дам.
И вот мне показалось, что, может быть, я всё-таки скажу тем людям, которые недоумевают, или отчасти недоумевают, почему для такого числа людей, это абсолютно личное, интимное горе.

Я прочитала несколько записей и комментариев к записям, в которых говорилось, что, конечно, это памятник культуры и символ города, что, к счастью, не погибли люди, – и подразумевалось или было вслух высказано недоумение – почему столько людей ощутили ужас близости трагедии, – если б она не выстояла.


***
Вот живём мы, хоть всё-таки знаем, что помрём. Иногда удивительно – и как это мы живём с таким знанием. Вот Костя Левин, здоровый человек, счастливый семьянин, боялся ходить с ружьём, чтоб не застрелиться.

Но всё ж живём. Кто-то, вроде бы, начал завещание со слов «если я умру», но в целом, мы соглашаемся – помрём, куда денемся, все, жившие до нас, померли, – и мы туда же.

Живём, теряем близких, живём с тем, что пережить совершенно невозможно – а живём – с памятью – нашим бессмертием. Наша собственная память – и общая, та, которую делим с другими.

Совершенно необходимо соотносить себя с вечностью. И у каждого с ней личные интимные отношения. А без вечности – совсем никуда и никак.
В этой вечности пейзаж и культура – незыблемые основы мира. У каждого свои, и наши общие – тоже.

Нотр Дам оказалась огромной силы притяжения общей точкой, в которой мы с вечностью разговариваем.

Вот стоит она на острове – в Лютеции, посреди нынешнего Парижа, вот в Рождество перед ней ёлка, а в апреле сакуры и сирень расцветают.

И для меня лично – вот поднимаюсь я по лестнице со станции «Сен-Мишель-Нотр-Дам» – и первый взгляд вверх – на неё. Иду по набережной к Жавелю – оглядываюсь. И на мосту постоять-поглядеть... И зайти – когда вне сезона, ноябрьским предвечером... А когда-то, когда туристское мельтешенье не захлестнуло ещё мир – вечером перед Рождеством, в полутьме, в свете витражей постоять-послушать орган.

До этих камней дотрагивались, в эту дверь входили – пространство объединяет нас – 100 лет назад, 800, или попросту 20 – мы с Васькой заходили. А у Шарлеманя, – очень хорошо встречаться – «значит, в пять у зелёного дяди?» – очень удобно. Шарлемань давным-давно позеленел, и лошадь тоже зелёная.

Нотр-Дам – меня утешает, когда разбегаются, как мыши, смыслы, – выйдешь из метро, или пешком подойдёшь, взглянешь вверх, попытаешься снизу вглядеться в химер, кивнёшь той, что на углу в вышине, и мир выстраивается из кирпичиков, и слышишь шаги...

Пробковые дубы на холмах над Средиземным морем, голубое марево над песком бесконечного бретонского пляжа, вереск, сосны, небо над рекой, Нотр Дам, Ван-Гоговский сеятель шагает, огромные глаза паровоза у Моне, мостик над прудом...

Я пару лет назад прочитала письмо Шопена, где он мучается угрызениями совести, что из-за болезни не принял участия в польском восстании, и подумала – ну, вот а если б принял, а если б погиб? Ну, как представить мир без первого концерта, без этюдов...

И такое множество написанных слов – рукописи не горят – с ними проще...

Одно лето на шестёрке, дороге, ведущей из Парижа на юг, по которой на каникулы едут к Средиземному морю, едут в горы, висели плакаты: «Не торопись, море не испарится!». И это было так жизнеутверждающе!

Совершенно необходимо быть уверенным, что море не испарится! Иначе как?

***
Сегодня возле парижской мэрии будут чествовать пожарников, играть Баха и читать Виктора Гюго.

***
Играют синие огни на лапах ёлок,
Большая площадь кое-как освещена,
Да в жёлтом блеске фонарей, на ветках голых
Случайных листьев уцелела желтизна –

Ещё колышутся над ёлочным, над синим,
Пока их слабый ветер с веток не сорвёт...
Луна приткнулась между башнями и шпилем...
Ну что, Нотр-Дам, покажешь мне под Новый год?

Невыразительны апостольские лица:
Затенены – не разглядеть, и лишь одно –
Лицо неверного Фомы едва искрится:
Живой луной оно слегка освещено.

Ну да. Одиннадцать нисходят к нам по шпилю,
А он, Фома, он – архитектора портрет ,
Лицом к луне штурмует шпиль, чтоб не забыли,
Кто восстанавливал собор десятки лет!

Вьоле Лё Дюк идёт по шпилю вверх, а ниже
Река, кафешки и толпа цветных огней...

На левой башне, над предпраздничным Парижем
Среди химер есть лица двух моих друзей...

Я им дарил тех двух химер когда-то в шутку –
Настольный гипсовый уменьшенный портрет!

...Декабрьский ветер в башнях вечную погудку
Всё повторяет, всё твердит: «их нет, их нет...»

А посреди химер, гаргуй и прочих статуй
(Кто, кстати, выдумал вот так пугать детей?)
Мудрец масонский, говорят, алхимик спрятан ,
Химичит что-то химеричный книгочей...

А впрочем, ладно уж, пускай себе химичит,
Не знаю кем, да и зачем тут влеплен он,
Что и кому, и для чего он всё талдычит,–
Но и ему не разгадать секрет времён...

22 декабря 2011

(no subject)

После работы я поехала к ней. На Ситэ, естественно, не пускают. Толпа на левом берегу, на набережной.

На месте, стоит наша Дама, закопченная, побитая, – и прекрасная!

Утром по радио читали  отрывки про неё из разных книг, и в том числе про пожар из Гюго. И тогда тоже горела крыша.

А ещё сказали, что огонь – конечно, страшно, но вода камням – куда страшней, и что самое первое, что надо сделать, – это укрепить внутри огромный защитный зонтик.
Сейчас будут думать, какой шпиль прилаживать – в точности Виоле-лё-Дюковский, или прежний. Ведь Виоле-лё-Дюк в 19-ом веке – это первая огромная реставрация, конечно, с добавками своими.

Рассказали, что, после романа Гюго и стали нашу Даму приводить в порядок...

Васька всегда радовался – при Луи Филиппе, короле с зонтиком, культурой ведали Мериме, Гюго, Виоле-лё-Дюк...

А ещё обсуждают, как реставрировать – применять ли современные материалы. Оказывается, эти деревянные дубовые стропила, – потенциальная опасность пожара с ними связана. Вроде как, внутри, в глубине дубовых брёвен  может начаться пиролиз от чего-то совершенно случайного (чаще всего пожары возникают во время реставрации), не из искры даже, а просто от какого-то соприкосновения с металлом, и в глубине стропил без всяких внешних признаков пожар может готовиться неделями, а потом, – вспыхивает враз, потому что дерево раскалилось.

Готические соборы очень много горели, горели и выстаивали. Шартрский собор горел в 19-ом веке. Нантский в 20-ом. В Шартрском теперь железные стропила. В Реймском, разбомбленном в первую мировую, стропила бетонные.

Компаньоны, гильдия строителей стропил, существующая со Средних веков, предлагают строить медленно, из прежних материалов, открыто, чтоб люди приходили и глядели. Но это вряд ли всё ж.

Орган не пострадал от огня, но промок. Его будут перебирать, сушить...

И главный парижский пожарный генерал говорил – ситуация была – ça passe ou ça casse – если б ещё полчаса не удалось бы убрать основной огонь – то всё... Мог упасть тяжеленный колокол...

Когда я подходила к ней, по радио сказали, что собрали уже 700 миллионов частных пожертвований, а сейчас уже 800...
И моей любимой химере я снизу помахала – сидит себе, на Париж глядит.

IMG_20190416_183146



IMG_20190416_183149



IMG_20190416_182958

Collapse )

Про окна

Они завораживают чужой благополучной жизнью – без смертей, без потерь...

Но я не про то, – я про окна без людей, про пустынные окна.

Когда-то в Риме, в мае, брели мы с Васькой солнечным ещё не вечером, его предчувствием, в день приезда, когда ещё не начался обратный отсчёт каникулярных дней.

Мимо розового двухэтажного дома – на втором этаже в окне зеркало на стене – сияющим озером. Улица пустая, и мы идём выхваченными из повседневности римскими каникулами.

***
Окна, полыхающие закатом. А ещё сквозные окна,когда через окно – другое окно насквозь, и за ним сад, или река...

***
Вот то римское окошко с зеркалом я ощутила сегодня, когда увидела за цветущей вишней светящееся окно,будто за пологом. Но нет, в комнате было пусто, свет не горел – в едва слышных ещё сумерках окно светилось сразу послезакатным светом – за цветущей вишней – и дальше по улице с перехваченным дыханьем, в уже обволакивающих сумерках, – в густом тягучем запахе жирных из жирной земли гиацинтов.

(no subject)

Только что я прочитала, что сегодня - день собутыльника!

Нынче каждый день - красный день календаря - день милиционера, день кошек, день каменщика, день кролика - и вот же - день собутыльника!

Какой прекрасный праздник. Не одному пить, забившись в нору - это уже алкоголизм, а на троих - на лавочке, стащив гранёный стакан у автомата с газированной водой, под плавленый сырок и под беседу. Или за столом красное из благородного тонконогого бокала.

В декабре, когда в шесть часов вечера наступает ночь - что может быть правильней дня собутыльника!

route du vin 2

ЭКЛОГА СИЛЕНУ

Вот помпейская фреска!
Как пляшут вакханки и скачут сатиры!
Дионис чем-то занят? Его почему-то тут нет?
Эй, Силен! Дай шматок что-ли свежего козьего сыра!
Перекинь через этот ничтожный провальчик
В три тысячи лет!

Во, спасибо! Поймал!
А теперь расскажи мне про эти оливы,
И откуда в лесах беотийских разросся такой виноград?
И с чего все вакханки – с манерами оперной дивы?...
Разберись-ка! Да, тут девятнадцатый век виноват!

Так... без козьего сыра Эсхил бы, пожалуй, и выжил
Не случайно трагедии первые в мире – его
(То есть «пенье козлов»)... Ну, октавой чуть ниже, чуть выше
А насчёт молока... Но козлы, извини меня, не для того!...

А вот как без козлов обойтись чудаку-Эврипиду?
Никакого тут хора не хватит: актёры нужны!
И копытца надёжней котурн, хоть и хилые с виду,
И трагедии – ах! –персонажами густенько заселены!

Времена и вообще-то плотнее набиты людьми, чем пространства,
Вон смотри, той оливе, наверно, не менее тысячи лет –
Не под ней ли король-трубадур тут с Бертраном де Борном ругался,
И бренчали на арфах вдвоём, пока их не разгонит рассвет?

Заселённость у дядюшки Хроноса – многоэтажна,
А Пространство всего лишь по плоскости населено...
Стенка Тёмных веков... (Как ты через неё перебрался отважно!
Да, Силен, ты силён, хоть и не протрезвел всё равно.)

Знаешь, Аристофан тебя прочил нередко в герои,
И поэтому, славный Силен, мы с тобою дружны,
Ну, Мольер тебя переодел в Сганареля, не скрою...

Почему Ботичелли не привёл тебя в свиту Весны?

2 июня 2012