Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

(no subject)

По дороге к морю в роще встретился нам удод. Я впервые в жизни, мне кажется, его увидела. И сразу узнала. Удод этот распустил свой хохол на голове в настоящий павлиний хвост. К щастью Тани с нами не было, и удалось постоять пару минут и на него, во всей его удодьей красе посмотреть.

Ну, а потом я к нему пошла, и когда удоду показалось, что двуногое нарушило разрешённую дистанцию, он взлетел.

Дома я полезла, естественно, в Википедию, – про удодов. Узнала, что он не совсем в красной книге, но близко к тому, умеренно редкий, что зимой улетает в Африку, а лето любит проводить в виноградниках и на полях в относительно южных европейских краях. Впрочем, иногда и на север забирается.

И ещё узнала я, что удод просто-таки родственник скунсу, правда только удодихи и удодята! Если враг подкрадётся к гнезду, то получит такую вонючую струю в нос, что рад не будет.

Называется он на латыни upupa, потому что так он кричит. Уп-уп-уп! Но в Польше считают, что он кричит на идише, – вопрошает «вус-вус-вус?». А с точки зрения западных украинцев кричит он «юд-юд-юд».

Так что не только ворона – еврейская птица, но и красавец-удод.

А где-то на востоке с удодом связан прям сюжет из Хичкока – из «Psycho». Дескать, вонючка он такой, потому что с трупом матери не расстаётся, носит его на голове.

В общем, много разного, красивого и безобразного, узнала я про удодов, но не узнала одного – кто же такие хохлатые неяркие птички, вроде чёрно-белые, которые толпами сидят на полях возле леса Фонтенбло, когда едешь осенью мимо этих бесприютных полей…

Про чудеса

Окно открыто в белёсое небо, из которого временами что-то капает, слабо, нерешительно.

А вот тополь шуршит очень громко, и ветер по плечам, стол от окна близко.

В принципе, если подумать – вот если лесной голубь, пролетевший мимо окна, вдруг бы вздумал влететь в комнату и человечьим голосом завести беседу (на каком, кстати, языке?) мы бы решили, что чудо, а людям, сказки хрен знает когда сочинявшим, где говорящие птицы и царевны-лягушки – им это бы таким же чудом показалось?

Да, ещё вот интересно, русалка-то на ветвях что делает? Чего она там расселась?

А что вот я сижу – и тополь за окном шуршит, а три дня назад глядела как волны шуршат, на берег накатываясь – это вроде и не чудо...

(no subject)

На нашем пруду мы с Таней сегодня повcтречали цаплю и огромную черепаху.

Не знаю, обрадовались ли они нашему возвращению из Бретани, но мы были им рады.

Черепаха, чёрная блестящая, растянулась на коряге, а цапля в тростниках, в двух шагах от неё, задумчиво глядела в воду.

Как немного в благополучной жизни сюжетов! Вот и черепах с птицами я уже видела. В доцифровую эру мы с Васькой на озере, куда мы часто возили ньюфиху Нюшу поплавать, мы однажды встретили двух черепах, которые сидеди на коряге напротив двух гусей на другой коряге, и вели неспешный разговор.

Пока мы шли к пруду через шуршащий июльский лес, я думала про сюжеты. Про неоконченные, про несостоявшиеся сюжеты. Вот в Пиренеях в конце прошлого века мы шли с Васькой и с Нюшей по дороге, траверсирующей склон, довольно широкой, так что Ваське, который боялся обрывов, страшно не было. Пиренеи – мрачноватые горы, слева от дороги они нависали над нами, а справа – резкий обрыв в долину, и река на дне. За нами бежал от самого кемпинга маленький решительный увявавшийся за Нюшей пёсик. Мы сначала пытались его отогнать домой, а потом бросили это дело, решив, что пусть себе с нами гуляет. На обратном пути в какой-то деревне, через которую мы проходили, он от нас отстал – ввязался в драку с деревенскими собаками. Вернувшись в кемпинг, мы побежали к хозяйке, чтоб сообщить ей, что её собака осталась в соседней деревне подраться. Она засмеялась – собака была не её, –деревенская самостоятельная собака.
Такое вот несобытие, которое вдруг вспомнилось вместе с ненарядными мрачными домами страны басков (не чета весёлым Альпам, где цветы под каждым окном!), вместе с красными от ягод малинниками... И как залихватски свистели сурки в траве у ручья.

В благополучной жизни немного сюжетов: жили-любили-в небо глядели-теряли-умирали...

«В траве, меж диких бальзаминов,
Ромашек и лесных купав,
Лежим мы, руки запрокинув
И к небу головы задрав.

Трава на просеке сосновой
Непроходима и густа.
Мы переглянемся – и снова
Меняем позы и места.

И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены
И от болей и эпидемий
И смерти освобождены.
............................................»


Когда мы с Васькой готовили к изданию полного Дилана Томаса, и Ваське надо было перевести все Томасовские стихи, мы бесились от вечной его рифмы-присказки tomb-womb. Какого чёрта? Ведь зато какая дорога!

Позавчера в последней бретонской прогулке мы забрели в неизвестные раньше нам места – мы шли вдоль реки Ольн, уже близко к устью, так что в отлив воды в ней делалось меньше, и глинистое ухабистое её дно превращалось в зыбучий берег, – шли через лес, через вересковую пустошь под самым высоким в Бретани холмом. Вернулись мы в деревню одновременно с коровами, – они с луга шли к себе домой совершенно самостоятельно – в огромный сарай за околицей. Мы были чуть выше коров и отлично издалека их видели. Наша дорога пересекала коровью у самого коровьего дома. Одна корова – бело-рыжая с выменем полным молока шла впереди, сильно обогнав других, и мощно мычала. Мы встретились у перекрёстка и пропустили её. Она только глянула на нас искоса и пошла к себе.

Мир ужасно несправелив, что к нам, что к коровам... Но луг, лес, лето... И этот мощный радостный мык!

(no subject)

Над садом пролетела мелкая белая цапля. Никакое не событие. И вчера пролетела и вот сейчас, сию минуту. Вроде и белая цапля – морская птица, но нет в её полёте чайковости – летит совсем как сухопутная цапля.

А чайки – в их полёте волна видна. И какая же белизна на фоне чёрных туч – белой цапле этой морской выбеленной белизны, в которой обломки кораблекрушений, не достичь ни за что.

Лиса, которую только Сенька успел увидеть, приходила на коровье поле, когда коровы уже ушли спать в светлой начинающейся ночи. Впрочем, возможно с ней встретилась взглядом Гриша – очень уж она была возбуждена и напугана, когда мы вернулись вечером домой. А может, всего лишь с соседской кошкой, просочившейся под наш забор, повстречалась Гриша.

Мне-то повезло всего лишь глянуть в изрытых в хлам дюнах на крольчищу размером с зайчищу. У Тани, солидной собаки семи с половиной лет от роду, крышу щенячески снесло в этих дюнах, – брала след, неслась, только и орали, и свистали мы: Таня, Таня...

А часть нор огромные – казалось, и лисам не нужны такие норы – прям для волков норы! Может, это были дюны, где обедающие живут вместе с обедуемыми? Но почему обедуемые не переехали?

Никто не ближе к вечности, чем собаки в их короткой вместительной собачьей жизни. Вот и несётся собака за мячиком, за палкой по отливному песчаному пляжу. Где скачут блохами мелкие креветочные, где зарываются в песок крабики.

Впрочем, и пляж, где этим июнем особенно гигантские приливы – почти 7 метров – шутка ли – и он про вечность. И нежный коровий мык. И даже съезжающий вниз на доске с волны, как со снежной горки на ногах, не падая, – и он по касательной её трогает.

Ну, а ещё – зайти в воду и глядеть, как крадутся волны, как поднимаются их спины, и как кричат они, обваливаясь на дно, и шипят, докатившись до берега.

(no subject)

На самом дальнем от дома маленьком пруду, на коряге неподалёку от берега, противоположного полянке, на которой мы немного попаслись с Таней, восстояла огромная цапля – Цаплина Цезаревна Цапская!

Тане подслеповатыми собачьими глазами было её не разглядеть. А я пыталась до неё докричаться – спросить, часом не было ли аистов у неё в роду. Но непохоже. Просто благородная Цаплина, не кто-нибудь. Пока я смотрела на неё, к ней подплыла черепаха, взобралась на бревно рядом с царственной дамой посидеть.

Черепахи вообще общительные – мы с Васькой когда-то на озере, где Нюша, когда пришла ей ньюфячья пора поплыть, научилась плавать, видели двух черепах, ведущих неспешную беседу с двумя гусями – черепахи на одной коряге, а гуси напротив – на другой.

Когда мы с Таней уже собрались уходить, грянул лягушачий хор, вроде, у нашего бережка, но не разглядеть хористов. Все ли до вечера доживут?

***
А вот такие кватрочентовские итальянские белые лилии у нас на придворной ферме выросли.

DSC09972



DSC09975


Collapse )

(no subject)

Вот сегодня что было в окне. И даже, летающие блюдечки, как можно заметить.

А потом, когда радуга побледнела, пролетела с гиканьем стая попугаев. И это точно уж был хороший знак!

DSC09833



DSC09835



DSC09837



DSC09840

Collapse )

Широка страна моя родная

От Корсики до Бретани... (это я пытаюсь разобраться с тонной носов и хвостов всяческих видео)







СЕН-ГЕНОЛЕ
«Пен-ар-бед» (по-бретонски) и «Финистер» (по-французски) – это «Конец земли».

Сейнеры, белые домики, синие ставни,
Гранитный маяк Сен-Геноле торчит из камней,
«Пен-ар-бед!» – чайки выкрикивают своенравно,
«Стой! – чайки предупреждают – Здесь – конец!»
Врут они, птицы морские. Не кончено это:
Врут, как горизонта растянутая дуга…

Знаю: за ней – чуть постаревшего Нового Света
Низкие и кленовые берега.
Там тоже белые домики (но не синие, а чёрные ставни),
И, повторяю,– от клёнов рыжие берега
В воду Атлантики серой уходят плавно,
Листва лихорадочной осени – янтарная курага.

И если ручную бурю выпустить из стакана –
Клёны, облетая, правдиво расскажут тебе про то,
Что вот там, за горизонтом, по ту сторону океана…
Но чайки и здесь предупреждают: «дальше – ничто!»
Врут они, птицы: где-то посреди – ещё Атлантида,
А за ней на скалистой, песчаной, серой земле,
За кормой отплывшего сейнера исчезает из вида
Угол Атлантики и Бискайи – Сен-Геноле.

июнь 2004, Бретань

Римское-подпарижское-всякое

Попугайчики мои, пташки не лесные. Птахи наливные. От подпарижских римским привет.

А уж не обидно ль от чёрных ворон серым привет передавать, право и не знаю.

Давно уже не летают попугайчики до середины Днепра, не редкие они птицы. Может, туканы летают, или страусы.
А теперь вот и от римских парижским передать привет не грех. Я пробегАла под платаном в уже упавшей тьме, и фонарь подсвечивал снизу рассевшихся на ветках попугаев, их, ей же богу, была сотня, или даже две. И они кричали – нет, не благим матом – благой мат – это тревожный крик, а их был – радостный – весенний крик попугаев. На соседнем платане сидел не пяток сорок, а, наверно, десяток – и они молчали, слушали попугаев, на концерт слетелись.

В феврале с Яникула видны снежные вершины Аппенин.
Трастевере, облезлое по самое не могу, – изрисованные, исчёрканные дома, отваливается штукатурка, на улицах столы, заваленные всякой фигнёй, которую продают какие-то азиатские люди. И туристы бесконечно телефонами щёлкают.

Приходится себе под нос повторять, – с одной стороны, – делиться надо, а не вспоминать восьмидесятые – до сувенирных киосков, до потребления путешествий, как тряпок, побрякушек и прочей фигни, ну, а с другой – паломники, грязнущие, во времена без душа, – похуже туристов были.

А потом раскрываешь дверь, заходишь в Санта-Марию, ту, что Трастеверская – сидишь и на мозаики глядишь. И на тебя с мозаик глядят – сколько уж веков.

Каждый кулик хвалит своё болото, а я двадцатый век, – модернистские возрождение. А уж травить, убивать – и в предыдущее Возрождение умели.

В сардинском ресторане русская официантка – из Черновиц. Естественно, Сашка её тут же разговорила, и узнала что её мама на праздник готовит какое-то тамошнее еврейское блюдо, – я вот и название уже забыла, – что-то вроде запеканки. И эту запеканку не успевают донести до стола, по дороге съедают. Сашка давным-давно хотела найти человека, который это блюдо готовит. И вот же – в ресторане возле вокзала Трастевере, на котором я не была с 79-го года, – как-то незачем мне были римские вокзалы, которые не Термини. А в 79-ом мы иногда ездили с Трастевере домой в Ладисполь – почему с Трастевере? Официантка Юля, совершенно русская, но в Черновцах у всех есть друзья евреи, и её мама готовит и эту запеканку, и фаршированную рыбу...

Юля сказала, что Черновицы – прекрасный город, только разваливается, штукатурка валится со стен...

Вечером между колонн у театра Марцела нам светила Венера, – мне было трудно в это поверить, всё казалось, что это фонарь на верхушке столба – чтоб самолёты в столб не впилились. А Венера – «над чёрным носом нашей субмарины взошла Венера странная звезда» – дальше ужас какой-то, но эти строчки где-там сидят с позднего детства – в ящике, где носы и хвосты, и строчки – и когда встряхиваешь этот ящик, вдруг то одно, то другое брякнет – вот и Симонов...

Сегодня пока мы ехали с Таней в лес Рамбуйе – мимо зелёных полей, мимо лошадок ещё в зимних попонах, мимо цветущих сияющих вишенных,– это, конечно, сливы – они первыми зацветают слепяще-бело – по радио нам рассказывали про Диогена. Оказывается, бочки изобрели галлы, а у греков бочек не было, так что жил Диоген в кувшине, а если покрасивше сказать – так в большой амфоре, почти как Абдурахман ибн Хоттаб – а я подумала, что по нынешним временам обозвали бы его социопатом...

(no subject)

У нас тепло – обычный нехолодный декабрь – то из туч мелко сеет, то солнце из-за увесистых облаков деревья высвечивает. И ветер на всём белом свете.

На уличные хоть ёлки, хоть туи навесили гирлянды, они от ветра качаются – фонарики дневные.

В лесу глина размокла, на кленовые листья я стараюсь не наступать – и все стараются – лежат на глине нисколько не попачкавшиеся листья – такая вот красота, которую никакая грязь не берёт.

На двух ближних прудах – по цапле. Мы с Таней совсем рядом с ними прошли. А бабочка-лимонница лениво шевелила крыльями на опушке возле платана – то сядет, то взлетит.

Вчера вечером в стекло бился мотылёк. Я его не впустила – на верную смерть – на жертвенном огне торшеровой жаровни, или в Гришиных когтях.

IMG_20191217_124129



IMG_20191217_124137


Collapse )


IMG_20191217_132718

(no subject)

День всех святых – когда катаются на чертях – верхом, пятками упираясь в мохнатые бока, слегка держась за рога, как за руль, – вправо-влево-вперёд.

Утром дождь обещанный сеялся, и если б не Маринка, которой страшно хотелось за грибами, мы бы с Бегемотом и с Таней в перерыве в дожде прошлись бы по нашему лесу, да и всё.

Тем более грибов мне и вовсе не хотелось. Я решила, что брать буду белые, красные и волнушки-серушки.

Таня, как водится по викендам, почуяла, когда я стала собирать рюкзак, что предстоит САМОЕ ЛУЧШЕЕ – поездка на машине, и когда мы вышли, второпях пописав (знает, что не поисавших в машину сажать отказываются), тянула, как трактор, и по дороге к углу, где мы всегда ждём Бегемота, тыкалась носом в первые попавшиеся чужие машины – на них же тоже можно поехать, а сил ждать уже нет, – скорей-скорей.

Когда мы добрались до деревни Гамбезёй в лесу Рамбуйе, дождь прекратился, и весь день погода была с нами нежна и предупредительна.

Очень быстро стало ясно, что гулять с тяжеленными мешками невозможно – белые, красные, волнушки-серушки, подберёзовики-черноголовики, которых тоже не оставишь врагу – и нам с Маринкой одновременно пришло в голову, что мешки надо в приметном месте спрятать под кустом, и идти дальше налегке. Там и сделали, спрятали неподалёку от мостика через ручей, сначала разобрав по видам. Когда мы вернулись к нашим мешкам, новые мешки оттягивали руки...

Четыре с половиной часа в лесу, 40 белых – аккуратная Маринка их дома сосчитала...

А разгружались мы под крики попугаев на ближнем тополе.

IMG_20191101_132703



IMG_20191101_132740



IMG_20191101_133410

Collapse )