Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

(no subject)

– Таня, Марабуния, иди уж, дам тебе сырную корку и морковку, чай, не лишенка ты какая

– Она не марабуния, она не страус

– Может и страусом побыть, всеми может побыть

А ведь страусы – страшные бедолаги. В наше время хороводов вокруг «жертв» почему-то никто не сочувствует жертвам эволюции. Вот произошли птицы из динозавров (дианозавров, как торжественно называл их один наш давний приятель), обзавелись перьями да крыльями. И страус обзавёлся – крылья в обмен на две руки. И что? Летать-то не умеет. И курица тоже. Очевидные жертвы злобной эволюции!!!

Бегемот не согласился со мной в том, что основная проблема страусов – нелетучесть. Но признал, что злая эволюция их обидела – кабы две ноги вместо крыльев – были бы не страусы, а верблюды.

Сегодня утром, когда я вышла на поляну, проскрипев дверью, с крыши сорвался ястреб, не дал себя как следует рассмотреть, улетел за дальние леса – у него-то крылья по делу!

(no subject)

Как-то раз с месяц назад я проснулась от грохота. Эка невидаль! Гриша очень любит что-нибудь на пол скинуть. Жалюзи, как водится, были опущены, окно открыто.

Гриша сбросила с тумбочки на пол телефон, ещё какие-то мелочи, и стояла, уставив лапы на узенькую полоску не подоконника даже, подоконников нет, а просто на ребро окна, за которым опущенное жалюзи. Хвост ходил ходуном, взглядом она пыталась проникнуть туда, за железную перегородку, насквозь просверлить препятствие, из-за которого доносилось мощное воркование. Вот же тут, прямо возле навострившегося уха.

Я тихо закрыла окно и подняла жалюзи, – здоровенный голубище тяжело взлетел с карниза и убрался восвояси.

А сейчас Гриша сидит на стуле, хвост свисает и слегка покачивается, и глядит, как за окном медленно падают листья. Чуть легчайший порыв ветра – и лист опускается в траву. И хоть и тепло, 20 градусов, и я только что сидела на стуле на лужайке, – держа в руках чашку с чаем, жмурилась и поворачивала к солнцу нос, – всё равно ноябрь, и всё гуще слой листьев под липой.

ЭТЮД

Утром птицы орали о прилетающем дне, –
Развеселились шальные,
Слышно их было даже при закрытом окне
Через стекла двойные.

Я бы в утренней сонности
Ничего не заметил,
Если б не выкрики звонкие эти,

Глянул в окно –
Птицы носятся не за добычей,
Просто так, озорно,
По кустам и деревьям – сороки...
А на кресле в комнате –
Носом в стекло, не вертя головой –

... Кошки бывают
Так изумлённы и так круглооки!


8 декабря 2012

(no subject)

Если б я была хоть как-то привязана к напыщенному символизму рубежа веков (прошлого и позапрошлого) пару дней назад на нашем пруду я испытала бы особое мистическое потрясение.

Но поскольку к мистике я отношусь как поп к гармони, или как рыба к зонтику, но не как свинья к известным фруктам (не сомневаюсь, что хрюнечка бы и поела – да кто ж ей дасть) – я попросту глядела, вспоминала плохие мистические картины, к примеру, идиотический остров мёртвых, и пыталась телефоном сфотографировать, но безуспешно.

У нас на пруду часто бывают бакланы, отнюдь не невидаль нынче морские птицы на прудах – а чего – рыбка-то в них водится.

День был сумрачный, воду слегка рябил ветер, но рябь казалась неподвижной. На протянувшейся от маленького островка коряге сидели бакланы друг за другом, к берегу повернувшись, – сушили растопыренные чёрные крылья – не шевелясь. Друг за другом, голова за головой, на параде в ряд. Пятеро их было.

Совсем неподалёку от берега в воду разлеглась другая коряга. И на ней шеренгой – ещё трое бакланов – растопырили неподвижно чёрные крылья.
Для разнообразия мне даже не захотелось этих птиц нарисовать – как-никак картина потянула бы к тому самому нелюбимому символизму.

А ведь это были не гарпии, не пифии, не чёрные ангелы – морские птицы – на пригородном пруду.

(no subject)

По дороге к морю в роще встретился нам удод. Я впервые в жизни, мне кажется, его увидела. И сразу узнала. Удод этот распустил свой хохол на голове в настоящий павлиний хвост. К щастью Тани с нами не было, и удалось постоять пару минут и на него, во всей его удодьей красе посмотреть.

Ну, а потом я к нему пошла, и когда удоду показалось, что двуногое нарушило разрешённую дистанцию, он взлетел.

Дома я полезла, естественно, в Википедию, – про удодов. Узнала, что он не совсем в красной книге, но близко к тому, умеренно редкий, что зимой улетает в Африку, а лето любит проводить в виноградниках и на полях в относительно южных европейских краях. Впрочем, иногда и на север забирается.

И ещё узнала я, что удод просто-таки родственник скунсу, правда только удодихи и удодята! Если враг подкрадётся к гнезду, то получит такую вонючую струю в нос, что рад не будет.

Называется он на латыни upupa, потому что так он кричит. Уп-уп-уп! Но в Польше считают, что он кричит на идише, – вопрошает «вус-вус-вус?». А с точки зрения западных украинцев кричит он «юд-юд-юд».

Так что не только ворона – еврейская птица, но и красавец-удод.

А где-то на востоке с удодом связан прям сюжет из Хичкока – из «Psycho». Дескать, вонючка он такой, потому что с трупом матери не расстаётся, носит его на голове.

В общем, много разного, красивого и безобразного, узнала я про удодов, но не узнала одного – кто же такие хохлатые неяркие птички, вроде чёрно-белые, которые толпами сидят на полях возле леса Фонтенбло, когда едешь осенью мимо этих бесприютных полей…

Про чудеса

Окно открыто в белёсое небо, из которого временами что-то капает, слабо, нерешительно.

А вот тополь шуршит очень громко, и ветер по плечам, стол от окна близко.

В принципе, если подумать – вот если лесной голубь, пролетевший мимо окна, вдруг бы вздумал влететь в комнату и человечьим голосом завести беседу (на каком, кстати, языке?) мы бы решили, что чудо, а людям, сказки хрен знает когда сочинявшим, где говорящие птицы и царевны-лягушки – им это бы таким же чудом показалось?

Да, ещё вот интересно, русалка-то на ветвях что делает? Чего она там расселась?

А что вот я сижу – и тополь за окном шуршит, а три дня назад глядела как волны шуршат, на берег накатываясь – это вроде и не чудо...

(no subject)

На нашем пруду мы с Таней сегодня повcтречали цаплю и огромную черепаху.

Не знаю, обрадовались ли они нашему возвращению из Бретани, но мы были им рады.

Черепаха, чёрная блестящая, растянулась на коряге, а цапля в тростниках, в двух шагах от неё, задумчиво глядела в воду.

Как немного в благополучной жизни сюжетов! Вот и черепах с птицами я уже видела. В доцифровую эру мы с Васькой на озере, куда мы часто возили ньюфиху Нюшу поплавать, мы однажды встретили двух черепах, которые сидеди на коряге напротив двух гусей на другой коряге, и вели неспешный разговор.

Пока мы шли к пруду через шуршащий июльский лес, я думала про сюжеты. Про неоконченные, про несостоявшиеся сюжеты. Вот в Пиренеях в конце прошлого века мы шли с Васькой и с Нюшей по дороге, траверсирующей склон, довольно широкой, так что Ваське, который боялся обрывов, страшно не было. Пиренеи – мрачноватые горы, слева от дороги они нависали над нами, а справа – резкий обрыв в долину, и река на дне. За нами бежал от самого кемпинга маленький решительный увявавшийся за Нюшей пёсик. Мы сначала пытались его отогнать домой, а потом бросили это дело, решив, что пусть себе с нами гуляет. На обратном пути в какой-то деревне, через которую мы проходили, он от нас отстал – ввязался в драку с деревенскими собаками. Вернувшись в кемпинг, мы побежали к хозяйке, чтоб сообщить ей, что её собака осталась в соседней деревне подраться. Она засмеялась – собака была не её, –деревенская самостоятельная собака.
Такое вот несобытие, которое вдруг вспомнилось вместе с ненарядными мрачными домами страны басков (не чета весёлым Альпам, где цветы под каждым окном!), вместе с красными от ягод малинниками... И как залихватски свистели сурки в траве у ручья.

В благополучной жизни немного сюжетов: жили-любили-в небо глядели-теряли-умирали...

«В траве, меж диких бальзаминов,
Ромашек и лесных купав,
Лежим мы, руки запрокинув
И к небу головы задрав.

Трава на просеке сосновой
Непроходима и густа.
Мы переглянемся – и снова
Меняем позы и места.

И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены
И от болей и эпидемий
И смерти освобождены.
............................................»


Когда мы с Васькой готовили к изданию полного Дилана Томаса, и Ваське надо было перевести все Томасовские стихи, мы бесились от вечной его рифмы-присказки tomb-womb. Какого чёрта? Ведь зато какая дорога!

Позавчера в последней бретонской прогулке мы забрели в неизвестные раньше нам места – мы шли вдоль реки Ольн, уже близко к устью, так что в отлив воды в ней делалось меньше, и глинистое ухабистое её дно превращалось в зыбучий берег, – шли через лес, через вересковую пустошь под самым высоким в Бретани холмом. Вернулись мы в деревню одновременно с коровами, – они с луга шли к себе домой совершенно самостоятельно – в огромный сарай за околицей. Мы были чуть выше коров и отлично издалека их видели. Наша дорога пересекала коровью у самого коровьего дома. Одна корова – бело-рыжая с выменем полным молока шла впереди, сильно обогнав других, и мощно мычала. Мы встретились у перекрёстка и пропустили её. Она только глянула на нас искоса и пошла к себе.

Мир ужасно несправелив, что к нам, что к коровам... Но луг, лес, лето... И этот мощный радостный мык!

(no subject)

Над садом пролетела мелкая белая цапля. Никакое не событие. И вчера пролетела и вот сейчас, сию минуту. Вроде и белая цапля – морская птица, но нет в её полёте чайковости – летит совсем как сухопутная цапля.

А чайки – в их полёте волна видна. И какая же белизна на фоне чёрных туч – белой цапле этой морской выбеленной белизны, в которой обломки кораблекрушений, не достичь ни за что.

Лиса, которую только Сенька успел увидеть, приходила на коровье поле, когда коровы уже ушли спать в светлой начинающейся ночи. Впрочем, возможно с ней встретилась взглядом Гриша – очень уж она была возбуждена и напугана, когда мы вернулись вечером домой. А может, всего лишь с соседской кошкой, просочившейся под наш забор, повстречалась Гриша.

Мне-то повезло всего лишь глянуть в изрытых в хлам дюнах на крольчищу размером с зайчищу. У Тани, солидной собаки семи с половиной лет от роду, крышу щенячески снесло в этих дюнах, – брала след, неслась, только и орали, и свистали мы: Таня, Таня...

А часть нор огромные – казалось, и лисам не нужны такие норы – прям для волков норы! Может, это были дюны, где обедающие живут вместе с обедуемыми? Но почему обедуемые не переехали?

Никто не ближе к вечности, чем собаки в их короткой вместительной собачьей жизни. Вот и несётся собака за мячиком, за палкой по отливному песчаному пляжу. Где скачут блохами мелкие креветочные, где зарываются в песок крабики.

Впрочем, и пляж, где этим июнем особенно гигантские приливы – почти 7 метров – шутка ли – и он про вечность. И нежный коровий мык. И даже съезжающий вниз на доске с волны, как со снежной горки на ногах, не падая, – и он по касательной её трогает.

Ну, а ещё – зайти в воду и глядеть, как крадутся волны, как поднимаются их спины, и как кричат они, обваливаясь на дно, и шипят, докатившись до берега.

(no subject)

На самом дальнем от дома маленьком пруду, на коряге неподалёку от берега, противоположного полянке, на которой мы немного попаслись с Таней, восстояла огромная цапля – Цаплина Цезаревна Цапская!

Тане подслеповатыми собачьими глазами было её не разглядеть. А я пыталась до неё докричаться – спросить, часом не было ли аистов у неё в роду. Но непохоже. Просто благородная Цаплина, не кто-нибудь. Пока я смотрела на неё, к ней подплыла черепаха, взобралась на бревно рядом с царственной дамой посидеть.

Черепахи вообще общительные – мы с Васькой когда-то на озере, где Нюша, когда пришла ей ньюфячья пора поплыть, научилась плавать, видели двух черепах, ведущих неспешную беседу с двумя гусями – черепахи на одной коряге, а гуси напротив – на другой.

Когда мы с Таней уже собрались уходить, грянул лягушачий хор, вроде, у нашего бережка, но не разглядеть хористов. Все ли до вечера доживут?

***
А вот такие кватрочентовские итальянские белые лилии у нас на придворной ферме выросли.

DSC09972



DSC09975


Collapse )

(no subject)

Вот сегодня что было в окне. И даже, летающие блюдечки, как можно заметить.

А потом, когда радуга побледнела, пролетела с гиканьем стая попугаев. И это точно уж был хороший знак!

DSC09833



DSC09835



DSC09837



DSC09840

Collapse )

Широка страна моя родная

От Корсики до Бретани... (это я пытаюсь разобраться с тонной носов и хвостов всяческих видео)







СЕН-ГЕНОЛЕ
«Пен-ар-бед» (по-бретонски) и «Финистер» (по-французски) – это «Конец земли».

Сейнеры, белые домики, синие ставни,
Гранитный маяк Сен-Геноле торчит из камней,
«Пен-ар-бед!» – чайки выкрикивают своенравно,
«Стой! – чайки предупреждают – Здесь – конец!»
Врут они, птицы морские. Не кончено это:
Врут, как горизонта растянутая дуга…

Знаю: за ней – чуть постаревшего Нового Света
Низкие и кленовые берега.
Там тоже белые домики (но не синие, а чёрные ставни),
И, повторяю,– от клёнов рыжие берега
В воду Атлантики серой уходят плавно,
Листва лихорадочной осени – янтарная курага.

И если ручную бурю выпустить из стакана –
Клёны, облетая, правдиво расскажут тебе про то,
Что вот там, за горизонтом, по ту сторону океана…
Но чайки и здесь предупреждают: «дальше – ничто!»
Врут они, птицы: где-то посреди – ещё Атлантида,
А за ней на скалистой, песчаной, серой земле,
За кормой отплывшего сейнера исчезает из вида
Угол Атлантики и Бискайи – Сен-Геноле.

июнь 2004, Бретань