Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

(no subject)

Вот сегодня что было в окне. И даже, летающие блюдечки, как можно заметить.

А потом, когда радуга побледнела, пролетела с гиканьем стая попугаев. И это точно уж был хороший знак!

DSC09833



DSC09835



DSC09837



DSC09840

Collapse )

Широка страна моя родная

От Корсики до Бретани... (это я пытаюсь разобраться с тонной носов и хвостов всяческих видео)







СЕН-ГЕНОЛЕ
«Пен-ар-бед» (по-бретонски) и «Финистер» (по-французски) – это «Конец земли».

Сейнеры, белые домики, синие ставни,
Гранитный маяк Сен-Геноле торчит из камней,
«Пен-ар-бед!» – чайки выкрикивают своенравно,
«Стой! – чайки предупреждают – Здесь – конец!»
Врут они, птицы морские. Не кончено это:
Врут, как горизонта растянутая дуга…

Знаю: за ней – чуть постаревшего Нового Света
Низкие и кленовые берега.
Там тоже белые домики (но не синие, а чёрные ставни),
И, повторяю,– от клёнов рыжие берега
В воду Атлантики серой уходят плавно,
Листва лихорадочной осени – янтарная курага.

И если ручную бурю выпустить из стакана –
Клёны, облетая, правдиво расскажут тебе про то,
Что вот там, за горизонтом, по ту сторону океана…
Но чайки и здесь предупреждают: «дальше – ничто!»
Врут они, птицы: где-то посреди – ещё Атлантида,
А за ней на скалистой, песчаной, серой земле,
За кормой отплывшего сейнера исчезает из вида
Угол Атлантики и Бискайи – Сен-Геноле.

июнь 2004, Бретань

Римское-подпарижское-всякое

Попугайчики мои, пташки не лесные. Птахи наливные. От подпарижских римским привет.

А уж не обидно ль от чёрных ворон серым привет передавать, право и не знаю.

Давно уже не летают попугайчики до середины Днепра, не редкие они птицы. Может, туканы летают, или страусы.
А теперь вот и от римских парижским передать привет не грех. Я пробегАла под платаном в уже упавшей тьме, и фонарь подсвечивал снизу рассевшихся на ветках попугаев, их, ей же богу, была сотня, или даже две. И они кричали – нет, не благим матом – благой мат – это тревожный крик, а их был – радостный – весенний крик попугаев. На соседнем платане сидел не пяток сорок, а, наверно, десяток – и они молчали, слушали попугаев, на концерт слетелись.

В феврале с Яникула видны снежные вершины Аппенин.
Трастевере, облезлое по самое не могу, – изрисованные, исчёрканные дома, отваливается штукатурка, на улицах столы, заваленные всякой фигнёй, которую продают какие-то азиатские люди. И туристы бесконечно телефонами щёлкают.

Приходится себе под нос повторять, – с одной стороны, – делиться надо, а не вспоминать восьмидесятые – до сувенирных киосков, до потребления путешествий, как тряпок, побрякушек и прочей фигни, ну, а с другой – паломники, грязнущие, во времена без душа, – похуже туристов были.

А потом раскрываешь дверь, заходишь в Санта-Марию, ту, что Трастеверская – сидишь и на мозаики глядишь. И на тебя с мозаик глядят – сколько уж веков.

Каждый кулик хвалит своё болото, а я двадцатый век, – модернистские возрождение. А уж травить, убивать – и в предыдущее Возрождение умели.

В сардинском ресторане русская официантка – из Черновиц. Естественно, Сашка её тут же разговорила, и узнала что её мама на праздник готовит какое-то тамошнее еврейское блюдо, – я вот и название уже забыла, – что-то вроде запеканки. И эту запеканку не успевают донести до стола, по дороге съедают. Сашка давным-давно хотела найти человека, который это блюдо готовит. И вот же – в ресторане возле вокзала Трастевере, на котором я не была с 79-го года, – как-то незачем мне были римские вокзалы, которые не Термини. А в 79-ом мы иногда ездили с Трастевере домой в Ладисполь – почему с Трастевере? Официантка Юля, совершенно русская, но в Черновцах у всех есть друзья евреи, и её мама готовит и эту запеканку, и фаршированную рыбу...

Юля сказала, что Черновицы – прекрасный город, только разваливается, штукатурка валится со стен...

Вечером между колонн у театра Марцела нам светила Венера, – мне было трудно в это поверить, всё казалось, что это фонарь на верхушке столба – чтоб самолёты в столб не впилились. А Венера – «над чёрным носом нашей субмарины взошла Венера странная звезда» – дальше ужас какой-то, но эти строчки где-там сидят с позднего детства – в ящике, где носы и хвосты, и строчки – и когда встряхиваешь этот ящик, вдруг то одно, то другое брякнет – вот и Симонов...

Сегодня пока мы ехали с Таней в лес Рамбуйе – мимо зелёных полей, мимо лошадок ещё в зимних попонах, мимо цветущих сияющих вишенных,– это, конечно, сливы – они первыми зацветают слепяще-бело – по радио нам рассказывали про Диогена. Оказывается, бочки изобрели галлы, а у греков бочек не было, так что жил Диоген в кувшине, а если покрасивше сказать – так в большой амфоре, почти как Абдурахман ибн Хоттаб – а я подумала, что по нынешним временам обозвали бы его социопатом...

(no subject)

У нас тепло – обычный нехолодный декабрь – то из туч мелко сеет, то солнце из-за увесистых облаков деревья высвечивает. И ветер на всём белом свете.

На уличные хоть ёлки, хоть туи навесили гирлянды, они от ветра качаются – фонарики дневные.

В лесу глина размокла, на кленовые листья я стараюсь не наступать – и все стараются – лежат на глине нисколько не попачкавшиеся листья – такая вот красота, которую никакая грязь не берёт.

На двух ближних прудах – по цапле. Мы с Таней совсем рядом с ними прошли. А бабочка-лимонница лениво шевелила крыльями на опушке возле платана – то сядет, то взлетит.

Вчера вечером в стекло бился мотылёк. Я его не впустила – на верную смерть – на жертвенном огне торшеровой жаровни, или в Гришиных когтях.

IMG_20191217_124129



IMG_20191217_124137


Collapse )


IMG_20191217_132718

(no subject)

День всех святых – когда катаются на чертях – верхом, пятками упираясь в мохнатые бока, слегка держась за рога, как за руль, – вправо-влево-вперёд.

Утром дождь обещанный сеялся, и если б не Маринка, которой страшно хотелось за грибами, мы бы с Бегемотом и с Таней в перерыве в дожде прошлись бы по нашему лесу, да и всё.

Тем более грибов мне и вовсе не хотелось. Я решила, что брать буду белые, красные и волнушки-серушки.

Таня, как водится по викендам, почуяла, когда я стала собирать рюкзак, что предстоит САМОЕ ЛУЧШЕЕ – поездка на машине, и когда мы вышли, второпях пописав (знает, что не поисавших в машину сажать отказываются), тянула, как трактор, и по дороге к углу, где мы всегда ждём Бегемота, тыкалась носом в первые попавшиеся чужие машины – на них же тоже можно поехать, а сил ждать уже нет, – скорей-скорей.

Когда мы добрались до деревни Гамбезёй в лесу Рамбуйе, дождь прекратился, и весь день погода была с нами нежна и предупредительна.

Очень быстро стало ясно, что гулять с тяжеленными мешками невозможно – белые, красные, волнушки-серушки, подберёзовики-черноголовики, которых тоже не оставишь врагу – и нам с Маринкой одновременно пришло в голову, что мешки надо в приметном месте спрятать под кустом, и идти дальше налегке. Там и сделали, спрятали неподалёку от мостика через ручей, сначала разобрав по видам. Когда мы вернулись к нашим мешкам, новые мешки оттягивали руки...

Четыре с половиной часа в лесу, 40 белых – аккуратная Маринка их дома сосчитала...

А разгружались мы под крики попугаев на ближнем тополе.

IMG_20191101_132703



IMG_20191101_132740



IMG_20191101_133410

Collapse )

(no subject)

Я заснула ночью под «тюк-тюк» малого герцога. По-русски, оказывается, его зовут совой-сплюшкой. Вот ведь – вместо торжественного имени нежное домашнее. А птиц-то один и тот же. Или всё же разный?

Перед герцогом, пусть и малым, хочется встать во фрунт, а сову-сплюшку необходимо почесать за ухом.

Проснулась я под гугуканье лесных голубей. И не знала б я, что они зовутся гугутками, кабы не Андрей Дмитриевич Михайлов, который услышав подпарижских голубей, так их назвал, а узнал он их истинное имя в Югославии, где у родственников гостил.

Крючки цепляются за крючки, я плету свою сетку – и слыша гугуток, я с благодарностью вспоминаю Андрей Дмитрича – и гугутки вполне находят своё птичье место рядом с его статьями.

Таня плавает по морю в синем собачьем спасжилете – всё дольше – полчаса утром, а иногда и вечером полчаса. И если, как медведя, научить её ездить на велосипеде, она сможет участвовать в троеборье – бег-плаванье-велосипед.

В лесу я встретила собаку-двойника нашей знакомой собаки-девочки по имени Сам, – той, что носилась по округе, той, которую Катя выгоняла из нашего сада, а заметив её в роще, пугала воинственным набегом. Потом у Тани эта уже старая, но лихая собачина таскала еду из миски.

Сам умерла пару лет назад, и эта собачина-двойник, вдруг выскочившая из бамбуковых зарослей, только лишь на секунду выкинула меня в тогда. За ней шла не Самова хозяйка, – какая-то незнакомая улыбалась девчонка.

Дом напротив, где жили старики, этим летом пуст. Сколько лет, как умер старик и уехала к племяннице старуха? Они были не очень приветливые, недолюбливали нас за шум, но всё-таки здоровались, когда мы встречали их в роще. Старик в последнее своё лето шёл к морю с трудом, сильно опираясь на руку жены. И только сейчас я обратила внимание, что нет больше в их саду пинг-понгного стола, который несколько лет стоял, заваленный сосновыми иголками, – слой ложился на слой.

Когда Васька оборачивался от нашего садового обеденного рабочего стола, глядел в сад, ждал меня из моря, в глазах у него были сосновые стволы и множество разных оттенков зелёного – а сейчас зелёное прошито жёлтым – цветёт мимоза над выросшим из выплюнутой косточки персиком, над сиренью, над кустом рододендрона, под высоченными соснами.

Жить вечно нельзя, и здесь особенно трудно в это поверить. Когда уезжаешь из Прованса, меняется небо, будто в других местах провансальское небо слегка разбавляют водой.

Тут голой кожей трогаешь вечность – зависаешь ли в море над косяком золотисто-полосатых дорад, идёшь ли через рощу на закате, глядя на запятнанные солнцем стволы...

Прогулка четвёртая – вокруг деревни Vero.

Просто заехали в одну из деревень в низких горах – поставили машину наверху у мэрии, которая по-корсикански называется casa communa – общий дом – спустились вниз улицами-лестницами мимо чужих садов, потом через лес, глядя на горки, замыкающие долину, стоило лесу чуть расступиться. А когда поднялись другой дорогой обратно в деревню, оказались на задворках сада, где сирень соседствует с апельсинами – типичное сочетание далековатых понятий, так нужных по пушкинскому мнению для поэзии.

Кроме соседства апельсинов с сиренью (кстати, корсиканские апельсины оказались на удивление сочными и ароматными), – тут ещё и морские птицы вороны – русские в серых жилетах, как в Италии и в Израиле, а не европейские в чёрных фраках.

Машка всё говорит, что несправедливо – одни серожилетные вороны вынуждены терпеть питерскую зиму, а другие благоденствуют на Корсике и не чихают. А меня они поразили тем, что летают себе над морем, будто чайки, или даже, прям скажем, буревестники, не прячут тело жирное в утёсах, как глупый пиНгвин.

DSC00758



DSC00766

Collapse )

(no subject)

Сумерки меня настигают уже по дороге с работы, пока я бегу пешком, не вскакиваю в автобус, когда он подходит к остановке, а я как раз мимо прохожу.

В приёмнике батарейки разрядились окончательно, так что иду под музыку, записанную на телефоне. Там выбор немалый. На этот раз бреду под Астора Пьяцолу. Под его неторопливые танго.

В сумерках сияет куст белых роз среди газона, белые розы – и сразу бабушка Герды, честная бедность, – в детстве Андерсен не был ни слюнявым, ни даже просто сентиментальным. Да, пожалуй, про Снежную королеву и в самом деле хорошо, и про Стойкого оловянного солдатика. А про Тень особенно хорошо. Увы, любимую когда-то Русалочку и вспоминать не хочется.

Деревья в парке напротив остановки всё ещё зелёными кронами врезаются в небо. В этом парке я не один раз видела попугаев. Оказывается, вокруг Парижа их живёт то ли восемь, то ли целых девять тыщ. Наверно, подсчитали в международный день подсчёта птиц. Дисциплинированные попугаи слетелись и отрапортовали.

Мы с Сашкой, с Ильёй и с детьми в прошлое воскресенье прошли через цветочный рынок на Ситэ. По воскресеньям там ещё и птичий рынок. Канареек, попугаев продают. Маленьких зелёных попугаев продавали со скидкой, очень дёшево – 7 евро попугайчик. Они сидели в клетках, чирикали... Живые души продают за ломаный грош... Так стало стыдно, так их стало жалко, в клетке, беспомощных... Логики никакой. Ну, продавали б дороже, и что? Но неужто живую душу можно в 7 евро оценить? Но, наверно, будет кому-то радость. Старушке или ребёнку будет друг...

Мне, когда зверей продают, всегда всех хочется купить и любить... С птицами обычно эмпатии куда меньше. А тут вдруг – была! Но я терпеть не могу, когда птиц держат в клетке. А попугай на свободе и Гриша – определённо несовместимы.

Пару дней назад в сумерках я успела с Таней на лесную опушку. Пока шли к лесу, мы видели машину, запаркованную по верх колёс в траве – честное законное место, врезанное в газон. И машина в траве гляделась кораблём, рассекающим травяные волны, и глядела она лупоглазо, по-человечьи.

Владелец ульев Ален зашёл вчера ко мне в офис и заметив на полу блестящий каштан – он укатился, когда я подкидывала и ловила два моих прошлогодних ещё каштанчика – тут же вынул из кармана парочку свеженьких этого года и принялся жонглировать – и у него каштаны на пол не ускакивали.

Так вот каждый день и собираешь мир из обрывков, пытаясь, чтоб сложились они осмысленным пазлом.

Илья объяснил мне, куда исчез манящий запах железной дороги – оказывается, это запах креозота, которым раньше пропитывали шпалы, а больше не пропитывают.

Я тут ответила на заданный в одном дружественном журнале вопрос: а какие у вас в жизни были разочарования.

Задумалась и поняла, что, пожалуй, разочарование у меня случилось один раз – когда я узнала, что взрослых не бывает... Но не могу вспомнить, когда я это совершенно точно поняла. В 25 ещё не знала, а в сорок уже точно знала...

***
Снег пытается перечеркнуть среди белого дня фонари.
А сквозь снег уцелевший
На свет – ноготки тёмно-рыжего цвета...
На столе – жёлто-красное яблоко.
Только зачем я – про это?
А затем, что ведь каждый свой мир фабрикует, ну, хоть из зари,
Из подручных вещей, из себя, из зверей, овощей,
Из...
Так вот на столе жёлто-красное яблоко, а за окном
Снег заляпан дождём.
Сквозь стекло смутно видно, как тополь
Так сердито верхушкой качает...
Но меж ним и дождём
Есть ли связь? И какая?
Да и в чём она, в чём, кроме нас?
Или, скажешь – ни в чём?
Или сами зачем-то мы вдруг сотворяем её
Так нахально, как будто и вправду мир в самом начале?
Но причём же тут снег
И над снегом цветов эфемерное бытиё?

Вся-то сущность стихов нынче в том,
Что описаны листья и корни,
Что проблема «про что» незаметно куда-то ушла...
А вот вечное «как» –
Пробивается к власти над строчкой упорно...

Содержание сделалось мифом,
Оживающим лишь, когда форма
Вдруг разбудит его...

И насмешливым локтем спихнёт со стола!

31 января 2013



Collapse )

(no subject)

Мы с Сашкой стояли на автобусной остановке. В девятом часу ещё не стемнело, небо светилось тем последним напряжённым внутренним светом, за которым махнёт розовым хвостом перистое облачко, потом невнятная бесцветность окутает, – и накроет весенней темнотой вместо зимней тьмы.

И вдруг над лесом возникла пара – огромная цапля и вырезная ворона. Они летели рядом, коренастая ворона казалась дуэньей, верной горничной, любящей, снисходительной, – позволяет себе рискованные шутки, но горло перегрызёт за госпожу цаплю.

А цапля летела изогнув бесконечную шею, притворяясь, что мы, людишки, задрав головы стоящие на остановке, её совсем не интересуем.

Проплыли над крышей вокзальчика – и исчезли за домами.

Куда летели? Может быть, на тот самый бал, который «барыня прислала сто рублей–да и нет не говорите, красного и чёрного не надевайте–вы поедете на бал», в который мы играли на днях с девочкой Мурьком.

Ворона, впрочем, в чёрное разодета.

А на следующий вечер та самая цапля, а может, и другая, материлизовалась у нашего пруда, где взлетела из зарослей рогоза практически у Тани из-под лап-бьющих по траве копыт. И тут же приземлилась на полянке в двух шагах от нас.

Воскресный вечер, упавший в пруд розовыми облаками – мальчик и девочка лет двадцати боксировали друг с другом в настоящих боксёрских кожаных перчатках – вот он, феминизм! А с другой стороны через в облаках воду доносилась негромкая дудочка, – там на мостках сидел человек и что-то наигрывал, напоминая то ли о «Тенях забытых предков», то ли просто о чём-то невнятно балканском.

Мари-Этьен, наша бретонская хозяйка, написала мне, что страшная февральская буря по имени Зевс промчалась ветром в 192 километра в час, прогибая оконные стёкла, и даже пришлось эвакуировать смотрителя маяка.

Но это было в феврале, а пару дней назад, на десять дней раньше срока, она видела двух жаворонков.

Из сорочьего гнезда за окном на зазеленевшем тополе утром высунулась маленькая птенячья головка, а вовсе не мамин длинный хвост.

А если где холодно и снежно, то это я виновата, как вчера справедливо заметил Дима, – я ведь колдую, пытаясь задержать весну, чтоб разом не облетали махровые, как розы на торте, сакуры, и чтоб сирень медлила... А в северных краях апрельский снег.