Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

(no subject)

В прошлое воскресенье стало постепенно теплеть, дождь слизнул остатки снега, вчера стало 16 градусов, а сегодня аж 18.

Мы с Бегемотом, Таней и Маринкой отправились в лес Фонтенбло. Земля уже совсем живая, но весенних цветов ещё почти нет, только из машины на обратном пути я увидела у края леса галантусы. А так – маргаритки, ну, и в городе, естественно, нарциссы.

Но я вовсе не про то. Мы, раздевшись до футболок, шли по тропе между сосен, болтали, – и вдруг услышали – совсем рядом – лягушек. Я лягушачье пенье люблю больше соловьиного, ничего не знаю волшебней этого курлыканья, этого иногда гортанного хора, а если удаётся увидеть сидящего на кушинковом листе лягуха – нафиг принцев – зелёные лягухи красивше.

Но Маринка справедливо сказала, что у лягушек должен быть какой-никакой водоём, а озерцо далеко. Ну, а я подумала, что в феврале лягушек не бывает. Птиц в сини между кронами видно не было. Воздух звучал, и казалось, хор не движется.

Ну, мы всё-таки пошли дальше, стали в горку среди камней подниматься. Было тихо, ну, только какие-то обычные птицы временами что-то говорили.

И вдруг хор возник опять, воздух дрожал. Мы застыли. Тропинка была тут узкая и петляла среди скал. Из-за поворота показались люди, Таня, как ей свойственно, помчалась к ним здороваться, а мы стали извиняться за невежливость собаки, имеющей обыкновение здороваться первой. Люди оказались не говорившими по-французски англичанами. И я спросила у них у них, не знают ли они, кто тут поёт.

– Птицы – ответили люди.
– Какие?
– Не знаем.

И тут очень высоко в синеве синего воздушного шарика я их увидела. Их было очень много – не один, два, три – много, а огромный клин в половину видного нам неба. И было понятно, что это очень большие птицы – так высоко они летели, и так видны.

– Журавли – сказала я.
– Наверно – согласились англичане.

Я глядела на них и, кажется, понимала гуся Мартина – эй, подождите, возьмите с собой!!!

Приехав домой, я бросилась к компу – они! Оказывается, сто тысяч пепельных журавлей зимуют во Франции, а ещё двести в Испании.  Они зимуют и в Шампани на большом озере, и в Ландах. Есть множество приветливых озёр. А в начале февраля, иногда и в конце января, журавли пускаются в путь на север Швеции.

Я набрела на сайт, где круглый год день за днём пишут, где сколько журавлей насчитали. Последняя запись сегодняшняя.

3410 grues sont comptées le matin au lac du Der. Это в Шампани.

И уже несколько дней назад на этом сайте появилась сообщение о том, что журавли летят в мощном южном ветре – поэтому они слегка изменили траекторию – западней оказались, чем обычно,  – пролетают над нашим Иль-де-Франсом, над Парижем…
 

(no subject)

Я насыпала Тане в миску её завтрак – немного вкусных ароматных собачьих крокетиков.

Таня соскочила с кресла и побежала к миске. А перед миской стояла Гриша. Спокойно стояла, хвост вверх, перпендикулярно спине, а кончик загнут. Она вовсе не глядела на Таню и не пыталась стащить чужую еду, просто стояла лицом к миске. Таня остановилась и тоже застыла.

- Тань, ты совсем рехнулась, обойди Гришу и иди есть. Ты чего?

Гриша чуть отошла, развернулась, расселась, постелила хвост. Таня пошла к миске. Гриша сидела и глядела на меня – спокойно, важно – королевственно сидела.

- Гриша, я тут подумала – а может, мир на самом деле, стоит не на трёх китах, а вовсе даже на трёх котах?

- Мяу – ответила Гриша.

***
А ещё идут дожди, Сена вздулась и плещется, слегка накатив на нижние набережные, и впервые запахло весной.

***
Васькино гришистое

ЭТЮД

Утром птицы орали о прилетающем дне, –
Развеселились шальные,
Слышно их было даже при закрытом окне
Через стекла двойные.

Я бы в утренней сонности
Ничего не заметил,
Если б не выкрики звонкие эти,

Глянул в окно –
Птицы носятся не за добычей,
Просто так, озорно,
По кустам и деревьям – сороки...
А на кресле в комнате –
Носом в стекло, не вертя головой –

... Кошки бывают
Так изумлённы и так круглооки!

8 декабря 2012

(no subject)

На одном пруду живёт цапля и на другом. Между ними метров триста по лесу. Мы с Таней там проходим, и почти всегда их обеих видим. И не знаем, это цапли девочки, или цаплы мальчики, или мальчик и девочка. Как знать? А знакомы ли они друг с другом?

Обычно цапля стоит на одной ноге в воде и о чём-то сосредоточенно думает. Но вот цапел, живущий на ближнем к нам пруду, почему-то любит стоять на траве посреди зелёной поляны. Почему? Стоит и сосредоточенно смотрит под ноги.

О чём они думают? Не о лягушках ведь, которых нет среди зимы.

Когда мы с Таней уж совсем близко подходим, цапли взлетают на огромных крыльях – чуть наклоняются вперёд – и без разбега.

Таня часто лежит на кресле и не спит – смотрит. О чём думает?

Про Гришу понятней – когда она не спит, проигрывает в своей котиной голове разные ситуации, связанные с охотой и хулиганством.

Однажды мы ждали кого-то в аэропорту. Не помню совсем, кого и откуда. Но запомнила, что прилетел самолёт из Марракеша, и почему-то несколько человек с него тоже стали чего-то, или кого-то ждать. Явные не парижские жители, как-то тоже это было ясно. И пожилая женщина в платке с очень терпеливым и нежным взглядом сидела рядом с нами.

Наша любимая Бабаня с пенсии всегда покупала нам немножко шоколадных конфет – белочку в магазине «Белочка» на углу Шестой линии и Среднего, возле метро. Потом она к нам шла. В синем платке. Бабаня тогда уже не очень хорошо соображала. Приходила, садилась на стул. Синий платок не всегда разматывала. Сидела и смотрела перед собой, руки на колени положив. Иногда стихи бормотала…

Почему так ужасно стыдно? Перед собакой Катей, перед Бабаней, перед Васькой, мамой, папой… Перед собакой Нюшей и кошкой Кошкой… Перед бездомной собакой, которая в 90-ые шла за нами по Большому проспекту, а мы только и могли, что дать ей каких-то сосисок…

(no subject)

На ёлку глядишь – мигают разноцветные глаза, позванивают прозрачные шарики … Окно приоткрыть, носом в ветки ткнуться… И светится в полутьме стеклянная игрушка, где снег идёт, когда её встряхнёшь – на черепичные крыши, на снежную бабу с морковным носом – да хоть на дворника с метлой. И шнырк туда, под падающий снег. И прокручивается плёнка назад – быстрей, быстрей. Станция Вылезайка: поехали, дубль!

Застыла ёлка, смотрит не мигая.

А на пруду растут деревья вниз головой, в утонувшее небо. И бакланы сушат крылья, и у нахохленной пёстрой цапли топорщатся на ветру перья. Мы с Таней разбудили её, и она взмахнула, взлетая, огромными крыльями, и мы услышали их шелест.

(no subject)

– Таня, Марабуния, иди уж, дам тебе сырную корку и морковку, чай, не лишенка ты какая

– Она не марабуния, она не страус

– Может и страусом побыть, всеми может побыть

А ведь страусы – страшные бедолаги. В наше время хороводов вокруг «жертв» почему-то никто не сочувствует жертвам эволюции. Вот произошли птицы из динозавров (дианозавров, как торжественно называл их один наш давний приятель), обзавелись перьями да крыльями. И страус обзавёлся – крылья в обмен на две руки. И что? Летать-то не умеет. И курица тоже. Очевидные жертвы злобной эволюции!!!

Бегемот не согласился со мной в том, что основная проблема страусов – нелетучесть. Но признал, что злая эволюция их обидела – кабы две ноги вместо крыльев – были бы не страусы, а верблюды.

Сегодня утром, когда я вышла на поляну, проскрипев дверью, с крыши сорвался ястреб, не дал себя как следует рассмотреть, улетел за дальние леса – у него-то крылья по делу!

(no subject)

Если б я была хоть как-то привязана к напыщенному символизму рубежа веков (прошлого и позапрошлого) пару дней назад на нашем пруду я испытала бы особое мистическое потрясение.

Но поскольку к мистике я отношусь как поп к гармони, или как рыба к зонтику, но не как свинья к известным фруктам (не сомневаюсь, что хрюнечка бы и поела – да кто ж ей дасть) – я попросту глядела, вспоминала плохие мистические картины, к примеру, идиотический остров мёртвых, и пыталась телефоном сфотографировать, но безуспешно.

У нас на пруду часто бывают бакланы, отнюдь не невидаль нынче морские птицы на прудах – а чего – рыбка-то в них водится.

День был сумрачный, воду слегка рябил ветер, но рябь казалась неподвижной. На протянувшейся от маленького островка коряге сидели бакланы друг за другом, к берегу повернувшись, – сушили растопыренные чёрные крылья – не шевелясь. Друг за другом, голова за головой, на параде в ряд. Пятеро их было.

Совсем неподалёку от берега в воду разлеглась другая коряга. И на ней шеренгой – ещё трое бакланов – растопырили неподвижно чёрные крылья.
Для разнообразия мне даже не захотелось этих птиц нарисовать – как-никак картина потянула бы к тому самому нелюбимому символизму.

А ведь это были не гарпии, не пифии, не чёрные ангелы – морские птицы – на пригородном пруду.

(no subject)

По дороге к морю в роще встретился нам удод. Я впервые в жизни, мне кажется, его увидела. И сразу узнала. Удод этот распустил свой хохол на голове в настоящий павлиний хвост. К щастью Тани с нами не было, и удалось постоять пару минут и на него, во всей его удодьей красе посмотреть.

Ну, а потом я к нему пошла, и когда удоду показалось, что двуногое нарушило разрешённую дистанцию, он взлетел.

Дома я полезла, естественно, в Википедию, – про удодов. Узнала, что он не совсем в красной книге, но близко к тому, умеренно редкий, что зимой улетает в Африку, а лето любит проводить в виноградниках и на полях в относительно южных европейских краях. Впрочем, иногда и на север забирается.

И ещё узнала я, что удод просто-таки родственник скунсу, правда только удодихи и удодята! Если враг подкрадётся к гнезду, то получит такую вонючую струю в нос, что рад не будет.

Называется он на латыни upupa, потому что так он кричит. Уп-уп-уп! Но в Польше считают, что он кричит на идише, – вопрошает «вус-вус-вус?». А с точки зрения западных украинцев кричит он «юд-юд-юд».

Так что не только ворона – еврейская птица, но и красавец-удод.

А где-то на востоке с удодом связан прям сюжет из Хичкока – из «Psycho». Дескать, вонючка он такой, потому что с трупом матери не расстаётся, носит его на голове.

В общем, много разного, красивого и безобразного, узнала я про удодов, но не узнала одного – кто же такие хохлатые неяркие птички, вроде чёрно-белые, которые толпами сидят на полях возле леса Фонтенбло, когда едешь осенью мимо этих бесприютных полей…

Про чудеса

Окно открыто в белёсое небо, из которого временами что-то капает, слабо, нерешительно.

А вот тополь шуршит очень громко, и ветер по плечам, стол от окна близко.

В принципе, если подумать – вот если лесной голубь, пролетевший мимо окна, вдруг бы вздумал влететь в комнату и человечьим голосом завести беседу (на каком, кстати, языке?) мы бы решили, что чудо, а людям, сказки хрен знает когда сочинявшим, где говорящие птицы и царевны-лягушки – им это бы таким же чудом показалось?

Да, ещё вот интересно, русалка-то на ветвях что делает? Чего она там расселась?

А что вот я сижу – и тополь за окном шуршит, а три дня назад глядела как волны шуршат, на берег накатываясь – это вроде и не чудо...

(no subject)

На нашем пруду мы с Таней сегодня повcтречали цаплю и огромную черепаху.

Не знаю, обрадовались ли они нашему возвращению из Бретани, но мы были им рады.

Черепаха, чёрная блестящая, растянулась на коряге, а цапля в тростниках, в двух шагах от неё, задумчиво глядела в воду.

Как немного в благополучной жизни сюжетов! Вот и черепах с птицами я уже видела. В доцифровую эру мы с Васькой на озере, куда мы часто возили ньюфиху Нюшу поплавать, мы однажды встретили двух черепах, которые сидеди на коряге напротив двух гусей на другой коряге, и вели неспешный разговор.

Пока мы шли к пруду через шуршащий июльский лес, я думала про сюжеты. Про неоконченные, про несостоявшиеся сюжеты. Вот в Пиренеях в конце прошлого века мы шли с Васькой и с Нюшей по дороге, траверсирующей склон, довольно широкой, так что Ваське, который боялся обрывов, страшно не было. Пиренеи – мрачноватые горы, слева от дороги они нависали над нами, а справа – резкий обрыв в долину, и река на дне. За нами бежал от самого кемпинга маленький решительный увявавшийся за Нюшей пёсик. Мы сначала пытались его отогнать домой, а потом бросили это дело, решив, что пусть себе с нами гуляет. На обратном пути в какой-то деревне, через которую мы проходили, он от нас отстал – ввязался в драку с деревенскими собаками. Вернувшись в кемпинг, мы побежали к хозяйке, чтоб сообщить ей, что её собака осталась в соседней деревне подраться. Она засмеялась – собака была не её, –деревенская самостоятельная собака.
Такое вот несобытие, которое вдруг вспомнилось вместе с ненарядными мрачными домами страны басков (не чета весёлым Альпам, где цветы под каждым окном!), вместе с красными от ягод малинниками... И как залихватски свистели сурки в траве у ручья.

В благополучной жизни немного сюжетов: жили-любили-в небо глядели-теряли-умирали...

«В траве, меж диких бальзаминов,
Ромашек и лесных купав,
Лежим мы, руки запрокинув
И к небу головы задрав.

Трава на просеке сосновой
Непроходима и густа.
Мы переглянемся – и снова
Меняем позы и места.

И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены
И от болей и эпидемий
И смерти освобождены.
............................................»


Когда мы с Васькой готовили к изданию полного Дилана Томаса, и Ваське надо было перевести все Томасовские стихи, мы бесились от вечной его рифмы-присказки tomb-womb. Какого чёрта? Ведь зато какая дорога!

Позавчера в последней бретонской прогулке мы забрели в неизвестные раньше нам места – мы шли вдоль реки Ольн, уже близко к устью, так что в отлив воды в ней делалось меньше, и глинистое ухабистое её дно превращалось в зыбучий берег, – шли через лес, через вересковую пустошь под самым высоким в Бретани холмом. Вернулись мы в деревню одновременно с коровами, – они с луга шли к себе домой совершенно самостоятельно – в огромный сарай за околицей. Мы были чуть выше коров и отлично издалека их видели. Наша дорога пересекала коровью у самого коровьего дома. Одна корова – бело-рыжая с выменем полным молока шла впереди, сильно обогнав других, и мощно мычала. Мы встретились у перекрёстка и пропустили её. Она только глянула на нас искоса и пошла к себе.

Мир ужасно несправелив, что к нам, что к коровам... Но луг, лес, лето... И этот мощный радостный мык!

(no subject)

Над садом пролетела мелкая белая цапля. Никакое не событие. И вчера пролетела и вот сейчас, сию минуту. Вроде и белая цапля – морская птица, но нет в её полёте чайковости – летит совсем как сухопутная цапля.

А чайки – в их полёте волна видна. И какая же белизна на фоне чёрных туч – белой цапле этой морской выбеленной белизны, в которой обломки кораблекрушений, не достичь ни за что.

Лиса, которую только Сенька успел увидеть, приходила на коровье поле, когда коровы уже ушли спать в светлой начинающейся ночи. Впрочем, возможно с ней встретилась взглядом Гриша – очень уж она была возбуждена и напугана, когда мы вернулись вечером домой. А может, всего лишь с соседской кошкой, просочившейся под наш забор, повстречалась Гриша.

Мне-то повезло всего лишь глянуть в изрытых в хлам дюнах на крольчищу размером с зайчищу. У Тани, солидной собаки семи с половиной лет от роду, крышу щенячески снесло в этих дюнах, – брала след, неслась, только и орали, и свистали мы: Таня, Таня...

А часть нор огромные – казалось, и лисам не нужны такие норы – прям для волков норы! Может, это были дюны, где обедающие живут вместе с обедуемыми? Но почему обедуемые не переехали?

Никто не ближе к вечности, чем собаки в их короткой вместительной собачьей жизни. Вот и несётся собака за мячиком, за палкой по отливному песчаному пляжу. Где скачут блохами мелкие креветочные, где зарываются в песок крабики.

Впрочем, и пляж, где этим июнем особенно гигантские приливы – почти 7 метров – шутка ли – и он про вечность. И нежный коровий мык. И даже съезжающий вниз на доске с волны, как со снежной горки на ногах, не падая, – и он по касательной её трогает.

Ну, а ещё – зайти в воду и глядеть, как крадутся волны, как поднимаются их спины, и как кричат они, обваливаясь на дно, и шипят, докатившись до берега.