Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Римское-подпарижское-всякое

Попугайчики мои, пташки не лесные. Птахи наливные. От подпарижских римским привет.

А уж не обидно ль от чёрных ворон серым привет передавать, право и не знаю.

Давно уже не летают попугайчики до середины Днепра, не редкие они птицы. Может, туканы летают, или страусы.
А теперь вот и от римских парижским передать привет не грех. Я пробегАла под платаном в уже упавшей тьме, и фонарь подсвечивал снизу рассевшихся на ветках попугаев, их, ей же богу, была сотня, или даже две. И они кричали – нет, не благим матом – благой мат – это тревожный крик, а их был – радостный – весенний крик попугаев. На соседнем платане сидел не пяток сорок, а, наверно, десяток – и они молчали, слушали попугаев, на концерт слетелись.

В феврале с Яникула видны снежные вершины Аппенин.
Трастевере, облезлое по самое не могу, – изрисованные, исчёрканные дома, отваливается штукатурка, на улицах столы, заваленные всякой фигнёй, которую продают какие-то азиатские люди. И туристы бесконечно телефонами щёлкают.

Приходится себе под нос повторять, – с одной стороны, – делиться надо, а не вспоминать восьмидесятые – до сувенирных киосков, до потребления путешествий, как тряпок, побрякушек и прочей фигни, ну, а с другой – паломники, грязнущие, во времена без душа, – похуже туристов были.

А потом раскрываешь дверь, заходишь в Санта-Марию, ту, что Трастеверская – сидишь и на мозаики глядишь. И на тебя с мозаик глядят – сколько уж веков.

Каждый кулик хвалит своё болото, а я двадцатый век, – модернистские возрождение. А уж травить, убивать – и в предыдущее Возрождение умели.

В сардинском ресторане русская официантка – из Черновиц. Естественно, Сашка её тут же разговорила, и узнала что её мама на праздник готовит какое-то тамошнее еврейское блюдо, – я вот и название уже забыла, – что-то вроде запеканки. И эту запеканку не успевают донести до стола, по дороге съедают. Сашка давным-давно хотела найти человека, который это блюдо готовит. И вот же – в ресторане возле вокзала Трастевере, на котором я не была с 79-го года, – как-то незачем мне были римские вокзалы, которые не Термини. А в 79-ом мы иногда ездили с Трастевере домой в Ладисполь – почему с Трастевере? Официантка Юля, совершенно русская, но в Черновцах у всех есть друзья евреи, и её мама готовит и эту запеканку, и фаршированную рыбу...

Юля сказала, что Черновицы – прекрасный город, только разваливается, штукатурка валится со стен...

Вечером между колонн у театра Марцела нам светила Венера, – мне было трудно в это поверить, всё казалось, что это фонарь на верхушке столба – чтоб самолёты в столб не впилились. А Венера – «над чёрным носом нашей субмарины взошла Венера странная звезда» – дальше ужас какой-то, но эти строчки где-там сидят с позднего детства – в ящике, где носы и хвосты, и строчки – и когда встряхиваешь этот ящик, вдруг то одно, то другое брякнет – вот и Симонов...

Сегодня пока мы ехали с Таней в лес Рамбуйе – мимо зелёных полей, мимо лошадок ещё в зимних попонах, мимо цветущих сияющих вишенных,– это, конечно, сливы – они первыми зацветают слепяще-бело – по радио нам рассказывали про Диогена. Оказывается, бочки изобрели галлы, а у греков бочек не было, так что жил Диоген в кувшине, а если покрасивше сказать – так в большой амфоре, почти как Абдурахман ибн Хоттаб – а я подумала, что по нынешним временам обозвали бы его социопатом...

(no subject)

Я шла, торопясь, по ночной, хоть и не по-январски, в семь зимних часов улице, – под круглой глуповатой сегодня луной (у неё очень бывает разное выражение лица), по чёрному мазнуло белым – пара секунд ушла на осознание – это был взмах сорочьего крыла.
И зазвучало
***
Пробираемся лабиринтом
Среди ракушек и клешней
Розовых и пятнистых,
И чайки кричат сильней...
Может лето всё ещё тут?
Нет, уже повернуло к нам спину,
Хоть сады под водой и цветут
Картинкой из книги старинной,
Или ковром на стене...
Листья пожухли, как память,
А белая чайка под нами
На зелёном и скользком камне
Отгоняет своих подружек
От добычи. И крабы бродят
По плоским камням, по лужам,
Там, где за рядом ряд
Мидий тяжёлые гроздья
Синие, как виноград.
Чайка сонно клюёт их,
Словно бы от безделья,
И всё это пишет кто-то
Призрачной акварелью.
Над пляжем скала пустая,
И горизонт пустой,
Лишь буранные крылья чаек
Хлопают над зимой.
Из Сильвии Плат в Васькином исполнении

Про относительность движения

Не слишком быстро, не слишком медленно – мимо меня плыли полупрозрачные лимонные берёзы. Поезд – не оттолкнувшись, плавно – мимо – платформа, букеты астр, букеты листьев, их дома под утюг и в вазу, быстрей-быстрей.

Да нет, просто сосны да берёзы тихо мимо проплывают, мухоморы – по лиственному под ногами морю.

А по песку, слегка увязая, обходя огромные лужи, натёкшие с ручьёв, после дождливой недели обратившихся в бурлящие водопады, – с дюн, с корней кустов, – рухнуть, пенясь, вниз, и обходя лужи, сохнущие в отлив, пока наконец я догадалась разуться – пружинил холодный мокрый песок. Как всегда в Виссане, у пролива Па-де-Кале, огромная белая скала отделила нас от Франции, и телефон радостно поприветствовал : «в Англии я не брошу вас на произвол судьбы» – корабли туда-сюда – грузовые, паромы – Ламанш, как известно, автострада.

Ласковым коровам хотелось длинной хрусткой травы с другой стороны тропинки, и увидев, как бородатый мужик упоённо их кормит, улыбаясь и мурча в бороду от удовольствия, я поспешила – и я, и я хочу, – и в благодарность рыжеватая корова лизнула меня шершавым языком – три коровьих башки, с подфыркиваньем дыша, тянулись к пучкам травы – и надо было – всем сёстрам по серьгам – и огромные мокрые носы давали себя почесать, – но пора, мимо, мимо.

Собаки – почему-то на пляже совершенно не было тёмных собак – даже рыжий голден среди всех размеров белых, светлых, пятнистых – выделялся густой яркостью.

В сегодняшнем дожде кончился трёхдневный викенд.

Тихо плывут мимо берёзы, ёлки, плывут платформы, букеты, грибные корзины, куда наверх клали красные-белые, и они красовались из-под папоротников – горькушки всякие внизу, в корзинной глубине.

Следы, там-сям следы, засыпает их снегом, песком, лепестками, заливает дождём, слизывает приливом – les feuilles mortes.

Ехала деревня мимо мужика.

Вдруг из-под собаки лают ворота – ну, конечно же, лают, – в самой глубине лужи, куда воротА уходят в бесконечную даль – и лают оттуда из-под собаки...

Перед машиной дорогу перебежала фазаниха – Машка сказала – «как бабка в платочке, озабоченная, улицу перебегает»

Пёстрый петух, предводитель разноцветных курочек, гулял возле домика у леса.

Когда мы с Васькой впервые приехали в лес Фонтенбло нежным осенним днём, мы остановились у кафе, пили кофе и радовались пёстрым курицам – а где то кафе у самого входа в лес? – но вот же курочки и Петя-петушок, и дощатый домик, но нет на улице столиков из двадцати восьми лет назад...

Берёзы, ёлки, густо-красные клёны – мимо, мимо.

Тема? Васька в кресле, я за компом. Тема для стиха?

Ехала деревня, едет, стучит на стыках, телеграфные столбы, темнеет за окном...

(no subject)

День всех святых – когда катаются на чертях – верхом, пятками упираясь в мохнатые бока, слегка держась за рога, как за руль, – вправо-влево-вперёд.

Утром дождь обещанный сеялся, и если б не Маринка, которой страшно хотелось за грибами, мы бы с Бегемотом и с Таней в перерыве в дожде прошлись бы по нашему лесу, да и всё.

Тем более грибов мне и вовсе не хотелось. Я решила, что брать буду белые, красные и волнушки-серушки.

Таня, как водится по викендам, почуяла, когда я стала собирать рюкзак, что предстоит САМОЕ ЛУЧШЕЕ – поездка на машине, и когда мы вышли, второпях пописав (знает, что не поисавших в машину сажать отказываются), тянула, как трактор, и по дороге к углу, где мы всегда ждём Бегемота, тыкалась носом в первые попавшиеся чужие машины – на них же тоже можно поехать, а сил ждать уже нет, – скорей-скорей.

Когда мы добрались до деревни Гамбезёй в лесу Рамбуйе, дождь прекратился, и весь день погода была с нами нежна и предупредительна.

Очень быстро стало ясно, что гулять с тяжеленными мешками невозможно – белые, красные, волнушки-серушки, подберёзовики-черноголовики, которых тоже не оставишь врагу – и нам с Маринкой одновременно пришло в голову, что мешки надо в приметном месте спрятать под кустом, и идти дальше налегке. Там и сделали, спрятали неподалёку от мостика через ручей, сначала разобрав по видам. Когда мы вернулись к нашим мешкам, новые мешки оттягивали руки...

Четыре с половиной часа в лесу, 40 белых – аккуратная Маринка их дома сосчитала...

А разгружались мы под крики попугаев на ближнем тополе.

IMG_20191101_132703



IMG_20191101_132740



IMG_20191101_133410

Collapse )

(no subject)

Хмурый день, и долгожданный дождь обещали, а теплынь всё медлит уходить.

И вот по песку капли, с шуршаньем почти неотличимым от шуршанья желудей, цепляющихся по дороге к земле за жёсткие от осени и засухи листья.

Медленные редкие капли. И меланхолический запах прибитой пыли памятью о всех обещаниях, о говорящих зверях, о чужих окнах, о прожитой проживаемой жизни.

Цветные стёкла дачной веранды – предвестниками витражей готических соборов, а оторванный тополиный лист сейчас ли, когда-то ли, лист на черенке в пальцах верчу, – вечный поиск сюжета...

И вот уже дождь, настоящий дождь... И проходит воскресенье.

(no subject)

Вчера после 11,5 часов дороги то по умеренным пробкам, то по пробкам, вылетающим из бутылки, вернулись в город.

Предпоследний наш провансальский вечер. Обрабатывать фотки очень лень. Пусть уж как есть.

DSC04482



DSC04442



DSC04445



DSC04448



DSC04451



DSC04454

Collapse )


DSC04466

(no subject)

У Вигдоровой в «Дороге в жизнь» ребёнок, которого педологи мучают, на вопрос о том, что надо делать с последним вагоном, чаще всего страдающим при крушении, – предлагает его отцеплять. Потом огорчается, что сморозил такую глупость.

Так вот и с последним днём – он в конце концов наступает. И уежает Димка на поезде в Париж, чтоб на следующее утро лететь в Техас, и мы, оставшиеся, уезжающие на машине завтра, судорожно стираем всяческие тряпки, чтоб оставить тут чистые простыни и полотенца на следующее лето, чтоб постараться уменьшить собственные свинские следы на всяческих подпопных подушках, которые кладутся на твёрдые железные стулья.

Вчера вечером я полила мимозовый куст, подержала в руках маленький камушек из моря, лежащий уже пять лет на нашей каменной пирамиде, к которой прикреплена Васькина доска. Лежит камушек, и пожар ему был нипочём, и зимние дожди. И я вчера долго фотографировала прискакавшего на доску кузнечика. А может быть, расцветёт куст через год?

Уезжать вообще трудно. А отъезд отсюда – это точка, которую ставишь в конце лета. И страх... Год до следующего приезда – это целых 11 месяцев...

Я вросла в свою работу, и я буду очень рада увидеть и Муну, и Филиппа, и Федерико... В сентябре немало всякого хорошего, включая запах яблок на ферме... Но вот...

Вот плыву я над синей бездонностью и чёрные рыбы стрижи подо мной, и пагры с золотистыми полосами, а потом вдруг далёкое дно появляется, колышется где-то в дальней глубине трава, а потом мель – и над розовым камнем клетчатые сине-зелёные попугайные рыбы, а потом голову из воды поднимаю, сдёргиваю маску, и свет на камнях – прозрачный живой почти твёрдый свет, и вырастает облако за зелёной горой, – и ускользает, и не удержать...

А потом свет на соснах, сад, олеандр, и оборачивается от стола полуголый Васька, и вопит, что можно б и пораньше прийти...

И как странно, что можно плыть по воде, а по воздуху совсем нельзя...

(no subject)

Море в таких дозах, 3-4 часа в день в воде, конечно же, наркотик.

Но без дневного длинного плаванья как-то легче будет обойтись, чем без утреннего, – днём работа, дела, даже вот и сейчас отрываешься от компа с лёгким запозданием – чем ближе первое сентября, тем больше рабочей почты, неотложных вопросов – тыды-тыпы.

А утреннее, – через рощу под цикадий хор, потом до лодочного спуска по каменистой тропке вдоль моря, – и в воду с Таней – плывём то плечом к плечу, то Таня круги вокруг меня описывает, то я головой вверх – на зелёные горы, а в полупасмурный, как сегодня день, на серебряное вдали море, и если байдарка где-то на горизонте, то только головы над водой, и ритмично вёсла по полукругу, а если маску нацепишь, так Танины лапы зелёно-синюю воду расталкивают, рыбы разномастые подо мной ходят небыстро. Вот как без такого в городской жизни?

Конец лета – в роще, где пружинят иголки под ногами, и оглядываешь сосенные рыжие стволы, сглатывая комок в горле, и сойка в саду перед самым моим носом клюёт виноград.

(no subject)

Бывает безусловное – вот море пахнет арбузом, а корюшка свежим огурцом.

И полная луна над морем слегка слащава, с картины Куинджи. И эта же наглая луна, запутавшись в сосновой кроне, глядит задумчиво, предрекая, что летит лето под откос, и когда она округлится в следующий раз, уже и людей тут не останется, – одни кабаны, да зайцы.

И ещё блики качаются на чёрном боку лодки на якоре.
И когда спишь под оливой на чуде современной походной техники – тонком матрасике, на котором земли не чувствуешь, и вообще получше он кроватного пружинного – хоть какая-нибудь звёздочка, да прокатится на радость через полнеба. И оливки с дерева падают, но по загадочным причинам не на голову, а рядом ложатся.

Горки разноцветно-зелёные, а помидоры просто разноцветные, впрочем, кривые красные каждый чуть не по килограмму всё равно лучше всех.

Геккон поворачивает слегка крокодилью башку, чтоб выстрелить в мотылька тонким языком, сварливятся сойки и посвисывает в кроне желтопузая синичка, на которую я смотрю снизу вверх, проснувшись пол оливой.

Море дышит за спиной.

И какая-то странная неловкость, будто что-то ты должен этой зелени, горкам, морю – а отдать никак не можешь. Вечный должник.