Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

(no subject)

А когда сегодня мы с Таней долго плыли вдоль утреннего совершенно пустого пляжа, вдоль буйков, мы всматривались в даль, пытаясь разглядеть торчащую вверх полосатую ведьминскую шляпу – каждое утро мы плыли к Таньке – рулили на её волшебную шляпу – мы с Таней заходим в камнях левей пляжа, а Танька заходила по песочку у правого пляжного края. Но не было шляпы – Танька застряла в Питере…

У Софи сегодня случилось боевое крещение – её цапнула медуза, а может, и две – в руку и в спину. Когда медуза цапает впервые – это очень сильно – со мной это случилось не в девять с половиной, а в тридцать с хвостиком. Плывёшь себе – безмятежно в маске – и вдруг – ООООО – я ещё и не понимала, что же произошло, а Софи сразу закричала – «медуза» – и тут же получила ещё и по руке от небольшой зловредной. Утверждает, что у неё был вещий сон – ей приснилось, что её укусила медуза.

Люди на берегу увидели, как я остервенело тру Софину руку песком, и к нам подскочила тётенька с раритетом – с телефонной карточкой, наверняка припасённой на именно такой случай. Позвонить по карточке неоткуда, а вот её ребром выпихивать из кожи медузные шипы куда лучше, чем песком.

Зато дома нас ждал арбуз на завтрак, и ещё Сашка нам прочитала вслух первую главу из книжки Даррелла про говорящий свёрток – и мы узнали, что Бегемот у нас не совсем бегемот – он, на самом деле, говорящий попугай, который выучился разговаривать у словаря, и у него есть важнейшие две работы – всех учить уму-разуму и раз в год проветривать слова! Так что Бегемот теперь, когда нужно сделать нам замечание, говорит: «Слово Попугая», и только после этого сообщает что-нибудь важное о наших (прежде всего моих) упущениях.

(no subject)

Мы тихо плелись по автостраде – в пробках, полупробках, четвертьпробках. И даже когда вдруг машины волшебно рассасывались, и неожиданно впереди вместо бампера оказывалась бегущая от нас дорога, – народ не выскакивал пробкой из бутылки с шипучкой, нет, ускорялся, конечно, но так, без страсти.

Изнемогший от карантинов народ под небом в выпуклых облаках неспешно катился к морю – машины французские, голландские, бельгийские, немецкие…

А когда мы доехали, после того, как остановились уже у самого дома в овощной лавке, порадовались старым оттуда знакомым – впрочем, очень немолодой пёс к нам не вышел, спал в тени за сарайчиком, – закупились арбузом, помидорами, персиками, после того как разгрузили машину, – я бросилась в море – Антей к земле, а я к воде – к тёплой нежнейшей средиземноморской родной воде – солёной по самое не могу, прозрачной, так что разглядывай как в лупу придонную жизнь на глубине…

А потом опять в машину и в ближайший городок с вокзалом – в наш Йер встречать Сашку с Софи и Арькой. До последней минуты мы боялись, что придёт СМС-ка об отмене рейса. Хельсинки-Осло-Ницца – вместо прямого рейса Хельсинки-Ницца, обещанного при покупке билетов, и два дня дороги с ночёвкой в Осло вместо одного, как обещалось в первой СМС-ке об изменении маршрута. Была и вторая, где один день на долёт превратился в два.

И вот уже прожит первый морской день с цикадами, рыбами, геккончиком на стене, на которого неотрывно зачарованно смотрела Таня, – нет, собаки не только не летают, как птицы, они и по стенам не ходят, как гекконы и пауки… А Гриша уже меж тем бродила по балкам, заросшим глицинией, свешивала оттуда серый хвост и белые лапы. Софи уже впервые поплавала с маской. А у Арьки маска сползла с носа на подбородок, когда мы ему попытались показать «гад морских подводный ход»

И два очевидных добрых знака – сова-сплюшка вчера ночью всё не умолкала, я заснула под её равномерное уханье, а сегодня, когда я отправилась мне встретился приветливый осьминог и лапой помахал.

Но Димка К. застрял в Израиле, и не долететь ему до Европы – нет Израиля в списке из 13, кажется, стран, откуда пускают… И за нашим столом дыра – большая такая дыра в Димкин немалый размер.

(no subject)

#Париж #Васькиныстихи

Народу в городе не много – не мало – правильно.

Идёшь вот по Бюси, или по Сен-Мишелю – и в любимых кафе есть места. И не тесно! Не впритык. И столики отгрызли куски тротуаров – выплеснулись на улицы.

И машин тоже не много – не мало – не редкие звери, и не идут потоком – и есть чем дышать на перпендикулярной реке улице Bonaparte.

Не жарко и не холодно – солнце припекает, а ветерок холодный по спине.

Синим воздушным шариком – летний Париж. И кое-где шуршат под ногами сухие платановые листья, – чтоб memento mori, чтоб не расслаблялись.

Фонтан у Сен-Сюльписа низвергается сверкающими водопадами.

А в Нотр-Дам начались работы, и уже точно решено, что шпиль будет прежний. Стали пускать к ней на площадь, и там под носом у зелёного дяди – Шарлеманя – Карла нашего великого – выставка детских рисунков, посвящённых пожару. От четырёх до шестнадцати лет участникам. В основном, французские дети, но не только. Каждый автор назван по имени без фамилии, и сказано, откуда он. Есть какой-то парижский Vadim – небось, русского происхождения. И есть девочка из городка, название которого начинается с Pleu – значит, городок бретонский. И нарисовала она не Нотр-Дам, а типичную бретонскую церковь.

И в музее Орсэ – народу не много, не мало – так что к каждой картине можно подойти, и глядя на людей, испытываешь приятное чувство некоторой общности – как же хорошо ходить среди картин. И можно выбрать, что именно ты бы повесил у себя дома – маковое поле, Сену в Ветёе, а может быть, вокзал – рельсы блестят, паровоз дымом по-драконски пышет. А может, лодки не песке у крадущегося моря? Это если Моне. Но зелёный плывущий несфокусированный пейзаж Ренуара тоже можно. Да и от подсолнухов ван-гоговских не откажусь! А коровы – коровы – истинные музы барбизонцев – особенно Тройона.

Сидишь себе на скамеечке – оглядываешь окрестности – вот пруд – близнец эрмитажного. Идёшь из зала в зал, по дороге в окна заглядываешь – на дальнем холме сахарная Сакре-Кёр, а руку протяни – стеклянный Большой Дворец, колесо обозрения в Тюильри.

Когда, выйдя из Орсэ, мы уселись пить пиво на задворках Сен-Жермена, на тихой улочке – за столиком неподалёку оказались мужики, один усатый, другой нет, пришедшие туда из Сезанна – с той картины, где в карты режутся.

И Васькин стих медленно поворачивался, и пролетел пушистый одуванчиковый парашютик, но схватить мне его не удалось, – дразня, взмыл он вверх и дальше над улицей полетел...

***
Париж не бывает без парижан.
Петербург, или Рим
Можно увидеть торжественно пустыми,
Неважно, асфальт на площадях,
Или они заросли травой...

Есть ещё древние города,
Что на ночь даже меняют имя,
Но Париж и на миг не станет Лютецией,
Хоть волком вой!

Может он – населённей других, –
Без людей и минуты не обойдётся?
Да что там! – Не обойтись ему без сорок и собак...
Даже питерские сады можно вырезать из города
И рассматривать отдельно,
Как в телескопе, или в глубине колодца,
А здесь – ничто и ни от чего не оторвётся никак!

Многие города хочется увидеть пустыми,
Ну, хоть для разнообразия,
А с Парижем этого не случается никогда.
Потому что канун праздника всегда важней самого праздника:
За столиками тут сидят на улицах хоть в жару, хоть в холода.

Все – зрители. Все и всегда ожидают
Уличного внезапного действа. Недаром
Спектакль без начал, без концов идёт и идёт...
Смена картин бесконечна –
По проезжей, или по тротуарам
Хоть клошар, хоть ролс-ройс,
Хоть целующаяся пара,
Хоть букинист, или цирковой ослик –
Кто-нибудь да пройдёт!

Вот и Карл Великий верхом. Два рыцаря пеших рядом -
Оливье с секирой и Роланд с мечом по имени Дюрандаль...
Весенние, ещё медные, тополя кажутся вечным садом,
А минутность бумажных корабликов Сена уносит вдаль...

Кто-то встаёт, кто-то садится... Столики не пустуют,
С каждым мигом сменяют зрителей и набережная, и бульвар.
И беспрестанным припевом стукаются о мостовую
Эхом у каждого кафе: « Бонсуар», « Бонсуар»...

Да, если постараться, можно увидеть пустыми,
Величественными силуэтами многие города,
Даже такие, которые втайне на ночь сменяют имя,
Только с Парижем этого не случается никогда.

(no subject)

Мыс Penhir, и перед ним несколько немаленьких камушков-скал, которые по загадочным причинам называются все вместе горошком.

Этот мыс боком глядит в пустую Атлантику, – до Америки семь вёрст и всё лесом...

Так что для любителей заката – самое оно. Как когда-то в Усть-Нарве на пляже. Только там по плоскому песку бродили взад-вперёд люди со спидолами, и над пляжем стояло негромкое жужжанье вражьих голосов...


А ещё я вспоминаю тут историю нашего Димки К., нынешним абсурдным летом запертого у мамы в Израиле, до которой он после гостиничного карантина, благодаря израильскому паспорту, всё-таки сумел добраться из Техаса. Он в Калифорнии ехал вдоль другого океана, глядя с первой приморской дороги на запад. Дело шло к закату, и народ спонтанно останавливался на маленькой придорожной стоянке. Там скопилось немало машин, люди из них вылезли и глядели в океан. Тут подъехала ещё одна, из неё, озираясь, выглянула водительница, и спросила: «что здесь происходит, почему вы все тут остановились?». И получила ответ: «закат».

DSC00396



DSC00399



DSC00408


Collapse )

Жизнеутверждающее новостное

Уж не знаю, как мой планшет выбирает немногочисленные новости, которые он мне ежедневно предлагает – должна отдать ему должное – решительно не сообщает он мне никогда, кто на ком женился и кто с кем развёлся, – за что честь ему и хвала, – новости политические, новости культурные, литературные, новости из жизни...

Несколько назад я ткнула в статью – «Эльзасский гигантский хомяк в красной книге». Ткнула – и улыбнулся мне с экрана очень большой хомячище. Глазками-бусинками посмотрел, лапки на груди сложены. Хомяк! Небось, хоть он и гигантский, он на весь экран он побольше себя вышел – ну, раза в два. Я узнала, что к счастью в последние годы поголовье хомяков в Эльзасе не уменьшается, но что их всё-таки очень мало, всего полторы тысячи, и что крестьянам надлежит о хомяках думать. Например, вредно хомякам есть одну кукурузу, от этого у них авитаминоз, и хомячихи вместо того, чтоб рожать в год двадцать хомячат, рожают всего лишь четверых. Ну, и куда это годится? Наверно, крестьянам надо выращивать разные злаки! Полезную пшеницу, чтоб было хомякам пропитание!

На следующий день планшет дал мне ссылку на газетную заметку, при которой было подтверждающее видео. В Марсельском порту видели рыбу, которую бескультурные люди принимают за меч-рыбу, но это не она совсем, не акула никакая, вовсе из другого семейства. Рыба называется marlin méditerranéen, живёт на огромной глубине, но изредка выскакивает на поверхность – и вот выскочила в марсельском порту. Я, естественно, посмотрела видео – конечно же, я бы решила, что огромная прекрасная рыбища – это меч-рыба. Её снимали с катера, и слышались восхищённые возгласы – «Нет, ты только погляди, какая красавица!». Я стала искать, как она называется по-русски – и узнала, что это марлин из семейства марлиновых, но есть и другое, куда более подобающее название – средиземноморский копьеносец, хотя, по-моему, следовало бы такого рыбария звать не копьеносцем, а попросту копьеносом!

И – бог троицу любит – вчера я прочитала, что некая морская черепаха отложила яйца на городском пляже города Фрежюса! Я вообще не знала, что в Средиземном море есть черепахи! Естественно, кладку огородили, и городская охрана там теперь дежурит круглосуточно. А когда черепашата вылупятся, их нужно будет с почестями препроводить в море. На другом пляже неподалёку, в Агюльфе, куда мы изредка ездим плавать в красных скалах массива Эстерель (изредка, поскольку всё ж от нашего августовского рая дотуда километров сто), другую черепаху видели, но яиц не нашли. А вдруг повезёт, и удастся с чере-па-па-хой в море повстречаться?

(no subject)

Каждый год мы приезжаем на этот пляж. Он совсем не там, где мы в Бретани живём, до него нам ехать маленькими дорожками чуть не полтора часа.

Это французский Корнуэл. Васька всегда на него жаловался – где деревья, где лес? Какие там деревья – тут океанские ветра насквозь проскваживают приморскую землю. Осаждают соль. И только травы, да огромные цветы, которым, видимо, соль в рост и в радость тут растут – ромашки из «Огнива» – с блюдце.

Прямо за низкими дюнами приморские болота. А пляж... Ну, если отлив, так широченная полоса песка между водой и дюнами, а ежели прилив – вода подбирается к дюнам.

Когда-то в «Маленьком принце», которого нынче только ленивый не обзывает, я впервые прочитала про притягательность пустыни. Очень не то чтоб даже удивилась, – холодок пробежал между лопатками. Пустыня – пустота и песок – совсем я туда не хочу. Когда Альбир, любящий пустыню, кажется, больше всех других пейзажей, мне рассказывает про неё, я люблю слушать, но не проникаюсь любовью, даже услышав про барханы с пятиэтажный дом высотой. И даже желания одним глазком поглядеть не возникает. Змеи, скорпионы, и главное – там же сухо!

А вот мокрая пустыня – море – то далеко, то плещутся волны у самой осоки на дюнах – истинный – pen ar bed – конец земли – и облака, и горизонт, где сходится море с небом, и в деревне из белых домиков – улица вдоль моря называется «Океанская» – вот без этого никак и никуда...

DSC00824



DSC00825



DSC00826

Collapse )

(no subject)

Ещё бретонских картинок. На пляже по имени Aber и на тропе возле него - в разные дни и в разное время. Речка там впадает одноимённая, быстрая. И щавеля возле тропы видимо-невидимо.


DSC00701



DSC00710



DSC00716



DSC00719



DSC00724



DSC00728



DSC00731



DSC00734


DSC00743



DSC00758



DSC00759



DSC00762



DSC00771



DSC00779



DSC00788



DSC00790



IMG_20200628_200832



IMG_20200628_200834



IMG_20200628_200837



IMG_20200628_200840



IMG_20200628_200842



IMG_20200628_202744



IMG_20200628_204250



IMG_20200628_204255



IMG_20200628_204405



IMG_20200628_204410



IMG_20200628_210014



IMG_20200628_210018

(no subject)

Сегодня мы видели мёртвого дельфина – на бескрайнем пляже, на кромке прибоя.

Дельфин – неповреждённый, он не погиб от столкновения с кораблём, не запутался в сетях...

Издали я подумала, что это мёртвая акула, – на том же пляже мы два года назад нашли умирающую акулу, затащили её в воду, на хоть какую-то глубину, – но не спасли.

Понятно, что морские жители умирают, понятно даже, что их мёртвых, течения и ветер часто выбрасывают на берег. И всё равно горло сжала то ли вина, то ли просто утрата... Хотелось узнать хоть что-нибудь про этого безымянного дельфина, чья жизнь почему-то закончилась.

Прекрасна была та акула, которую мы не сумели спасти, прекрасен дельфин, которого мы увидели уже мёртвым, – его чёрное гибкое тело, его мощный хвост...

Какие-то люди закинули удочки, врыли их в песок. Одинокий мёртвый дельфин покачивался в мелкой волне совсем недалеко от них.

Огромная живая Атлантика накатывала на берег волнами с пенными гребнями...

Мы шли по песку, то утрамбованному, то зыбучему, вязкому. И висел миражом городок Сен-Геноле, – там, где берег поворачивает, и Атлантика оборачивается Бискайским заливом, брезжил в где-то-таме в голубом мареве, не приближаясь... Приближались к нам волны, шипели на песке, пытаясь хлопнуть нас по босым ногам.

Когда мы шли обратно, пляжа совсем не осталось, вода хлопала о резко подымающийся галечный берег, по которому, увязая в мелких камешках, мы брели.

(no subject)

Над садом пролетела мелкая белая цапля. Никакое не событие. И вчера пролетела и вот сейчас, сию минуту. Вроде и белая цапля – морская птица, но нет в её полёте чайковости – летит совсем как сухопутная цапля.

А чайки – в их полёте волна видна. И какая же белизна на фоне чёрных туч – белой цапле этой морской выбеленной белизны, в которой обломки кораблекрушений, не достичь ни за что.

Лиса, которую только Сенька успел увидеть, приходила на коровье поле, когда коровы уже ушли спать в светлой начинающейся ночи. Впрочем, возможно с ней встретилась взглядом Гриша – очень уж она была возбуждена и напугана, когда мы вернулись вечером домой. А может, всего лишь с соседской кошкой, просочившейся под наш забор, повстречалась Гриша.

Мне-то повезло всего лишь глянуть в изрытых в хлам дюнах на крольчищу размером с зайчищу. У Тани, солидной собаки семи с половиной лет от роду, крышу щенячески снесло в этих дюнах, – брала след, неслась, только и орали, и свистали мы: Таня, Таня...

А часть нор огромные – казалось, и лисам не нужны такие норы – прям для волков норы! Может, это были дюны, где обедающие живут вместе с обедуемыми? Но почему обедуемые не переехали?

Никто не ближе к вечности, чем собаки в их короткой вместительной собачьей жизни. Вот и несётся собака за мячиком, за палкой по отливному песчаному пляжу. Где скачут блохами мелкие креветочные, где зарываются в песок крабики.

Впрочем, и пляж, где этим июнем особенно гигантские приливы – почти 7 метров – шутка ли – и он про вечность. И нежный коровий мык. И даже съезжающий вниз на доске с волны, как со снежной горки на ногах, не падая, – и он по касательной её трогает.

Ну, а ещё – зайти в воду и глядеть, как крадутся волны, как поднимаются их спины, и как кричат они, обваливаясь на дно, и шипят, докатившись до берега.