Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

(no subject)

Вчера Альбир спросил, что за рисунок висит у меня на стенке напротив нашей с Васькой кровати, – огромный мужик с детским круглым, почти совиным, лицом сидит на полу на газете и держит в ручище крошечную чашечку кофе. А на подоконнике кактус – тоже малюсенький – в горшочке.

Художник Махов. Не в прошлой, а в какой-нибудь поза-поза-можно и ещё добавить поза-прошлой ленинградской жизни, клубившейся в конце 70-х неофициальными выставками, посиделками в квартирах, куда можно было заходить без звонка, но с рекомендацией – глядеть там на картины, которыми всплошную были стенки завешаны, иногда слушать стихи в авторских исполнениях, изредка держать в руках какой-нибудь самиздат-тамиздат мы с Бегемотом иногда покупали у художников рисунки, – на масло денег у нас не было и быть не могло, а рисунок – рублей за пятнадцать-двадцать – ну, от силы двадцать пять – четверть зарплаты – можно было позволить себе в качестве вожделенного день-рожденного подарка. Выбирали, сомневались, дрожащими руками трогали шершавую бумагу.

К Махову нас кто-то в Москве привёл – в малогабаритную квартиру, где прислонённые к стенке холсты существенно уменьшали площадь комнаты, а рисунки на подоконнике – стопкой, и в папках. Очень много портретов сов, много женщин-сов. И среди них этот мужик – такой огромный, такой одинокий.
У меня сомнений не было – этот рисунок я хочу. Очень сильно. С ним и ушли, долго брели к автобусу по просвистанным пустырям между новыми тогда домами, скользили на катках – зима была и тьма-тьмущая, почти непробитая жёлтыми фонарями.

Я набрала фамилию Махов в Гугле – лучше б я этого не делала – уйма претенциозных, аллегорических, слащавых, «красивых» картин… И такие же о нём тексты… Огорчилась. Хочется думать, что это просто однофамилец – Александр Махов, но вряд ли… Родился в 44-ом году, москвич – наверняка он.

И вдруг с одного портрета – взгляд – нет, не то чтоб это была хорошая картина – в ней та же слащавость, роднящая с Ильёй Глазуновым… Но печально глядит на тебя с портрета человек – с сочувствием и нежностью…

Мы уехали из Ленинграда 14 марта 1979-го года. С тремя, кажется, чемоданами, разрешёнными на семью, в которой нас было четверо – я, Бегемот и бегемотские родители. И доллары мы везли – кажется, сотню на человека. Цифры не держатся у меня в голове, давние пыльные цифры пред-пред-пред-пред-прошлой жизни…

Естественно, увезти с собой рисунки мы не могли – советская власть оценивала, как не подлежащие вывозу предметы искусства, произведения тех самых авторов, которых не допускали до официальных выставок, а на неофициальной однажды в Москве эти же невывозные предметы искусства подавили бульдозерами... Да и с авторами не особенно церемонились… Володю Гоосса выслали из Ленинграда за тунеядство, и судьиха, толстая честная советская тётка с серым платком на плечах, всё допытывалась на суде, почему он не работает на обойной фабрике, ежели он художник.

Собственно, мы и записных книжек с ленинградскими-московскими адресами и телефонами увезти не могли – так что Ленинград назывался в записях Ливерпулем, а Москва – Манчестером – и всё латинским шрифтом…

Зима 78-го-79-го была очень холодной – замерзали и останавливались автобусы-икарусы, не рассчитанные на -30, лопались трубы… У советской власти был склероз, – с зимними холодами она уже не справлялась.

А у нас в декабре объявились две иностранки. Сначала появилась француженка Даниэль. Она попала к нам через другую француженку, с которой дружил один наш приятель, – получила наш телефон – людей, которые худо-бедно по-французски объясняются, и рады новым знакомствам.

Я уже не помню, были ли у Даниэль причины для поездки в Ленинград, кроме как желание повидать свою подругу англичанку Джой, которая в Москве преподавала на каких-то курсах английский. А Даниэль – рыжая тридцатилетняя нормандка из Руана – доцент в руанском универе – занималась ирландской литературой и немножко феминизмом. Диссер она защитила по какой-то ирландской писательнице, которую я, увы, так и не прочитала.

Только вот отправилась Даниэль почему-то не в Москву, а в Ленинград, куда визы у Джой не было. А у Даниэль меж тем не было визы в Москву.

Услышав об этих грустных обстоятельствах, мы предложили Джой попросить кого-нибудь из русских знакомых попросту купить ей билет на поезд (паспорт для этого не требовался) и приехать жить к нам – на славный кухонный диванчик нашей роскошной однокомнатной квартиры на Детской улице.

Не помню, сколько у нас пробыли девчонки, – неделю уж точно. По вечерам Даниэль приносила бутылку вина, или скорей две – нам тогда это было в диво – дорого больно каждый день пить – пили мы не чаще раза в неделю, скорей реже, – по каким-нибудь обстоятельствам – и нещадно мешали водку, сухое вино, коньяк, если случится. Мы отпраздновали с Даниэль и с Джой Рождество – первое в моей жизни.

Потом, когда мы уже жили в Америке и приезжали во Францию на каникулы, Даниэль в каждый наш к ней приезд, после обеда, после выпитого с ним вина, выносила из подвала пыльную бутылку с невзрачной самодельной этикеткой – с виноградника то ли отцовского брата, то ли мужа маминой сестры – не помню…

В том предотъездном декабре девчонки без устали нас просвещали, а мы слушали, развесив уши, – весёлые здешние девчонки-интеллектуалки сообщили нам, что в интеллектуальном кругу все несомненно бисексуалы – до термина Гейропа советская власть ещё не додумалась, оставив это на будущее – путинской России.

И как же было холодно – Даниэль, как французам свойственно, приехала в Россию в чём-то вроде унтов, так что ноги были в тепле – а сверху, как опять же свойственно французам, и мне теперь – красный нос торчал из намотанного шарфа – привет вам, жертвы войны 12-го года.

Когда мы пожаловались на то, что не представляем, как нам вывезти наши любимые картинки, Джой тут же вызвалась их забрать. Срок её московской жизни кончался, и она считала, что никто на таможне к ней не придерётся.

Картинки мы ей отдали, старые письма всё-таки нет – наверно, решили, что если у иностранки найдут на таможне русские письма, то могут у неё быть всерьёз неприятности.

Перед Новым Годом девчонки разъехались – Даниэль домой в Руан, Джой в Москву. А холод всё свирепел, скрипел под ногами так, что от скрипа сводило зубы. У наших друзей утром 31-го декабря в подъезде забил фонтан кипятку.

Поезд Ленинград-Москва в новогодний вечер дошёл до Бологого. Оттуда замёрзших пассажиров отвезли обратно в Питер на ледяных советского производства автобусах… Венгерские стояли в стойлах в такой мороз.

Последний Новый Год в Ленинграде. Я раздала свою коллекцию крокодилов – они жили на гладкой крышке рояля у родителей, и собирала я их ещё со школы.

Резиновый маленький крокодильчик-Брежнев, красный огромный надувной крокодил Гена, зелёный Крокодил Крокодилович и он же –красный. Всем хватило – и было так подробно обдумано – кому какой. Крокодилы должны были встретиться на Ниагаре. И наверно, бОльшая часть новых крокодиловладельцев там к сегодняшнему дню побывала (но с крокодилами ли?), а я вот – нет.


1 января к нам с Бегемотом зашла среди дня по какому-то делу его мама – и попросила выпить – холодно же. Откуда в ленинградском доме могла найтись выпивка 1 января 1979-го? А у нас была – случайно кем-то купленная бутылка советского виски,– совершенно несъедобный напиток.

Но бегемочья мама хватанула стопку, не поморщившись, внушив нам-слабакам, жалкому новому поколению, невероятное почтенье.

Понёсся январь, февраль, сборы, таможня, где из груды нашего проходившего проверку дальнего багажа вылетела эмалированная миска с отбитой эмалью и с грохотом покатилась по полу.

На весь ленинградский аэропорт звучал через динамики магнитофон – пел Илюшка, пел Бегемот, пели мы все хором – записывали мы всю осень 78-го, – собирались, пели, записывали, оставались недовольны, перезаписывали ещё раз, и ещё…

На «очах чёрных» в Илюшкином исполнении вошёл начальник и велел слушавшему нашу плёнку подчинённому не разрешить нам её вывезти – брезгливо отметив, что все эти уезжающие почему-то желают взять с собой запись чёрных очей.

В новогоднюю ночь на 2016-ый мы извлекли из картонного ящика уже не четырёхдорожечную плёнку, а кассету, на которую ту плёнку когда-то переписали, – Диего привёз нам её в Америку… А из-под столика добыли пропитанный пылью магнитофон…

Письмо от Джой мы получили летом 79-го – в городе Провиденсе, столице самого маленького штата Род-Айленд.

Джой сообщила нам, что в своих путешествиях она проехала через город Геную и там у милейших владельцев гостиницы, где она жила, оставила наши картинки. Адрес гостиницы прилагался.

Мы в гостиницу написали, хоть и были уверены, что это пустое… Однако получили ответ… А за ним и бандероль с картинками.

Даниэль приезжала к нам в Провиденс нашим первым там летом – вместе с приятелем они путешествовали по Америке. Когда я попыталась постелить им общую постель, Даниэль крайне изумилась и сообщила нам, на сегодняшний день вполне очевидную мне истину, – вместе путешествовать ещё не означает вместе спать.

С Джой пути у Даниэль разошлись. На следующее лето – 80-го года Даниэль устроила нам с Бегемотом бесплатное жильё в Париже, – поселила нас в студию, принадлежавшую её подруге, уехавшей шататься на долгие летние каникулы.

Даниэль приехала нас туда заселять – очень глубоко беременная. Осенью она родила девчонку от одного руанского профессора сильно старше, он всю жизнь пребывал в убеждении, что детей у него быть не может, и вдруг вот на старости лет… И стал он жить на две семьи – со своей женой и с Даниэль и их общей дочкой. А Джой стала воинствующей феминисткой-лесбиянкой, поселилась в Лондоне в доме, куда мужиков не пускали. С Даниэль они продолжали изредка общаться, так что до нас доходили иногда её новости. У неё случился бурный роман с одной американкой – женой и матерью выросших уже детей. Американка ушла к Джой, и дальше они перекрёстно переженились с двумя гомосексуалами (англичанином и американцем), так что в результате все четверо получили право на жительство и на работу в обеих странах… Одна пара поселилась в Англии, вторая в Америке, не помню уж, где какая.

В доме у Даниэль в Руане я попробовала первый в своей жизни артишок. И там же, приехав на каникулы из Штатов, мы познакомились с её друзьями, с самыми юными из ребят 68-го… Однажды мы попали к ней в толпу – её подруга – школьная учительница, у которой был тогда роман с немцем, приехала с ним откуда-то из велосипедной длинной поездки, университетские приятели тоже были…

То ли я, то ли Бегемот задал какой-то идиотский вопрос про Францию, из общих напыщенных вопросов – как понимать, да каким аршином мерить. Чья-то рука потянулась к магнитофону, и нам поставили Брассанса. Слушать Брассанса – был коллективный ответ.

После переезда в Париж мы некоторое время изредка общались. Мы с Васькой были у неё в Руане, она к нам заезжала… А потом почему-то очень глупо растерялись… Хоть Руан и близко от Парижа…

Прибывшие из Генуи рисунки висят на стенах – в основном у Бегемота – Галецкий, Кубасов, Володя Гоосс… Я забрала только одну картинку – огромного мужика с крошечной чашечкой кофе…

Фотки 87-го - 89-го...

Я сначала хотела поместить одну-две фотки после текста, а потом решила, что мне представился отличный случай - отсканировать фотки того времени... У меня их совсем немного... И на них часто люди, о которых я ничего ещё не рассказывала. Но мне кажется, что в этих фотках тоже время...


Вот мы с Борькой Ф. и с Диего летом 88-го в Венеции. Борька был в первой шеренге отпущенных Горбачёвым отказников. Он ждал в Риме американской визы, и я с ним там жила. Мы немножко ездили по Италии, и Диего приехал в Венецию с нами встречаться. Он был на машине, и ночевалм мы в венецианских болотах, - на подстилках на травке. Всю ночь нас с наслаждением жрали комары, так же жадно и замозабвенно, как они жрут живое в июне на Карельском.

 photo yafinkdiegoizm.jpg

Collapse )

хроники мирной жизни

Сегодня мне удалось подхватить две звезды, они падали друг за дружкой в проёме распахнутой двери, а за ними сиял во всю мощь Сириус.
Позавчера была гроза. Зарницы, гром, и хлынуло – на сад, на порог, на подушку. Утром дождь выключили и включили гугуток.
На йерском рынке лотки развернулись чуть позже обычного. Нас все там знают – если раз в неделю покупать по тонне помидоров, да ещё и у разных продавцов, так запомнят, а ежели ещё при этом громко верещать на непонятном языке, даже и лучше запомнят. Правда, один рыночный знакомец год назад опознал наш русский – когда-то он ездил в Ленинград и ходил в Эрмитаж. А у другого владельца помидорной плантации двоюродный брат долго был корреспондентом «Монда» в Москве, так что не скроешься.
Понурые машины с включёнными фарами шли нам навстречу сплошным потоком – разъезд, гардероб, шапки в руки, и городские квартиры на горизонте. Опять кончается лето.
Дождик шёл полдня, шуршал белосерый, пускал пузыри в лужах – предвестьем здешней мокрой густо-зелёной зимы. Круглые капли лежали свернувшись на листьях. Дорожка в роще выдыхала мокрую хвою, и сосны стояли с набухшими стволами. Вечером за успевшим подсохнуть столом под глициниевой крышей мы сидели в свитерах.
Конец лета – поворот, обрыв, раскрытая глотка будущего и замыкание пространства – стены, двери, смутный страх.
Но ещё не завтра, ещё качаются под ветром кусты, скользят над песком тени рыб, бегает солнце по ряби, и плывёшь, плывёшь...

по просьбе mrka...

Всё время где-то на краю сознания помнишь про горящие леса, про дым в Москве, не имея никакой возможности помочь... Делается неловко за собственное благополучие, за повседневную острую радость...

Машка попросила показать фотки, сказала, что ей помогает знание, что не всюду едкий дым, духота, красное солнце в мутном небе...

Collapse )

викендное

Южная весна опережает северную, - а у нас, далеко на севере от Севильи и глубоко на юге от Москвы - сейчас русский апрель. Грязный, чавкающий мокрой глиной, ветреный. От того, что было холодно, что медленно отмерзает пруд, на котором ещё вчера оставились последние льдины, сходство ещё сильней.

Катя несёт в дом чёрную грязь, она засыхает и комьями сваливается на пол с шерсти под пузом, на полу образуются грязевые дорожки, которые я время от времени выметаю.

По вечерам в окно бьёт закатное солнце. Трава, чуть помятая снегом, распрямляется, и лезут из земли вкусные стебли.

Нам обещан южный ветер и тёплые дожди...

Против света



Collapse )

К 8 марта

Я вообще-то не склонна поздравлять с этим странным праздником. Впрочем, когда-то был он очень важен - потому как конец нескончаемой зимы, знак того, что она всё ж не на век - эти жёлтые цветы, которые первыми появляются в Москве (и в Ленинграде тож); в отличие от очень мне несимпатичной Маргариты, я их люблю...

Так что тут уж как не поздравить желающих с 8 марта, ежели есть такой куст, растущий на склоне холма Яникул, что за Ватиканом.





А ещё в своих водителепутёвых изысканиях прочитала я, что оказывается, когда Адама с Евой несправедливо выперли из рая, Ева украла там лимон, чтоб посадить косточки в самом похожем на рай месте на земле; она нашла его на Лазурном берегу, там, где теперь город Ментон.

Ну, не лимон, так дикий горький апельсин, померанец, - из апельсинового сада на холме Авентино - чем не райская местность?

via o_proskurin

Это, чтоб от супных дел отвлечься.

А вот не «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью».

Именно сказку, сказку – не Кафка, а Шварц, Салтыков-Щедрин.

Только, увы, сказки не всегда со счастливым концом и поверженной тенью…
У Андерсена не так…

"Мишки" попросят Путина стать их лидером

Активисты межрегионального детско-юношеского движения «Мишки» обратятся завтра к президенту России Владимиру Путину с Болотной площади Москвы.
Как сообщили организаторы акции из движения «Наши», «более 1 тыс. активистов с буквами в руках составят обращение к Путину, в котором попросят его стать лидером движения «Мишки», так как он самый главный «мишка» России».
Организаторы отметили, что обращение активистов – «мишек» снимут на видеокамеру и отправят в Кремль.
По сообщениям ряда СМИ, движение «Мишки» появилось в сентябре и объединяет детей от 8 до 15 лет. Вожатые – студенты старших курсов – имеют свои «должности». Так, вожатый, сумевший организовать 10 мероприятий с детьми, называется «медведь-шатун», «белый медведь» – тот, кто сумел объединить 10 дворов; вершиной иерархии является «бурый медведь». // «Эхо Москвы»

ночное бумканье

В автобусе полно разодетых детей - в шляпах и плащах из Хогвартса. А какая-то девчонка в платье, разрисованном под тыкву.
...

В Провиденсе у нас квартира была на первом этаже, и нас уж никак не пропускали искатели конфет. Главное, было не забыть запастись.

Дверь со двора открывалась прямо в кухню, - скребла по полу, обитому грязым ковром. Почему-то из всей квартиры лучше всего помню именно кухню. Ноябрьскую тьму за окнами.

Тогда было очень одиноко, неуютно жить. Неполюбленный город Провиденс - бесконечный пригород, газоны, беспешеходные улицы. В первый год по глупости не было машины, - в школу, где я тогда работала - пешком, в университет - пешком, близко. И супермаркет в двух шагах. И как в клетке на этих одинаковых улицах с одинаковыми газонами - little boxes.

Звонки в Россию были дороги и через оператора, я иногда представляла себе, как полечу, например, в Индию, через Москву. И буду звонить из международной зоны, из автомата - за две копейки. И питерские сидящие в отказе друзья приедут в Москву, чтоб мы могли наговориться.

Стоял тысячелетний рейх, Брежнев ещё не помер.

Главным событием дня был приход почты - в субботу мы с утра начинали ходить к ящикам, стоявшим в вестибюле нашего средне многоквартирного дома. Ждать почтальона. И прежде чем открыть ящик, надо было ритуально заглянуть в щёлочку - в надежде увидеть полоски авиапочты. И если я возвращалась из школы вечером, перед тем, как открыть дверь, заглядывала в окно - не лежит ли конверт с полосками на столе.

"Здесь снится вам не женщина в трико, а собственный ваш адрес на конверте"...
...

Тогда я ни черта не знала и не умела, ухитрившись в герценовском институте не выучиться почти ничему - проводить время в кофейном буфете или в Сайгоне было намного естественней, чем учиться математике. И сосущая, душу выдавливающая отрезанность. В Америке объективно всё у нас было в порядке, гораздо лучше, чем могло бы быть. А субъективно - раздражало всё - от белых стен и дверных проёмов до рукотворного пейзажа и визгливого really.

...

Сейчас я вросла в свою жизнь - в пейзаж, работу, людей.

Тогда - всё можно было десять раз поменять, и столько замечательного ещё в жизни не случилось.

Сейчас - что есть, того не миновать, только и держаться за дерево, чтоб что есть то и было...

Так что ж, справедливость в том, что нельзя всего сразу? И впереди, и позади, и здесь и сейчас? Сразу и всегда?

Вопрос

А не едет ли кто-нибудь добрый из парижан, или непарижан, до которых почта ходит не черепашьим шагом, в Москву?

Нужно приглашение передать.

(no subject)

Соблазнилась этой вот игрой. В ассоциации.

И тут же опозорилась. khein предложила мне слово «фантасмагория», и не возникло у меня никаких – ну, чудища Босха, рыскающие где-то по пыльным углам не в счёт.

Тогда khein заменила фантасмагорию на фанеру – и это уже было совсем стыдно – я не каталась с горки на фанерном листе, а фанерные щиты ассоциируются у меня только с насупленными в галстуках, или улыбающимися в мелких кудряшках, передовиками производства, я даже не знала, что горячей фанерой пахнет коктебельский пляж, мы всегда в бухты ходили по тропинке, минуя его.

Отчаявшаяся от моей бездарности khein выдала мне самое тривиальное слово – цветы.

Естественно, ассоциации примчались, расталкивая друг друга.

Collapse )