Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Для интересующихся – про свадьбу, на которой я в четверг была-таки.

Чем ближе к делу, тем большая тоска меня обуревала – идти на какую-то свадьбу (да, я в жизни-то на нескольких всего была), для этого надевать наряд, – тьфу. В синагогу идти, да я посетила одну в 79-ом году в Провиденсе, когда в еврейскую школу поступала на работу и боялась, что меня не возьмут, коли я в ответ на их приглашение прийти на праздник сделаю вид, что никак не могу. Сидела там где-то среди тёток, от тоски и неловкости не зная, куда себя деть и как, например, не споткнуться вставая.

Правда, Белкевич в синагоге реформистской, так что все там вместе дядьки-тётки, даже в приглашении написано, что все вместе.

Платья, как я уже давно поняла, я надеть не могу, вот не то что вечернего, о котором в приглашении речь, – да просто никакого. Я в нём буду не я, а тётя-мотя, я в нём упаду, потому что наступлю на подол, или ещё что. А вот юбки я когда-то носила – длинные индийские, или африканские. Тоже на подол можно наступить, но всё ж хотя бы я, а не мотя-тётя. На нашем рынке я приобрела отличную цыганистую юбку за 5 евро – ярко-красную. И тапочки у меня красные – вот удачно как. А до того я на рынке приобрела красную с чёрным кофту. Но когда я всё это померила, Катька Нечаева и Таня Гирбасова, придирчиво меня оглядевшие, придрались к кофте – дескать, вид пляжный, и лучше б кофту белую. Сказано-сделано, при Танином содействии я на рынке в городе Йере приобрела белую кофту. Бегемот, правда, смотрел скептически, и сказал, что мне необходимо взять с собой сменную рубашку, потому как я на эту белую кофту поставлю сразу пятно. (Когда ко мне приезжает Альбир, он меня по утрам кормит завтраком, – варит кофе и достаёт из холодильника творог и варенье, а ещё слюнявчик из полотенца даёт мне. Но на свадьбе, забегая вперёд, скажу – никаких пятен я не поставила, потому как старалась, – так что не бегемотская правда!)

День свадьбы оказался единственным прохладным днём между двух тёплых. Это было совсем некстати. Как возвращаться-то ночью без свитера, когда 11 градусов обещают! И так непонятно, в чём мне всякие мелочи везти типа телефона, ключей и книжки – ведь не пойдёшь на свадьбу с рюкзаком. Правда, обнаружилась на гвозде Юлькина маленькая сумочка, куда как раз мелочи влезли, но ведь не куртка же! И я решила – ну, не выгонят меня с рюкзаком со свадьбы, не может такого быть, и по случаю красной юбки взяла из своей коллекции рюкзаков ядовито-розовый невесомый, подаренный Галкой на Новый Год. В него упихала куртку, а сверху белой кофты надела чёрную очень приличную рубашку, которую в тёплые месяцы употребляю в качестве верхней одежды.

И отправилась с рюкзаком и с сумочкой в синагогу. Иду-поднимаюсь вверх по улице Коперника, а передо мной длиннющий молодой человек с очень невысокой девочкой азиатского вида – идут-озираются. У дверей синагоги я их догнала. Позвонили в звоночек, сказали, что на свадьбу к Белкевичу, нам дверь и открыли. Мы были из первых. Молодой человек оказался бельгийцем, а жена его китаянка. С Белкевичем они познакомились на собственной свадьбе, невеста Белкевича Аурелия дружит с китаянкой, они вместе учились в Лёвене. По-английски, кстати, учились, и дома бельгийский молодой человек по имени Бенуа с женой по имени Сэ разговаривают по-английски. Французский она едва-едва выучила и перекинулась на немецкий, потому что они переезжают в Цюрих, где молодой человек, который вот-вот защитит диссер в информатике, нашёл работу в исследовательском отделе «Оракла». А у китаянки MBA, и она ищет работу. Я с ними с удовольствием вечером перед ужином поболтала. Бенуа из бельгийской католической семьи, и они с Сэ женились в церкви, для чего Сэ пришлось окрестить, и это тоже заняло некоторое время, хотя принятие иудаизма занимает куда большее.

У входа стоял ящик с белыми кипами, приглашённые себе оттуда кипы вытягивали. Потом я обратила внимание, что куча служителей ходит без всяких кип. Мы уселись в небольшом зале – на потолке витраж в духе belle époque, орган играет, по большей части слегка старомодную эстраду. Постепенно зал стал наполняться. Пришёл молодой человек в свитере и формально не в джинсах, но в таких лёгких штанах, которые мнутся немедленно после того, как их надеваешь. Какие-то девицы-тётки были в брюках (не в джинсах, дык и у меня не все штаны – джинсы!). Справа от меня села очень милая пара гэев. Один – длиннющий в костюме и на белой рубашке бабочка, а второй покороче – в огромном чёрном берете, в зелёной рубашке в цветочек, и в очень пыльных коричневых ботинках. Из кармана он добыл красный в цветочках галстук и повязал его на зелёную рубашку. Критически покачал головой и пошёл к сцене, где стояла хупа – такая белая будка, увитая цветами. Он выдернул оттуда розу и всунул её в петлицу.

Появились какие-то ребята с чемоданами, которые они составили в угол, и с рюкзаками, и с большими сумками через плечо люди тоже были. У некоторых родной язык был английский, а у одной из англоязычных девиц был при ней русский бой-френд.

Пришёл индиец в национальном костюме – в такой белой длинной фигне типа плаща и в белых же штанах типа пижамных, и на голове какая-то феска. Потом выяснилось, что индиец вырос во Франции, бабушка-дедушка у него с Мадагаскара, а папа-мама из восточной Африки.

Многие девчонки были в летних пляжного типа платьях и в тапочках. У многих мужиков не было ни бабочек, ни галстуков – в приглашении говорилось про пиджак, а про галстук ни слова.

Тут ко мне подошёл ещё один наш бывший студент – Николя – один из двух лучших друзей Белкевича. Мы с ним друг другу очень обрадовались. Это был мальчик с очень тяжёлым прошлым – его в детстве насиловал отчим. И к нам он попал из приёмной семьи, учился бесплатно.

Когда-то Николя очень почему-то хотел попасть на стаж в Таиланд, и нам удалось ему в этом помочь. Из Таиланда он вывез жену, и увлечённо рассказывал мне про двоих детей – старшему 6, младшему – 3, и старший читать научился недавно, и надо его к книжкам толкать... Работает в лаборатории роботики при банке, сказал мне, что сейчас, конечно, роботикой невесть что называют – пишут они компьютерные скрипты, выполняющие определённые задания – и вот уже роботика. С Белкевичем раз в три месяца примерно встречаются, Аурелию, невесту, тоже знает, естественно. Я ему рассказала, как Жоель-Алекси мне рассказывал про Аурелию – умницу-красавицу, и Николя подтвердил – для Жоеля-Алекси – сказал – мир останавливается, стоит Аурелии появиться. Я спросила у него, когда они дипломы-то наши получили, а то помню, что давно, но вот точный год, конечно, забыла. Оказалось, в 2005-ом.

Музыка всё играла, ничего не начиналось, народ озирался и переговаривался немножко. Рядом со мной сидела тётка моих лет. Впрочем, её, пожалуй, и дамой незазорно назвать – элегантная с приятной улыбкой. Она у меня спросила, не знаю ли я, отчего действо запаздывает, но я не знала. Тогда она сказала, что, пожалуй, пока книжку почитает. И что придётся очки достать, чтоб не получилось, как у Мерлин Монро в фильме «Как выйти замуж за миллионера», когда она в самолёте читала книжку, держа её кверх тормашками. Спросила у меня, видела ли я этот фильм, и настоятельно посоветовала его посмотреть. Потом сообщила мне, что только что в аэропорту она купила «Трёх мушкетёров», решив перечитать книжку, читанную в двенадцать лет. И получает большое удовольствие. Я сказала ей, что читала «трёх мушкетёров» лет с десяти до двенадцати несчитанное число раз, но по-русски, и она посоветовала прочесть уже её по-французски.

Я оглядывала зал в попытке понять, много ли среди приглашённых евреев, пришла к выводу, что очень мало, наверно, в основном родственники, и что евреи отличаются от неевреев тем, что у них для пристёжки кипы к голове была припасена заколка, а с остальных кипа слетала при малейшем движении. Арабы в разнонациольнальном многоголосье тоже присутствовали.

Наконец под хупу пришли два мужика – один в кипе, а другой в высокой чёрной шапке – нечто похожее по форме на цилиндр, и на папаху по материалу. Я думала, что это ребе, а это оказался кантор, а ребе как раз был тот, что в кипе. На хорах появился оркестр, и под музыку по проходу провели Белкевича под руку с тётенькой в шляпке (небось, мама), а потом Аурелию под руку с папой Белкевича. Маму Аурелии, может, потому что нееврейка, под хупу не повели. На Аурелии было очень занимательное платье – спереди невероятно короткое, открывающее ноги во всю длину, а сзади до пола и с длинным шлейфом, который по дороге застревал между предметами и в щелях, и тащившие его сзади два молодых человека, один чёрный, другой белый, всё время должны были за него дёргать и распутывать.

Потом раздалась музыка с пеньем на иврите с бесконечным повтореньем слова «Алилуйа», чему я очень удивилась, потому как считала, что «Алилуйя» присуща христианским обрядам.

А потом ребе начал разговаривать. Первой его фразой было предложение посмотреть вокруг, чтоб решить, сон это, или явь. Если на декор посмотреть, дык явно сон – разве ж бывает на свете красотища такая, но с другой стороны, вроде как и явь, – женится Жоэль-Алекси на Аурелии. Потом он сообщил нам, что они вдвоём изучали год с ним тору, и разговоры их были очень интересными. И что если попытаться вкратце пересказать, о чём написано в такой многомудрой книге, как Тора, то получится – бог есть любовь. И что все мы из разных культур, и все мы – люди-человеки, и вот кипа на голове, и хупа – символизируют эту защитную крышу любви – что все мы, люди, любимы. Я огорчилась, что он только о людях, ни слова не сказал о прочих живых тварях, которые, может, ещё больше любимы. Речь его была цветаста и витиевата, и в какой-то момент я отвлеклась, вспоминая «пожмём друг другу пятки и будем всех любить», и прослушала переход от любви к еврейским анекдотам. Ребе рассказал нам про мальчика (в русской версии это, конечно, был бы Боря), которому мама объясняет, что в школу надо ходить, чтоб стать когда-нибудь директором школы.

Потом он сказал, что Жоэль-Алекси и Аурелия живут вместе уже пять лет, так что самое время пожениться.

Потом опять была музыка – «Ерушалаим шель захав», к сожалению, не в исполнении Хавы Альберштейн. Потом ребята постояли обнявшись под полосатым большим пледом, наверно, талесом. Потом нам было велено хором как можно громче крикнуть «Мазель тов». А потом новобрачные сошли вниз со сцены и пошли по проходу. Аурелия высоченная и ещё была на высоченных каблуках, так что Жоэль-Алекси доставал ей до кончика уха. Смотрел он на неё таким любовным взглядом, что было радостно от его счастья.

Бенуа с Сэ успели в перерыве между синагогой и рестораном сбегать в Лувр и постоять там в очереди на «посмотреть Мону Лизу». Бенуа совершенно меня поразил – это был его первый приезд в Париж.

А я пошла погулять. Шла себе – и в устье Елисейских полей, там где они вливаются в площадь Звезды, увидела на углу, как абсолютно голая и босиком девица разговаривает с очень интеллигентного вида парой средних лет, явно знакомые. Кое-кто украдкой бросал на эту сцену удивлённые взгляды, но в принципе, вокруг текла обычная парижская жизнь, обтекая эту троицу. Я тоже дальше пошла. Всё ж мы продвинулись в простоте нравов с 68-го года, когда Сартр бегал голый по Парижу и попал за это в каталажку.

Вторая часть свадьбы была в том самом закрытом клубе, куда Жоэль-Алекси меня полтора года назад водил обедать. Сначала народ толпился в саду. Там было некоторое количество дам в вечерних платьях, но далеко не все, и в штанах дамы тоже были, так что я ещё раз вздохнула по поводу зазря купленной юбки. Играл клоунского вида оркестрик, пела чёрная девчонка в золотой тиаре на голове. На виолончели играл мужик в клетчатых штанах, похожий на Олега Попова, но без красного носа.

Разносили всякие закуски, шампанское, и коктейли предлагали. Все коктейли включали, кроме джина или водки, огуречный сок, были зелёного цвета и назвались ботаниками: просто ботаник, развесёлый ботаник... Мы устроились за круглым столом – я, Николя с женой, Бенуа с женой, и ещё к нам присоединилась лучшая подруга Жоэля-Алекси. Он мне про неё тоже рассказывал – единственная подруга, остальные друзья-мужики. Она была в вечернем платье, и было ей, ну, совсем невесело, поэтому она хохотала и истерически болтала, – вот как она в конторе, где работает, отпрашивалась на свадьбу к своему лучшему лучшему лучшему другу, и на третьем «лучшем» начальник сказал, чтоб она уже шла наконец на свадьбу и не морочила ему голову. Они с Жоэлем-Алекси знакомы с детского сада.

Становилось постепенно просто холодно, особенно тем, у кого плечи в платье открыты. И тут Николя заметил, что поодаль на стульях разбросаны тёплые серые пледы, и он всем за нашим столиком их раздобыл, и мы в них завернулись. Тут же стали к нам подходить другие люди и интересоваться, где пледы взяли-то, но на всех пледов не хватило, и на нас глядели крайне завистливо, бурча под нос, что надо было не в вечерних платьях велеть приходить, а в одеялах. И вообще, куда новобрачные-то подевались, детей что ли пошли делать, раз они теперь женаты.

Ну, а потом появились Жоэль-Алекси с Аурелией, все пошли внутрь – и был ужин с танцами. Жоэль-Алекси в центре танцевал с Аурелией, а вокруг все козликами прыгали, и музыка была самая разная, из еврейской – вот та песня сестёр Берри, которую Петрушевская исполняет – «старушка не спеша дорогу перешла». И потом ещё устроили хоровод, – только кажется, в еврейской традиции только мужики его водят, а тут все – всё расширяющийся хоровод, а потом играли в ручеёк – это всё в промежутке между переменой блюд.

Вспоминая указание в приглашении, что для желающих еды, «сделанной евреями и поданной евреями» будет отдельный стол, но гастрономическое качество не гарантируется, я обнаружила, что все хотели гастрономического качества, и вообще кипу сохранил только Жоэль-Алекси, и ещё один молодой человек.
Две было произнесено речи – свидетельница, подруга Аурелии, несколько запинаясь, и кажется, вправду волнуясь от того, что надо было говорить на публику, сказала, что главное достижение Жоэля-Алекси – это что он заполучил Аурелию. Жоэль-Алекси слушал, смотрел на Аурелию так обнажённо-нежно, что подсматривать было не совсем ловко, и кивал. А потом произнёс речь свидетель, разбитной мужик постарше со всякими шутками-прибаутками, в частности, про банкиров, от которых хорошего не жди, но Жоэль-Алекси, хоть и банкир, но хороший. Услышав в зале какие-то восклицания, потирая руки, воскликнул – «ага, вижу я, что тут в зале не один банкир».

Я была за одним столом с парой гэев, – один из них дописывает диссер по информатике, второй, вот тот, что в беретике, строит математические модели в экономике, а ещё с индийцем в национальном костюме, чем он занимается, я не уловила, и с девочкой, которая в ярко-красном открытом платье показалась мне совсем юной, но оказалось, что она уже врач.

Потом я поймала взгляд Аурелии на Жоэля-Алекси – обрадовалась ему, и стала искать, как бы смыться – работы невпроворот на следующий день. И ускользнула около двенадцати.

(no subject)

Полтора года назад вот что было.

Ну было и было. Осенью я, как всегда, получила от инвестиционного банка, где Жоэль-Алекси директорствует, приглашение на вручение премии по экономике имени его погибшего брата, как каждую осень получаю, премия у них ежегодная.

Ну и всё. Не помню уже кто, в ответ на мой тогдашний рассказ о посещении ресторана, сказал, что – дескать гдяди, позовёт он тебя на свадьбу. Я пальцем у виска покрутила – бред какой-то.

И вот перед нашей поезкой в Бретань получаю от Жоэля-Алекси мэйл, уже не через секретаршу, от него лично – дайте адрес, чтоб я вам приглашение на свадьбу прислал.

И когда мы приехали из Бретани, в ящике ждало-таки принглашение.

Я в жизни была на очень малом числе свадеб, и уж точно до сих пор не была ни на банкирской, ни на еврейской свадьбе. Я три раза женилась без свадьбы. В России и в Америке, где свидетели не обязательны, просто вдвоём, подписали бумажки – и свободны, а во Франции, где свидетели требуются, Бегемот и Марья Синявская нам с Васькой свидетельствовали, так что, считай вчетвером.

Приглашение из двух частей, на одной открытке сообщалось, что еда будет кошерная, но не засвидетельствованная каким-то важным учреждением – бет-чем-то там, приготовленная не евреями, и подавать её будут не евреи. Эту открытку в конверте с маркой надлежало отправить обратно с подтверждением того, что придёшь. И был на ней специальный квадратик, в нём должны были поставить галочку те, которым еда нужна засвидетельстванная и, видимо, приготовленная евреями и поданная евреями. Я вспомнила Стиву Облонского, который «у жида дожидался». Те, кому нужна засвидетельстванная еда, будут сидеть за отдельным столом. Но – было строго ещё написано, – мы не можем гарантировать, что гастрономическое качество засвидетельствованной еды будет столь же высоким, что незасвидетельстванной.

А на другой открытке, на той, что не надо обратно посылать, написано, – форма одежды – обязательно галстуки с пиджаками, а смокинги приветствуются, ну и вечерние платья.

Жоэль-Алекси, получив мою открыточку, опять мне написал, чтоб узнать, одна ли я приду. Причём как-то удивлённо – неужто ж одна. Я спросила у Бегемота, не желает ли он посетить свадьбу, тем более он учил Жоэля-Алекси, который в первокурсные времена, выходя решать у доски задачу, записывал её почерком, который сам же называл почерком бешеной коровы – дело было во времена, когда боялись коровьего бешенства, а птичьего гриппа ещё нет. Но Бегемот очень испугался, может, решил, что его на свадьбе используют в качестве жертвенного животного, уж не знаю.

Так что ответила я, что буду одна, но что есть проблема – платья не только вечернего, но и никакого у меня нет, и даже юбки, и не носила я платьев хрен знает с когда, и даже юбок лет тридцать не надевала (индийские когда-то носила). Жоэль-Алекси ответил мне мгновенно – «так тем более повод купить» и дал адрес сайта, сказав, что можно там заказать, а если не подойдёт, вернуть.

Я с некоторым страхом по сайту щёлкнула – и обнаружила, что там продают хипповатую развесёлую одежду, и платья там стоят 20-30 евро, ну, может какие-то за 50. Небось его невеста там одевается, иначе, откуда б этот сайт у него под рукой оказался сразу. И ещё вспомнила, как Жоэль-Алекси слушал лекции, лёжа головой на столе и ничего не записывая, а стоило задать аудитории вопрос, как голова поднималась, глаза по-совиному хлопали, – и ответ всегда оказывался по делу.

(no subject)

Мы вчетвером (Бегемот, Ленка К., собака Таня и я) на викенд съездили в славный город Лилль – в гости к Катьке с Сенькой, у которых к тому же родительский съезд. Мы отпраздновали 45-летнюю годовщину свадьбы Сенькиных родителей – дивным пловом Инкиного приготовления и девятью рыжими розами (по розе на пять лет).
Это преамбула, амбула впереди.

Шли мы в субботу вчетвером – с Катькой, Сенькой и Бегемотом через парк в центр Лилля. Парк в двух шагах от Катьки-Сенькиного дома, и дорога в центр чудесная – сначала идёшь себе вдоль реки по пешеходной набережной, баржами любуешься. Есть баржи жилые – плавучие квартиры, с места редко сходят, а есть баржи-трудяги. Одна эдакая огромная труженица по имени Freedom возит шпалы и часто швартуется у ребят напротив дома, так что с балкона на её чёрный бок в просвет между домами, стоящими в переднем ряду у реки (у ребят второй ряд), можно любоваться, а когда её нет на месте, можно гадать, когда она наконец явится, и ждать её с нетерпением.

Так вот по набережной, мимо спуска, где собаки купаются, доходишь до моста – а за мостом парк, а за парком центр Лилля.

В парке много разного, – например пруд, затянутый зелёной свежей ряской так, что кажется этот пруд нежнотравной полянкой.

Когда мы подошли к пруду, Сенька задумчиво сказал, что его папаша Мишка когда-то увидел такую зелёную полянку и очень захотел по ней пробежаться. Тогда Мишкина мама, Сенькина бабушка и моя двоюродная тётя Мара, чтоб Мишку от этого дела отговорить, на полянку бросила камушек.

На следующий день, перед тем как в Париж возвращаться, вышли мы в парк в другом составе - с Бегемотом, Ленкой и двумя Танями – Таней Ч(еловеком) и Таней С(обакой).

Мы прошли под громадными каштанами, под неменьшим клёном и столь же внушительным буком – и вышли к пруду. Там мы остановились в нерешительности – то ли дальше пойти, то ли пора уж возвращаться в Париж.

Пока мы обсуждали наши дальнейшие планы, Таня С, в точности как маленький Мишка, соблазнилась нежно-зелёной полянкой. В отличие от тёти Мары, никто из нас не успел кинуть камушек.

А пруд – оказался болотом – Таня С провалилась, как натуральный Бегемот. Болота, оказывается, в парке развели в рамках развития экосистемы для борьбы с комарами. Как ни странно, сработало – комаров нет – съедают их, видимо, болотные кикиморы.

У меня в голове успело промелькнуть – как щас я в белых штанах кинусь за Таней в чавкающую грязь под нежной зеленью – но Таня, не без труда вытягивая лапы из трясины, выскочила оттуда сама.

Лапы её оказались равномерного цвета сажи – до самого пуза.

Ну что – мы повернули обратно к спуску, где купаются собаки. За палкой Таня в воду не бросилась – она пижонка, купается только с людьми в море...

Сняла я белые штаны, осталась в очень приличного вида трусах, а ещё сняла свои спортивные сандалии, купленные во вьё кампёре, на которых написано было, что помимо всего прочего, они годятся, чтоб по воде ходить...

И тут почти чудо случилось – дружественный наш с Васькой водный-лесной бог, тот, кто пятнышки на мухоморах рисует и полоски на кошках, – меня охранил – несмотря на абсолютную зелёную водорослевую скользкость на спуске, я всё-таки ухитрилась не свалиться в речку! Бегемот, одетый и в кроссовках, стал, шипя, что я напускаю на него волны, мне помогать – ног-то у Тани, слава богу, четыре все отмыть надо было.
Стоило нам закончить своё чёрное дело («Давно я уже не мылся... — повторил Алехин конфузливо и ещё раз намылился, и вода около него стала темно-синей, как чернила.») и выйти на берег, как по реке прошла баржа, и волны захлестнули наш спуск – уж тут-то я бы точно свалилась в реку – в приличной рубашке – всё ж на свадебную годовщину ехала – и под надписью – купаться запрещено, кто не спрятался, с того штраф.

DSC04025

(no subject)

В начале января мы сидели с Сашкой в кафе возле Нотр-Дам, в том самом, любимом, где по вечерам пианист. Чёрной ранневечерней ночью, просвеченной ёлочными лампочками, тёплой влажной шумной ночью, – горячее вино пили, болтали, глядели на подрагивающие на ветру гирлянды за прозрачной полиэтиленовой стенкой, отделяющей террасу от улицы.

И тут у меня зазвонил мобильник. Как всегда, с усилием я извлекла его из кармана, увидела в окошечке, что звонит Моник из Дордони, успела устыдиться, что я до сих пор им не позвонила – мы всегда обязательно созваниваемся вокруг Рождества-Нового года – а тут я почему-то ещё не позвонила. Ответила приподнятым тоном – «Моник, как раз я собиралась позвонить на днях, как дела?»

- Плохо – сказала Моник.

***
Однажды нам позвонила жена нашего механика Луки – и на мой вопрос «Как дела?» – ответила – «Плохо. Лука умер.»

***
Я выскочила на улицу, пытаясь убежать от шума – но в кафе – болтовня, на набережной – машины...

***
В сентябре Анри сделали операцию на сердце, и всё было отлично, и они с Моник говорили друг другу, что теперь-то заживут совсем как прежде – будут ходить пешком, путешествовать...

В конце ноября Анри заболел. Скоротечный рак. Когда сделать нельзя совсем ничего.

Его прооперировали и оставили в больнице в городке Сарла в десяти километрах от деревни. Моник была с Анри каждый день с 12-ти до 4-х, – она не водит машину в темноте, поэтому возвращалась до сумерек. На Рождество Анри привезли домой на несколько часов. Он сидел за столом. Из Канады приехала дочка Моник Кароль с сыном, естественно, была Кларисса, дочка Моник, преподающая в учительском институте в Париже.

***
Моник сказала, что лучше всего разговаривать с Анри около трёх, потом он засыпает. Я позвонила. Он говорил очень слабым голосом – «ну, что поделаешь, случается... C’est la vie»

Потом стало резко хуже, он перестал отвечать на телефон. Хотел видеть только Моник.

В четверг две недели назад он сказал, что всё, больше он не хочет. Попрощался. Ещё до того он уладил все дела. Оставил землю тому сыну, у которого ферма поблизости, а дом тому сыну, который заведует коммунальным хозяйством в Бордо.

На местном кладбище у семьи Моник склеп, и у семьи Анри. Анри сказал, что хочет лежать рядом с Моник, в склепе её семьи.

Врач спросил: «Месьё Карбонель, Вы уверены?». Анри сказал, что да, уверен. И его ввели в искусственную кому. Он умер через три дня.

Анри с Моник прожили вместе 36 лет, почти пятьдесят им было, когда они сошлись. Моник до пенсии работала в Париже. Приезжала на все викенды. Когда была очередь косить на земле у Анри (косили всегда всей деревней), по субботам готовила еду на целую ораву.

Они жили в её доме. Жениться в мэрию они не ходили – зачем?

Моник сказала, что сколько сможет, будет жить у себя дома, где 36 лет они с Анри прожили, что Кларисса организует работы, чтоб ванную сделать на первом этаже, чтоб можно было по лестнице не подниматься. И Кларисса попробует перевестись из Парижа в Перигьё, и тогда сможет викенды проводить с Моник.

А дом – сын Анри продаст, и землю – второй сын продаст. Что ж, всё это можно понять... Наверно, тот сын, у которого ферма, не может обработать больше земли, чем у него уже есть... И наверно, дом в деревне Гролежак, когда ты живёшь в Бордо и не имеешь обыкновения приезжать на все каникулы, не очень нужен... А со сдачей приезжим большая возня...

***
Дом не слишком удобный, наверно. Его очень трудно протопить, зимой всегда холодно в этих толстых стенах. И окна маленькие. Темновато в столовой, в которую входишь из палисадника. И душ на втором этаже, да ещё и единственный сортир там же, и лестница старая деревянная, кривая. С неё сверзиться легко...

Старый крестьянский дом. И наверно, новый хозяин ничего не тронет снаружи, останутся стены из жёлтого известняка и башенка, и вьющиеся розы, но наверняка он всё перестроит внутри...

***
На похоронах Анри была вся деревня... А как иначе? Все в церковь не поместились. Они неверующие, Анри с Моник, но в церкви – потому что зачем придумывать что-то другое...

***
Я за все эти годы очень много написала про Анри с Моник, про Дордонь...

И пусть тут будет несколько ссылок.

https://mbla.livejournal.com/63037.html

https://mbla.livejournal.com/232219.html

https://mbla.livejournal.com/1262165.html



 

(no subject)

Всю неделю тяжёлые облака плевались дождём – не сплошь, а как-то вдруг, не затянув даже неба. И холодно было не по-раннесентябрьски.

И неожиданно выскочили грибы, и мы с Бегемотом, отправившись в Фонтенбло гулять, захватив непромокаемые накидки на случай обещанных гроз, мы вместо того, чтоб как следует побегать по горкам, стали собирать дубовики, которых можно было взять, сколько угодно, – не поиск грибов (кто не спрятался, я не виноват), а сбор урожая, – ну, вроде как яблоки на нашей ферме с веток снимать.

Так что носилась только Таня – туда-обратно.

Белых несколько штук тоже попалось – на суп.

Дойти до машины мы успели за пару минут до дождя, а когда ехали обратно, дорога в одном месте оказалась так залита, что машины рассекали озеро, и серебряные волны, как от кораблей на воздушной подушке, поднимались по бокам от колёс.

Зелёные поля в воде по щиколотку, и по ним разгуливали чайки. Огромное небо, груды облаков над полями, каменные деревни, лошади пасутся, возле деревенской церкви свадьба под зонтиками – жениха с невестой мы не видели, – бросился в глаза очень элегантный пожилой негр под руку с не менее элегантной буржуазного вида белой дамой. Родители?

Ветер в пирамидальных тополях на горизонте. Разноцветные прищепки на намокшей верёвке в чьём-то дворе…

Irène Némirovsky, "Suite française"

Начала я читать с предисловия, написаного Мириам Анисимофф, писательницей, журналисткой, а в молодости ещё и актрисой, и певицей. Поглядев в Википедию, я узнала, что Мириам Аниссимов родилась в швейцарском лагере для перемещённых лиц в 43-ем. Её родители, до войны жившие в Лионе, по происхождению польские евреи, во время войны сумели укрыться в Швейцарии.

Предисловие само по себе меня уже очень заинтересовало. Фактически это очень эмоционально написанная биография Ирен Немировкски (буду уж её по-французски называть).

Отец Ирен – богатый киевский банкир. Мать с самого начала терпеть не могла дочку, совсем ею не занималась, воспринимала её, как помеху в светской жизни. После революции семейство бежало в Финляндию, потом во Францию.

Ирен училась в Сорбонне, в 18 лет начала писать романы, вышла замуж за человека по имени Михаил Эпштейн. Он тоже был из банкирского семейства и сам работал в банке. Ирен стала печататься у Альбана Мишеля – сейчас это из лучших издательств, которое так и называется по имени своего основателя.

Ирен терпеть не могла еврейства, воспринятого социально, как определённый образ жизни, но при этом ощущала, по словам Мириам Аниссимов, свою корневую связь с собственным происхождением. Любопытно, что во «французской сюите» я совсем не почувствовала ни её еврейскости, ни её русскости. Книга мне показалась написанной француженкой со здешними корнями.

Тут, конечно, очень зыбкая территория. Некоторые пишущие об Ирен Немировски обвиняют её в антисемитизме, особенно в Америке об этом много говорили, путая национальное и социальное, как часто бывает. Понятно и естественно желание выдраться из ограниченной, установленной веками затхлой жизни с её запретами и жёсткой организованностью – отсюда место евреев в революции, отсюда «Происхождение» у Багрицкого. Острое желание вырваться из местечка столь же естественно, как острое желание вырваться из деревни, так страшно описанной у Чехова. Да, собственно мои бабушки-дедушки это прошли.

Ну, а у богатого банкирского круга, как и у русского купеческого, своя страшноватая печать – жадность, ростовщичество...

Ничего не скажешь – революция возможность выдраться обеспечила. Евреи в среднем оказались подвижней других – думаю, что сказались века уважения к образованию, что в очередной раз показывает, что не так важно, чему учить, – важней всего чему-то учить. И дети людей, трактовавших Талмуд, стали заниматься физикой и математикой.

Ну, а возвращаясь к биографии Ирен Немировски – на дворе, между тем, наступил конец 30-ых годов. К этому времени Эпштейны крестились и крестили своих двух дочек. Насколько я понимаю, крестились они, вероятно, не только из шкурных соображений, хотя и эти соображения несомненно были. Посещать церковь Эпштейны не стали, но какой-то общий интерес к католичеству, по крайней мере, у Ирен был.

Началась война. Оккупация. Печататься Ирен больше не могла – евреев печатать было запрещено. Альбан Мишель продолжал ей ежемесячно платить – в счёт будущих гонораров. Несмотря на то, что Эпштейна из банка тоже выгнали, особых материальных трудностей у них не было. Богатства, вероятно, тоже не было, мать Ирен капиталами не поделилась, но и бедности они не хлебнули.

И тут начинается странное. Эпштейны уехали из Парижа в деревню в Бургундии, где жила мать няни их девочек.

Почему они не рванули в Швейцарию? Почему не кинулись в Ниццу, где безбедно, в неге и богатстве, проживала бабушка детей, мать Ирен?

Так или иначе, никаких попыток спрятаться они не сделали – надели жёлтые звёзды на себя и на детей и стали жить. Ирен писала «Французскую сюиту». Работать ей нравилось в лесу. Каждое утро она уходила в свой рабочий кабинет – на поляну, где писала, сидя на пне.

Напрашивается мысль, что они попросту не понимали, что дальше будет, но если верить предисловию со ссылками на дневники, это совсем не так. Вроде бы Ирен предчувствовала, что погибнет... Тогда что заставило её остаться и выполнять правила? Гордость? Та гордость, ради которой жертвуют жизнью? Но ведь не только своей, получается...

Короче, как-то утром в дверь позвонили и Ирен уволокли – в конечном счёте, в Освенцим. Эпштейн попытался её вызволить, писал невероятно униженные письма к самым разным лицам, находящимся близко к оккупантам. Альбан Мишель тоже пытался как-то помочь – пустил в ход связи, чтоб добраться до начальства в оккупационных войсках... Очень тяжко читать эти письма, где Эпштейн униженно рассказывает, как семья Ирен ненавидела большевиков, и как большевики их преследовали. Естественно, кончилось дело тем, что его тоже арестовали. Ирен не дожила до газовой камеры, умерла от тифа. Эпштейна сразу отправили в Освенцим и там немедленно убили...

Когда Эпштейна арестовали, нянька немедленно спорола у девочек жёлтые звёзды, собрала чемоданчик, куда вместе с самым необходимым уложила рукопись «Французской сюиты», и увезла девчонок. Сначала она их поместила в какой-то монастырь, но поскольку старшая девочка не научилась откликаться на чужое имя, на всякий случай забрала их из монастыря и увезла к каким-то знакомым в Бордо.

Кстати, недавно по France cul я слышала передачу, где еврейские дети, которых прятали во время войны в самых разных семьях, рассказывали про то, как это было. Оказывается, в Париже существовала ячейка Сопротивления, которая отвечала за отправку из города еврейских детей – кого-то направляли в монастыри, кого-то в крестьянские деревенские семьи. Часто эти семьи понятия не имели, кого они прячут. Одна женщина рассказывала про то, как кюре совершенно невинно спросил у неё, в какую церковь ходила её семья до войны. Девочка назвала церковь в Менильмонтане просто потому, что она была неподалёку от их дома, а на вопрос, кто там служил, сказала наобум «Отец Жан».

Были монастыри, где заботились о том, чтоб еврейских детей оставить в их вере, не крестить.

Другая женщина очень интересно рассказывала про то, как её и сестру взял к себе чрезвычайно ворчливый крестьянин, который прекрасно знал, кто они, и евреев вечно ругал. По вечерам в подвале они слушали де Голлевское радио из Лондона. А после войны он их хотел усыновить. Но тут конца истории я не узнала, потому что в метро залезла, и радио отрубилось.

Кончилась война... Девочки нашли в Ницце бабушку, но она не пустила их на порог. Безбедная эта бабушка дожила, как сказано в предисловии, до ста трёх лет.

Девчочки выучились – им собирали деньги на жизнь – Альбан Мишель уже умер к тому времени, но его зять что-то платил, в память матери образовался комитет поддержки детей, люди скидывались.

Одна из девчонок стала издательницей, другая не помню кем. Рукопись из чемоданчика никто не читал, старшая девочка думала, что это личные дневники матери, и ей было слишком страшно их читать. Потом у неё захотели купить материнский архив, и она всё-таки решилась открыть тетрадку... Это было в 2004-ом.

Всё это я узнала из предисловия. А сама книга – ну, она немного хуже, чем я надеялась. Написано чуть-чуть ходульно. Но всё равно хорошая книга и невероятно интересная.

Там две части, фактически два почти отдельных романа, а должно было быть ещё по меньшей мере два. Сохранился общий план следующих книг.

Первая часть – июньское бегство из Парижа, перед приходом немцев. Толпа беженцев на дорогах, бомбёжки. Убегают пешком, уезжают в автомобилях. Практически это галерея портретов самых разных людей, – там и трусливый эгоистичный модный писатель, самодовольное богатое буржуазное семейство, их сын, который убегает на войну, пара очень скромных интеллигентов, служащих в банке, их сын в армии, его ранили, и он остался в крестьянском доме, где его выхаживают три женщины – мать, дочка и приёмная дочка.

А вторая часть – оккупация. Маленький бургундский городок, где расквартирован немецкий полк. Отношения с немцами, среди которых есть очень интеллигентные тоскующие по дому, по каким-то учёным занятиям, по мирной жизни офицеры, вырванные на войну с мясом. Жители привыкают к немцам, немцы к жителям. Это уже не вражеская армия, а люди, с которыми как-то сосуществуют. Девчонки кокетничают с оккупантами – а с кем ещё... Идёт какая-то жизнь – с пивом в кафе, с поцелуями. Один из офицеров, Бруно, сближается с молодой женщиной по имени Люсиль. Муж Люсиль, почтенный представитель городской буржуазии, которого женили на ней, считая, что у её отца есть деньги, а потом денег не оказалось, находится в плену. Этому мужу она нафиг не нужна, у него постоянная связь с модисткой в другом городе. А Бруно пишет музыку, читает книжки, разговаривает с Люсиль – оккупант в чужой стране... И наверно, роман между ними состоялся бы, если б не то, что другого совсем юного офицера-переводчика убил крестьянин Бенуа, в доме которого тот жил. Бенуа убил немца, убил собаку, которую немецкий полк подобрал где-то во Франции, убил собственно потому, что приревновал офицера к жене. К Люсиль прибегает жена Бенуа с просьбой его спрятать. Люсиль соглашается. Разговаривать с Бруно она больше не может. Свекровь, живущая с Люсиль и ненавидящая её, случайно узнав, что она прячет в подвале Бенуа, перепрятывает его в собственной комнате...

Полк угоняют в Россию. Они не хотят уходить. Бруно уверен, что его убьют. И городок не рад, что уходит полк – ведь это уже знакомые немцы, а кого пришлют, неизвестно...

Напоследок Люсиль просит Бруно похлопотать для неё о талонах на бензин. На машине она увозит Бенуа в Париж...

Следующая часть должна была быть о Сопротивлении, в котором Люсиль принимает активное участие. Бруно убьют на восточном фронте.

...

«Французская сюита» стала бестселлером, переведена на множество языков...

Остаётся от неё очень сильное впечатление, хотя по сути это всё-таки средняя литература. А вот дышащая живая история... Не отделаться от грустной мысли, что миру очень повезло, что немцы считали славян низшей расой, – кто знает, как повернулась бы война, если б на оккупированных территориях в России немцы вели бы себя так же, как в оккупированной Франции...

Отчёт

А мы сегодня женили sanzoku и nora_neko.

И не без приключений.

Я и bgmt свидетельствовали и не имели права опоздать.

Мы договорились с ребятами, что приедем к ним к двум (свадьба была назначена на три), оставим tarzanissimo дома (картошку печь) и отправимся пешком в мэрию.

В двадцать минут второго позвонил bgmt, сказал, что переложит два дня назад купленную ёлку, из своей машины в машину tarzanissimo и заедет за нами. Мы уже выходили, когда bgmt позвонил ещё раз - паническим голосом - его машина после перекладывания ёлки не завелась, стартёр хрюкнул и умер. Оставить её на перекрёстке нельзя, перед тем, как ехать, нужно руками отодвинуть машину на законное место.

На наше счастье свободное законное место было совсем рядом с печальной недвижной машиной. Усадили tarzanissimo за руль, стали толкать, какой-то мальчик увидел наши муки с другой стороны пустынной идущей вдоль леса улицы, и прибежал на помощь. Притолкали, поехали, стало уже без десяти два.

Я позвонила sanzoku, он стоически сказал, что если до половины третьего мы доберёмся, успеем без напряга. Проблема только в парковке.

Всё спокойно, включили новенький GPS, который часто указывает неизведанные быстрые пути в давно знакомые места. Едем-посвистываем, почти уже добрались, и тут нам нежный женский голос с металлическим оттенком сообщает, что надо повернуть налево, - а налево - бум - кирпич ( изменилось направление движения на односторонней улице).

Мы прибыли в двадцать пять минут третьего. Машину bgmt легко поставил.

Отправились пешком в мэрию. Минут через пять nora_neko осведомилась у sanzoku, не забыл ли он кольца, аж из Японии привезённые.

Ответ ясен - sanzoku помчался домой, мы продолжили путь. Через несколько минут оглянулись и, увидев пустую улицу, подумали, что вариантов два - либо sanzoku сбежал из-под венца, либо, как настаивал bgmt, застрял в лифте.

Пока мы обсуждали эти увлекательные возможности sanzoku появился где-то на горизонте и замахал руками, чтоб мы шли вперёд.

В мэрию успели вовремя, трое гостей нас уже ждали.

До нас было ещё две свадьбы. Мы слонялись по залу ожидания, когда вдруг услышали пронзительный индейский крик. Удивились, а когда ещё через какое-то время крик повторился, решили, что индейский крик такая же неотъемлемая часть свадьбы, как автомобильные гудки и битьё в тазы - неотъемлемая часть Нового Года.

Потом пришла наша очередь. Женил sanzoku с nora_neko круглый весёлый заместитель мэра, которому очевидным образом страшно нравилось женить. Он всё время покатывался от хохота, как старичок у Хармса - "Ха-ха-аха да хе-хе-хе, хи-хи-хи да бух-бух! Бу-бу-бу да бе-бе-бе, динь-динь-динь да трюх-трюх!" А ещё у него была помощница, которая зачитывала личные данные жениха и невесты. Она начала с того, что извинилась, сказав, что постарается, конечно, произнести имена и фамилии правильно, но она не ручается - в предыдущей свадьбе невеста была индонезийка, и она безусловно оказалась не на высоте.

Опасения оказались напрасными, с русскими фамилиями она справилась совсем неплохо, только подробное произнесение названия ныне несуществующей страны доставило ей определённые трудности, язык заплёлся.

Ну, а потом мы по солнышку отправились выпивать. Нас было девять человек и, наверно, мы выпили столько же бутылок, да и съели немало, tarzanissimo утверждал, что особенно удалась испечённая им картошка.

Викенд в картинках 2

Викенд в картинках 1

В субботу в Шартре

Совершенно случайно, въезжая в знакомый-презнакомый Шартр, мы свернули куда-то-там – оказались в путанице кривых бегущих вверх на холм улиц. Остановились под крутой лужайкой с ломящейся от яблок яблоней и впервые в жизни увидели собор целиком – на другом холме – за речкой.



Collapse )

David Lodge, « Out of the shelter »

Книга на одну из самых выигрышных вечных тем – взросление.

Причём, взросление рывком, когда за какой-то месяц человек переходит в иное состояние.

Вылупляется из яйца – « Out of the shelter »

В 51-ом году семнадцатилетний мальчик из малообразованной католической семьи, живущей в маленьком домике на окраине Лондона, едет в гости к старшей сестре, которая работает секретаршей в американской армии в Гейдельберге.

Становится совершенно понятно, откуда Орвелл в «84-ом» взял бытовые подробности, включая очередь за кастрюлями – не надо было знать что-нибудь про Советский Союз – просто Англия 48-ого года.

В голову лезет слово « dreary ».

Довоенные воспоминания совсем маленького мальчика – банан, съеденный на пляже, скрип песка на зубах.

После войны мама приносит связку бананов – простояв в очереди полтора часа.

Зимой вечный холод и промозглость. Из крана перестаёт течь, если кто-нибудь спускает воду в сортире. Нужно ударить по трубе, чтоб вода опять пошла – из трубы сыплются хлопья копоти.

Представления о жизни просты – белое-чёрное. «Мы победили немцев-чудовищ».

Гейдельберг – неразрушенный, красивый, старинный, там прожигает жизнь американская армия. В первый же вечер мальчика ведут в ресторан, где он съедает целого цыплёнка с картошкой – в Рождество дома они ели цыплёнка втроём несколько дней. И орешки, которые сестра непринуждённо достаёт из шкафа, – в Гейдельберге каждый день Christmas.

У кого ещё есть деньги в послевоенной Европе?

Франкфуртс улицами без домов. И внезапное осознание, что пропавший без вести в конце войны сосед-лётчик погиб, сравнивая с землёй немецкие города.

Встреча с немцем лет двадцати пяти – без руки. По улицам Гейдельберга ходят не чудовища – обыкновенные люди. Страшное лицо – один только раз.

Встреча с демобилизованным американским солдатом – полуевреем, которому снится концлагерь – снится, что он там подметает перед воротами, а мимо него ведут в газовую камеру, а он двор метёт, чтоб чисто было – он не еврей.

Этот демобилизованный солдат, закончивший до армии колледж, собирающийся в аспирантуру в Лондон, говорит мальчику, что история – это оказаться в нужное время в нужном месте, или наоборот не оказаться.

Эти схематичные слова сначала вызывают инстинктивный протест, но – на них нарастает мясо.

Collapse )