Category: ссср

Category was added automatically. Read all entries about "ссср".

(no subject)

Перед самым нашим отъездом на море на моей любимой радиостанции France culture в одной из программ прошла неделя, посвящённая беженцам.

Каждый день по часу.

Мне не удалось послушать всё (как всегда, я включила радио в автобусе по дороге на работу), но я услышала практически от начала до конца две передачи.

В одной из них журналистка час беседовала с сирийцем из лагеря в Кале, а во второй другая журналистка разговаривала с суданцем оттуда же.

На месте сирийца было очень легко представить себе кого-то из своих знакомых. Я не говорю «представить себя» только потому, что отношение этого сирийца к режиму Асада ровно такое, как было к советской власти у большого числа живших в брежневском СССР людей.

Дела этому сирийцу до Асада не было, и о жизни в Сирии до войны он говорил почти как об идиллической. Профессионал, компьютерщик, вполне обеспечивающий семью отец двоих детей, он совершенно аполитичен (сколько было таких в СССР!). В отличие от жизни при советской власти, его жизнь в большом городе в Сирии не сильно отличалась от жизни нормально работающего человека в любом другом месте земного шара, находящемся на более или менее высоком уровне технологического развития.

Одна моя знакомая, оказавшаяся в Париже в 90-ые, благодаря тому, что её мужа-физика пригласили работать во французскую физическую лабораторию, говорила: «мне в СССР жилось очень неплохо – я преподавала в Бауманке математику и любила эту работу, я любила в детстве ездить в пионерский лагерь, я любила играть в волейбол и плавать на байдарке, я не гналась за деньгами, и я не еврейка и не диссидентка, так что мне не с чего было ненавидеть советскую власть».

В 90-ые выбор перед ними встал: «уехать, или пойти торговать в ларёк». Они уехали.

И вот сириец мне показался ровно таким. Если б он мог вернуться в свою жизнь десятилетней давности, всё было бы чудесно.
Он уехал с семьёй из Сирии после того, как дети в школе просидели неделю в бомбоубежище. Семью он оставил в Ливане, а сам попытался добраться до Англии, где у него реальные родственники. По-английски он говорит очень хорошо, у меня создалось впечатление, что практически как на родном. Конечно, в Англию он не попал, застрял в Кале.

Совершенно естественно, что он крайне разочарован приёмом, полученным в Европе, и естественно, ему очень плохо в этой жизни в Кале, где надо стоять в очереди за едой, и чтоб помыться…

И понятно, что и к благотворительным организациям, работающим с беженцами, у него множество претензий, как были претензии к ХИАСУ и у нас в конце семидесятых в Вене и в Риме.

Причём у нас не было на претензии вообще никаких оснований – мы ждали гарантированных виз в Америку, или в Канаду, но ухитрялись злиться из-за бюрократических идиотизмов, или из-за того, что ХИАС, которому некогда было разбираться с каждым в отдельности, обращался со всеми нами, как с плохо дисциплинированными младшеклассниками. Сейчас-то я понимаю, что выбора у ХИАСА не было.

Сирийцу этому Англии, скорей всего, не видать. Англичане не принимают в расчёт реальности родственников...

Суданец, которого я услышала на другой день после сирийца, говорил по-французски, на тягучем медленном языке.

Жил он в той части Кале, которую почти целиком уже расселили. Он занял лачугу человека, уехавшего в общежитие.

Журналистка рассказала про удивительно чистую комнату, где повсюду плетёные салфетки – он плёл их сам. И свечки горели на столе. Там было по её словам красиво.

И суданец говорил, что он счастлив, что всё, чего он хочет, это остаться тут, что у него здесь друзья, что ему здесь спокойно. На вопрос, помогают ли ему, сказал, что конечно, что каждый день приходят люди из благотворительных организаций, что ему помогли заполнить просьбу об убежище. Когда корреспондентка спросила у него, почему он не хочет переселиться в общежитие, где есть горячая вода, он ответил, что нет, не хочет, что тут его дом, и ему в нём хорошо. Про салфеточки сказал, что у каждого суданца есть какое-нибудь такое умение, каждый своё делает. Ещё он играл на не помню каком музыкальном инструменте. На вопрос о вере в бога, сказал, что конечно, и что ходит в импровизированную мечеть, которую среди этих лачуг организовали.

А потом он немного рассказал про свой путь – про жизнь между постоянным террором исламистов (на наш один теракт сразу уйма внимания, а в Африке – мелкими строками сообщают – в очередной раз кого-то взорвали) и военными. Рассказал про чудовищную дорогу – попытку спастись – уехать в места, где не убивают, не истязают,не мучают. Прошёл через Германию, где ему не понравилось, ему показалось, что там к чёрным плохо относятся (наверно, дело в том, что африканцев в Германии меньше, чем во Франции). В Кале он оказался случайно, в Англию не собирается – хочет одного – чтоб дали ему спокойно жить…

За месяц до этих передач я слышала рассказ ещё одной журналистки о беседе с несколькими людьми, живущими в центре для беженцев в Велизи, в пригороде в двух шагах от нашего Медона.

Среди людей, с которыми она разговаривала, были африканцы, были сирийцы, были, как она выразилась, русофоны (наверно, с Кавказа). И по её словам африканцы обречённо говорили, что сирийцам дают убежище всем, потому что там война… А их, африканцев, убивают постоянно, но они – второй эшелон.
***
Не идёт у меня всё это из головы.

Почему смерть от голода менее страшна, чем от бомбы? От голода – экономическая миграция, а не беженство... А жизнь в африканских странах с вечными, чуть не ежедневными терактами, практически с гражданской войной – почему они следующие на очереди после сирийцев? Потому что сирийцы такие же, как мы, а они другие?

Суданец меня совершенно поразил. Очень-очень надеюсь, что всё у него хорошо сложится, что будет ему покой и жизнь рядом с друзьями.

***
Комменты я снимаю, потому что дискутировать не хочу, это запись для себя, чтоб не забыть.

про беженцев...

Я – из третьей эмигрантской волны – я уехала из СССР на Запад в 1979-ом.

Мы, люди третьей волны,  не могли бы этого сделать, если б нам не помогали благотворительные организации: ХИАС, Джойнт, Толстовский фонд, Каритас...

Среди нас были очень разные люди: инженеры, врачи, учителя, учёные, приёмщики бутылок, директора магазинов, воры... Взрослые, дети, старики, студенты и бандиты – кто угодно.

Говорят, что мафия на Брайтон-Биче, где поселилось множество выходцев из СССР, была покруче итальянской...

А в целом, утверждается, – мы не оказались в тягость, хоть были среди нас прочно усевшиеся на пособие – и всё-таки, в целом, мы оказались полезны экономике...

Были среди нас уехавшие без гроша, – кажется, на человека добрая советская власть меняла, не помню сколько рублей, на сто долларов...
А были такие, что сумели вывезти немеряные богатства – скорей всего, дав половину немеряных взятками...

Были честные, а были лгуны, приходившие в Риме, где мы ждали виз в Америку, в Канаду, в Австралию, к благотворителям, платившим ежемесячное пособие, с рассказами о том, как их обворовали, и получали пособие второй раз...

Нас было в Риме одновременно 8000 человек весной 1979-го. И это, казалось, очень много...

Нас лечили, нам давали деньги, нас водили за руку, чтоб мы, ни черта не понимавшие в западной жизни, по большей части, не знавшие языков, могли бы выжить, получить визы, улететь в страну назначения, куда благотворительные организации нам покупали билеты...

Среди нас несомненно были засланные советские агенты...

У большей части из нас в паспорте в графе «национальность» стояло еврей, были и те, кто уезжал на муже-жене-бабушке-дедушке, у которых в свою очередь в графе «национальность» стояло заветное слово. И были приравненные советской властью к евреям художники.

Мы не хотели жить в СССР по разным причинам – кто-то хотел уехать из тюрьмы, кто-то хотел нормально работать, кто-то не хотел чувствовать себя соучастником советскости, кто-то хотел, чтоб дети поступали в университет, не думая о том, куда евреев берут, а куда не очень, кто-то хотел жить по-человечески – не в одной комнате впятером с парализованной тёщей, не стоять в очереди за колбасой, а кто-то бежал от ОБХСС, наворовав слишком много.

Когда нас привезли в городок Ладисполь под Римом, где мы жили в гостинице в первые недели, пока не найдём жильё, которое мы снимали на деньги благотворительных организаций, мы показали, каковы мы в целом. На одном магазине появилась надпись «ни варовать»... Окурками от «беломора» была засыпана железнодорожная платформа. В утренних пригородных поездах люди ехали на базар, торговать мелким вывезенным на продажу скарбом, рвались в двери, отталкивая ехавших на работу итальянцев, и потом пытались их не пустить, блокируя эти двери изнутри.... А одна немолодая тётя как-то раз призвала меня в свидетельницы – в станционном магазинчике робкая девочка-продавщица после её просьбы по-русски ухитрилась дать ей требуемое – «понимают же, если захотят!»

Летом 87-го я встречала в Вене друга-отказника, он приехал в первых рядах выпущенных Горбачёвым. В Риме, в гостинице, куда поселили обалдевших, как и мы за восемь лет до того,  новоприехавших, и меня по блату тоже, портье, поняв, что я через три пня и колоду, объясняюсь по-итальянски, робко обратился ко мне: «вы не могли бы попросить, чтоб они мылись, жарко же...»

Мы все были признаны беженцами, всех нас в Америке ждала гринкарта...

Чуть позже мы узнали, что одновременно с нами плыли на лодках и тонули по дороге вьетнамцы. Их селили в жутких лагерях, и ждала их неизвестность...

Мы не бежали от смерти, на нас не падали бомбы...

Только что я подписала обращение ХИАСА (Hebrew Immigration Aid Society) к Обаме с просьбой взять сирийских беженцев, и обращение французского отделения Amnesty International к нашему парламенту – о том, чтоб с беженцами обращались достойно. Пока что Франция обязалась взять 24000.

И вот  статья в "Снобе".

Я ненавижу писать о политике. И я снимаю комменты, и если б могла, несомненно сняла бы их и в ФБ. Тут решительно нечего обсуждать.

Обсуждать можно – что нужно сделать, чтоб люди получили работу, как их расселить, ни в коем случае не создавая гетто, как их учить языкам и интегрировать. А надо ли помогать бегущим от бомб, – обсуждения не заслуживает. Совсем.

И ещё – кажется, множество еврейских организаций сказали то, что мне с неделю назад в голову пришло – ведь польские местечковые религиозные евреи с еврейками в париках были немецким культурным евреям, да просто средним европейским жителям, ничуть не менее чужими, чем сирийцы... И швейцарские евреи, отвернувшиеся от польских, говорили – «что нам эти дикари...»

(no subject)

Я жила при тухлой советской власти.

Нам в голову не приходило, что она додыхает. Но когда по какому-нибудь поводу кто-нибудь говорил, что и в Германии в 33-ем ходили трамваи, было, в общем, смешно – появление «сталина» казалось вполне невозможным…

И вот год в голове крутится именно это – «и в Германии в 33-ем ходили трамваи»…

А-ху-еть

В Париже несколько дней была Машка-кролик – прилетела она прямо из Москвы, где проводила полевые работы по своей «научной» теме – разговаривала с информантами –режиссёрами, сценаристами и продюсерами, изучая проявления ностальгии по советской власти в российских сериалах.

Славные телевизионщики передвигались по Москве на мерседесах, лексусах и бээмвэ, проливая горькие слезы по тем счастливым временам, когда они могли бесстрашно ходить пешком по улицам и ездить на метро. А теперь –  теперь-то детей и не отпустишь никуда – чай не доблестные они вани васильчиковы, которые без нянь гуляют по улицам.

С Машкой эти славные люди встречались в точках общественного питания, где угощали её малиновым лимонадом и на её счастье отвергали машкины попытки за себя заплатить, потому что «Машенька, в России иные гендерные отношения» – лимонадик-то кусался – в самом скромном прекрасном месте, куда её водили, он стоил 15 долларов, а в самом дорогом – напротив мавзолея – аж 40 долларов.

В процессе полевых исследований на улицах столицы Машка увидела один мерседес, у которого на жопе было написано «На Берлин» и другой, впрочем, возможно, не мерседес, а бээмве со стихотворным произведением: «Спасибо бабуле за меткие пули, спасибо деду за нашу победу». Дело происходило только что, существенно позже девятого мая...

А ещё Машка присутствовала на Красной нашей площади в славный праздник «день славянской письменности», посвящённый Кириллу и Мефодию. В доказательство своих рассказов об этом событии она показала нам с Бегемотом видик. Он длинный, так что мы не прослушали всех советских песен, сочинённых то ли Кириллом, то ли Мефодием и исполненных певцами, которым подпевали запрудившие площадь люди. Целиком мы выслушали только «широка страна моя родная» – жирный поющий дядечка иногда забывал слова и подглядывал в текст, а люди смахивали слёзы – и скупые мужские, и обильные женские – слушая про то, что в 37-ом году Лебедев-Кумач, у которого на воротах дома народ значительно позже написал «нам песня строить и жить помогает», не знал «другой такой страны, где так вольно дышит человек». В толпе были и пели попы в полном поповском облачении, а в первых рядах участников религиозных песнопений поставили детей в красном, белом и синем – по рядам, чтоб они представили российский флаг.

Потом Машка показала нам несколько кусков из сериала про Людмилу Зыкину (мне и в голову не могло придти, что эту припартийную исполнительницу народных и советских песен вообще помнят, впрочем, не исключено, что и не помнили бы без сериала). В последней серии парализованную Зыкину вывозят в инвалидном кресле на сцену – на шее у нее крест, а на груди красная звезда, – и она, сидя в кресле, исполняет песню про защитников Сталинграда, а когда дело до последнего куплета доходит, то случается божье чудо – Зыкина встаёт, в русских национальных костюмах два мальчика выбегают из-за кулис и поддерживают её под белы руки, а зал, стоя, бешено хлопает. Все плачут.
В какой-то из предыдущих серий Зыкину везут в Афганистан, чтоб она выступила там с концертами. Но самолёт обстреляли, и ему пришлось сесть не на подготовленном аэродроме, а в какой-то воинской части, так что Зыкина сумела спеть уходящим на боевое задание мальчикам, которые с обожанием и слезой ее слушали, – не рок какой-нибудь, а настоящие песни про любовь к родине, матери и невесте. Перед тем она перевязала каким-то ещё мальчикам боевые раны,потому что в войну Зыкина была медсестрой. Вот так!

За создание этих шедевров режиссёры, да сценаристы получают денежки, чтоб мерседесы покупать и лимонад пить напротив мавзолея, и очень похоже, что не Путин-Мутин им приказывает, а выполняют они социальный заказ, который носом унюхали. Правда, где курица и где яйцо, в таких случаях понять нельзя – своей нетлёнкой доблестные работники кино и телевидения воспитывают, надо полагать, соответствующего зрителя и рождают спрос.

Идеология же под всем этим несложная – великая империя, чтоб все боялись, + православие вместо компартии.

Революцию ненавидят, а Советский Союз любят, эдакий православный Советский Союз.

Ленин у них русофоб, а Сталин – сложная такая фигура, – конечно, убил много «хороших» крестьян (остальных-то всяко не жалко), но фер-то кё, как говорила Тэффи – в интервью сценариста Володарского, которое мне Машка подсунула, вскользь говорится, что, вероятно, бог Сталина послал России, чтоб страну спасти. Любит означенный Володарский белых и Корнилова, и Сталина немножко (прямо по Шульгину), ненавидит Ленина и Хрущёва, а еще диссидентов.

Интервью я в сети нашла – можно насладиться тут.

В серости своей я не знала, что этот самый Володарский сценарии писал к «Лапшину» и к «Проверкам на дорогах»...

Впрочем что ж – какой-то симферопольский поэт, мне неизвестный, но явно моего или чуть младше поколения (вроде бы, из когдатошней второй культуры) рассуждает про русский мир и проникновенно рассказывает про цветы у памятника Богдану Хмельницкому, и про то, как тётенька с девочкой мимо памятника проходили, и тётенька что-то тихо сказала, а девочка в экстазе стала скандировать «Россия, Россия». Поэт был страшно тронут. Когда же у него спросили, не беспокоит ли его, что он теперь в стране, где выборов, в общем-то, нету, отвечает, что политика – не его стихия, и он с удовольствием не будет выбирать.

Как там в песне Бичевской «русские идут» – там, помню, не будет тюрем и лагерей, потому что «все враги России будут казнены». Когда-то после прослушивания этого шедевра на мой задумчивый риторический вопрос о том, куда именно идут эти русские, Димка П. меланхолично сказал, что «на хуй они идут».

Посмотрев вышеупомянутые шедевры, почитав интервью, хочется добавить, что хорошо б всё-таки эти конкретные русские шли на чей-нибудь чужой и дальний хуй. На луну?

И ещё я вспомнила свое отвращение к фильму «Остров». Сейчас мне кажется, что я интуитивно тогда почувствовала начало, непрямую, но связь между «Островом» и нынешней вакханалией.

Вчера я утром в автобусе читала это интервью Володарского, – защитная моя реакция – ржать в голос – хотя, кажется, уж совсем нечего тут ржать...

А потом шла по улице и думала о тех, кто не дожил  – советскую власть пережил, а до этого не дожил...

Васька, Горбаневская, Максимов, Синявский, Алик Гинзбург – как они ругались, мирились, – а перед лицом вот этого, перед вылезшей харей... Впрочем, чего тут говорить. Конечно, не они свалили советскую власть, но и они клали свои кирпичики, помогали сохранить достоинство в тогдашней стране... И Лунгина не дожила до того, как её сын стал во всём этом шабаше важной фигурой.

Очень больно и обидно за людей, которые там живут и не поют про широкую страну, за «других» русских, не из Бичевской, за пейзажи тоже обидно, за литературу, за музыку, за науку... За страну... Да что тут говорить...
 

"Подстрочник". Олег Дорман.

Я не могла себе представить, что в кино слушать 6 часов подряд одного человека может быть так увлекательно.

Правда, мы всё-таки смотрели этот фильм недели две, понемногу, но будь моя воля, я б села в кресло в воскресенье утром и смотрела бы до вечера, плюнув на прогулки и дела. Вот так же, как некоторые читают Гарри Поттера – не отрываясь – я-то и от Гарри Поттера по необходимости отрывалась.

А когда дело к концу идёт, огорчаешься – ещё, ещё – а почему столько разных вещей за кадром – поезд в 3 часа дня пришёл в Париж на Гар дю Нор – жирная точка. А я-то надеялась услышать, каков был Париж, увиденный впервые после детства. А встречи с друзьями, из прошлого и из настоящего?

На экране почти всё время Лилиана Лунгина – сидит в кресле у себя дома и рассказывает. Почти по книжке про Алёшу Почемучку – «Что я видел». Что видела, что думала, с кем дружила, где была.

Как же она невероятно хороша, и какая она – счастливая. Счастье – это не удача, не везенье и не что-то такое, что можно заработать хорошим поведением, это неотъемлемое свойство личности.

Смотришь этот фильм и локти кусаешь – скольких людей не успела расспросить – родителей, Нату, – длинный список ушедших и ещё более длинный – неотвеченных вопросов.
Лет 15 назад Андрей Дмитриевич Михайлов горестно говорил, что не успел расспросить родителей и взывал – не забудьте. И я кивала и соглашалась, – и всё равно забыла. Знаешь урывками, отдельными рассказанными когда-то историями.

И у Лили Лунгиной тоже – там, где о детстве, столько возникает вопросов и про отца, и про мать, - и понятно, что и она не расспросила – рассказывает то, что помнит сама, и самые разные вещи оказались за кадром, – то, о чём и не могла знать 10-летняя девочка.

Да, конечно, не со всяким человеком захочется провести 6 часов, но людей, которых будешь слушать, развесив уши, совсем не так мало. Я уверена, что знала таких, о которых получились бы замечательные фильмы, найдись умный режиссёр.

Олег Дорман – мудрый режиссёр, с ним, видимо, хотелось разговаривать – и правильно, что он не гнался за старыми документальными кадрами, и только иногда показывает какие-то дома и улицы – сегодняшние, и, конечно же, старые фотографии – во весь экран.

Наверно, дело ещё в том, что Лиля Лунгина – радостный человек, и кровожадное время у неё поворачивается возможностью в любых предложенных обстоятельствах жить осмысленно и увлекательно.

Да, она и повторяет всё время – не отчаивайтесь, часто бывает, что из плохого вдруг вылезает откуда-то нежданное хорошее.

Какова история с Карлсоном! Когда Лунгина начинала свою переводческую деятельность, она не получила заказов на переводы с французского, потому что французский знали многие, и издательства по указу партии и правительства не давали работу евреям, когда можно было найти кого-нибудь другого – ей предложили стать переводчиком со скандинавских языков – скандинавистов в СССР тогда почти не было. И она стала читать тоскливые нудные ненужные романы в попытках отыскать хоть что-нибудь интересное, впадая во всё большую безнадёжность. И вдруг случайно открыла совершенно неизвестный роман совершенно не известной в России писательницы – и это был Карлсон.

Collapse )