Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

Артур Соломонов, «Театральная история»

Я про эту книжку услышала от Никиты.

Мне кажется, что людям, как-то связанным с театром, или любящим театр, её прочесть стоит. Она идёт вслед за театральным романом, написана очень живо, и гротеск там уместен и не злобен.

Мне – не в коня корм. Я разлюбила давным-давно театр, и в редчайших случаях когда меня трогает театральное действо, оно либо меня втягивает в жизнь чужих людей, в чужие окна, либо имеет отношение к бурлеску. И я не люблю, когда живопись, или театр служат всего лишь иллюстрацией идей.

А книжка Соломонова, в общем-то, о театре идей. Но при этом мелькает Москва, мелькают живые люди, вызывая сочувствие, или негодование.

Одна же идея в этой книжке мне показалась чрезвычайно изящной, и несомненно мне импонирует – родство церкви и театра, даже сделалось удивительно, почему мне это никогда не приходило в голову.

(no subject)

Утром очень важно попасть в ритм – попадёшь, и день заскользит, и каждое несобытие – чашка кофе, яблоко, заоконный тополь, сорока на крыше, чужая комната на просвет из автобусного окна – точным щелчком лягут в ямку, покачаются, устроятся поуютней – нос на лапы...

Вчера капли на решётке, ограждающей пустырь, сегодня чёрные ветки, изогнувшиеся в неподвижном балете, и капли нехолодного дождя на собственном носу...

(no subject)

– Мы когда в Руане играли – сказал Брюно, хиропрактик, к которому сто лет как я хожу для поддержания тонуса и для общей радости – когда мы в Руане играли в последний раз, мне прямо дыханье вдруг перехватило, когда понял – всё, последний спектакль, – и я в конце, вот где я весь перебинтованный выхожу – я лишний текст произнёс, кривлялся ещё дольше, и полицейский, помните, он огромный как шкаф, так он глаза закатывал, еле от смеха удерживался.

100 часов репетиций – и всё.

Брюно, кроме того что он хиропрактик, играет в любительском театре. Он всерьёз католик, я собственно таких больше и не знаю, и театр их весь доход с билетов отдаёт католическим благотворительным организациям. Когда билет покупаешь, можно выбрать, куда именно пойдут деньги. Я отдала на детский оркестр в Перу. Перед спектаклями представители организаций, получающих деньги, рассказывают, чем именно они занимаются. А театр называется «Курятник». Пару лет назад мы к ним уже ходили на Катаевскую пьесу.

Cейчас они поставили американскую – под названием «Сплетни». Автор Нил Саймон, я про него никогда не слышала. Прочитав аннотацию, я сильно засомневалась в том, что мы получим хоть какое-то удовольствие от обязательного похода в театра (Брюно явно очень хотелось!), а оказалось не просто хорошо – оказалось здорово, радостно. И даже Машке не помешало, что не весь французский текст она ухватывала.

Это бурлеск, и наверно, можно было бы даже сказать, что сатира, если б не было там в конечном счёте симпатии ко всем совершенно героям – этим преуспевшим нью-йоркским адвокатам, докторам, политикам, да психоаналитикам, над которыми только и смеяться, и видеть в их глазах не соринки, а, конечно же, брёвна. Автор и смеётся, и зритель смеётся до упаду, – но в конце, радостно хлопая, осознаёт, что на самом деле, эти вот герои – преуспевшие хвастуны – они ему симпатичны, и вообще мир заслуживает доброго отношения, не непрерывного порицания, а приязни.

Завязка сюжета проста и завлекательна. На десятилетие свадьбы собираются гости, – и обнаруживают, что хозяйки нету дома, а хозяин с простреленной мочкой уха лежит в отключке, как после снотворного.

Брюно играл чуть ли не главную роль. Во всяком случае, в самом конце ему выпала совершенно неотразимая сцена, когда выдавая себя за хозяина дома – в халате и с забинтованной башкой, он несёт полный бред, рассказывая полицейскому, что именно в доме случилось...

А в самой последней сцене, когда из стенного шкафа раздаётся придушенный голос пропавшей жены: «выпустите же меня, я тут целый вечер сижу» – кульминация – вдруг становится ясно, что да-да, ровно так и было, как наш Брюно только что выдумал – и голая жена сидит в шкафу, а хозяин дома, попытавшийся выстрелить в грабителей, попал себе в мочку уха, – ну, что тут удивительного.

Я давно почти разлюбила театр. В «Скучной истории», – старый профессор сетует на то, что его пытаются в театре убедить, что Чацкий, который целый вечер разговаривает с идиотами, умный человек. А я вот нежно люблю Фамусова в халате. Удивительным образом, когда в восьмом классе мы изучали «Горе от ума», мне и в голову ничего нехорошего не приходило по поводу докторши, которая «по расчёту по моему должна родить». Кабы не Васька, и не пришло бы, – он обратил моё внимание на то, что было принято становиться крёстными у своих незаконных детей.

Мы вместе с другими улыбающимися людьми вышли на мокрую тёмную улицу, поздравили Брюно...

Столько работы – и всё... Впрочем, они уже начинают новую пьесу, так что жизнь продолжается.

А через несколько дней мы посмотрели с Луи де Фюнесом «рэбе Якова», и странным образом старый фильм связался у меня со спектаклем.

Про фильм я, собственно говоря, узнала из новостей, которые мой планшет мне регулярно сообщает. Только что фильму исполнилось 50 лет. И по этому поводу в Марэ, в еврейском квартале, собрался народ – ряженые в хасидов люди пели и танцевали, изображая сцены из «рэбе Якова».

Тоже бурлеск, тоже невероятная околесица. И – тоже расположенность к людям, невзирая на их идиотство, предрассудки и плохое поведение.

***
Каждый раз, когда мне хочется поругать наше время, я хватаю себя за нос и проговариваю разное хорошее, что появилось сейчас... Но чего уж, ностальгирую – по отсутствию морализаторства, по праву смеяться, не боясь оскорбить чувства верующих, женщин, евреев, негров... (подставить нужное)... И огорчаюсь тому, что сегодняшний мир всё время судит, расставляет оценки даже не по поведению, а по правильномыслию... Впрочем, это уже не о том. О супе с котом. На краю кастрюли кот сидит, хвостом помешивает.

(no subject)

В пятницу вечером мы долго стояли с Ишмаэлем, опираясь на холодный парапет, и глядели на несущуюся мощным потоком вздувшуюся, захлестнувшую нижние набережные Сену. Как она тащит в море разных зверей – вот длинный чёрный деревянный питон скалистый змей выскочил из-под моста, а там и крокодил за ним.

В субботу шли с Таней по лесу – и зябкие берёзы поднимались к нам по склону, – даже наши берёзы средних широт, не такие белые, как северные, в серости бесцветного января хватали за душу невесомой прозрачностью.

На пруду сушил растопыренные крылья похожий на птеродактиля баклан.

Сегодня мы убрали ёлку, засунули на антресоли ящики с игрушками, а на пруду мы с Таней видели красавицу – рыжеголовую утку-мандаринку.

От нелюбимого месяца января осталось три дня. Тычусь взглядом в книжки на полках, чищу мандарин, и запах заполняет комнату.

Тополь за окном заглотила уже не такая ранняя, как месяц назад, тьма.

«Театрального капора пеной»...

"Цена" в постановке Калика

Посмотрели мы с Бегемотом «Цену» по пьесе Артура Миллера – последний снятый в Союзе фильм Калика.

Хороший фильм. Наверно, не совсем самостоятельный – он очень стилистически похож на американское хорошее кино – на Элиа Казана, например.

Сначала я слегка остолбенела – ну да, «Цена», – пьеса, действие происходит в четырёх стенах, но тем не менее в фильме за окном настоящий Нью-Йорк, а иногда и уличные городские кадры мелькают.
Каким образом мог советский режиссёр снять Нью-Йорк в 69-ом году? И речь героев страшно удивляла – казалось, ну, быть не может, что фильм снят по-русски – вся стилистика речи американская. Потом сообразила – Нью-Йорк – наверняка кадры кинохроники, которую Калик вставил в фильм, а организация пространства, жесты, интонации – да, ведь это из «Трамвая Желание».

Показали «Цену» впервые в 89-ом. Википедия утверждает, что фильм положили на полку, потому что Калик уехал в Израиль, но я убеждена, что такого кино советскому человеку всяко бы не показали.

Там всего-то 4 роли: полицейский Виктор, его жена Эстер, его брат Уолтер и старый еврей по фамилии Соломон – оценщик мебели.

В СССР того времени слово «еврей» было, пожалуй, табу, его не произносили вслух, его не было в книгах, разве что у Бабеля. Вроде как что-то непристойное в этом слове было.

А оценщик Соломон – старик-еврей, когда-то приехавший в Америку из России, – с интонациями и повадками того типа, который сейчас почти повывелся. Я даже подумала, не из театра ли Михоэлса Калик взял старого актёра – кого-нибудь выжившего... Но нет – оказывается, Свердлин вполне известный советский актёр, и к Михоэлсу никакого отношения не имеет. В 69-ом году он умер, и «Цена» снята в 69-ом.

Ещё одна причина, по которой в СССР фильма бы не показали, – Миллер в том же самом 69-ом выпустил эссе о Советском Союзе – после того, как он его объехал в 67-ом. После этого эссе пьесы Миллера запретили в СССР. А уж когда в качестве председателя Пен-клуба Миллер начал подписывать письма в защиту диссидентов, он стал одним из важным врагов.
А в 68-ом «Цену» поставил Товстоногов (как только перевести Константин Симонов со своим сыном успели?).

Когда-то для меня театр был невероятно важен, это теперь я его совсем разлюбила, а в школе – из самого главного было. Мама, благодаря тому, что работала бухгалтером в Мариинке, раздобывала билеты. А в Москве, куда я вечно на каникулы ездила, мы билетики стреляли...

Главным театром был Товстоноговский БДТ, а главными спектаклями «Цена», «Генрих IV», «Традиционный сбор»...

Сколько ж мне было лет, когда я «Цену» видела, – 14, 15?

Гугл в помощь – и вот что я нашла в мемуарах Юрского:

«В 68-м первой постановкой БДТ после вхождения танков в Прагу была "Цена" Артура Миллера в переводе с английского Константина Симонова и его сына Алексея Симонова. Поставила спектакль Роза Сирота, Царствие ей Небесное. Играли мы вчетвером: Валентина Ковель (Ц.Н.!), Вадим Медведев (Ц.Н.!), Владислав Стржельчик (Ц.Н.!) и я. Спектакль был показан 1 октября и сразу запрещен. Миллер (председатель ПЕН-клуба) высказался по поводу вторжения наших войск в Чехословакию, и его имя сразу попало в черный список. Раз в две недели мы играли тайно - под видом просмотра, не продавая билетов. Зал был переполнен каждый раз. Товстоногов пытался воздействовать на вершителей судеб, но власти были непреклонны. Им говорили: это, поверьте, о простом американце, который сохранил честь среди торгашеского общества. А они отвечали: а это, видите ли, не имеет значения, фамилия врага Советского Союза - господина А. Миллера - на афише не появится.
Но тут включилась тяжелая артиллерия - влиятельный, дипломатичный, могущественный Константин Симонов. Весы начали колебаться. А мы всё играли тайно, раз в две недели, чтоб спектакль не умер. А публика все ходила. И слухи о спектакле волнами расходились по всему городу и далее - в столицу. Это, кстати, типичный пример того, как во времена социализма запрет заменял все виды рекламы. Это было посильнее нынешних зазывных телероликов и ярких журнальных обложек. Народ доверял властям, доверял полностью их вкусу. Народ знал: плохое, всякую муру не запретят. Если они запретили - значит, дело стоящее, значит, хорошее. Они не ошибаются.
Поэтому когда наконец появилась афиша и на 10 декабря была назначена премьера... О-о! В нашем огромном зале кого только не было!....»


Я с детства не пересматривала «Цены» и никогда не читала её глазами... Но помнила. Только, оказывается, не всё. Даже отчасти на себя примеряла – в минуты, когда гложут разные вины, – свой отъезд примеряла к уходу Уолтера от родителей...

Но я напрочь забыла про неоднозначность – про то, что жертва Виктора формально оказывается, вроде бы, бессмысленной, и отец, с которым он остаётся и из-за этого не получает образования, его обманул – хоть и разорился он в великую депрессию, но не до нуля, какие-то деньги у него были...

Я помнила только, что один из братьев остался с родителями (даже не помнила, что мама умерла), а другой построил собственную жизнь...

Мне кажется, что в постановке БДТ неоднозначность была проглочена, и соответственно спектакль всё же получился чёрно-белым, а фильм – нет.

Вообще наверно, Товстоногов и его театр часто бывали довольно резко чёрно-белыми, почти назидательными... С Васькой бы сейчас об этом поговорить...

Про "Вишнёвый сад" у Льва Додина

Совершенно неожиданно оказался прекрасен «Вишнёвый сад» у Додина, на который мы вчера впятером ходили, благодаря Юльке, не видевшей у него нуднейшего «дядю Ваню» и уговорившей пойти к Додину на Чехова.

Единственная пьеса Чехова, которую, как мне кажется, я не читала со школы. Как ни смешно, именно потому, что с самого начала она мне понравилась. Остальных пьес когда-то я не полюбила и неоднократно перечитывала, пытаясь понять, в чём же в них дело. Сначала у меня появилась «Чайка», потом «Три сестры» (ни той, ни другой пьесы я ни разу не видела в устроившей меня постановке), а после Луи Малля возник и «дядя Ваня».

Бывают отличные спектакли, построенные на средних текстах, когда написанные автором слова – только подспорье. Ну, вот из лучшего в жизни виденного – «Традиционный сбор» – причём в двух вариантах – у Товстоногова и в «Современнике» с Евстигнеевым. А текст – средней руки розовская пьеса.

Бывает и что прекрасная пьеса сыграна вовсе не для текста.

А у Додина вчера был именно Чехов – умный, сложный.


Играли прекрасно все.

И главным героями – тягучая оцепенелая жизнь, время, налипающее липким грязным мёдом на пальцы...

Но это Чехов, поставленный человеком, знающим чем дело кончилось, и когда у Чехова раздаётся звук лопнувшей струны, у Додина звучит сирена.
А в третьем акте, когда Лопахину ударила в голову покупка сада, мне послышалось:

«Гуляет ветер, порхает снег.
 Идут двенадцать человек.
Винтовок чёрные ремни,
Кругом – огни, огни, огни...»


Я совсем у Чехова не помню линии Лопахина и Вари – но у Додина она кажется отзвуком, почти цитатой, как почти цитатен бывает Михаил Шишкин – той самой струной, которая ещё звучит в пустой комнате. Лопахин никак не может сделать Варе предложение – и приходят в голову Варенька с Сергеем Иванычем, собирающие подберёзовики, и как Кити объясняет Левину на пальцах, почему у его брата с её подругой ничего не выходит. Ну, а новый Лопахин, купивший имение, где дед его был рабом, в отношениях с Варей неожиданно оборачивается Паратовым.

В самой последней сцене, где одна фраза – «А человека-то забыли...» – опущена, Фирс отдёргивает полог, скрывающий сад, – и вместо сада возникают глухие доски – не в дачи он обращается – в лагерный барак.

С концерта Толи Герасимова

Давно не вывешивала старых фотографий, которые постепенно всё ж сканирую.

Это фотки Вали Павловой с вечера совершенно замечательного саксофониста Толи Герасимова, чуть ли не единственного русского джазиста, очень успешного на Западе.

Он жил в Нью-Йорке, в Париже, в Москве.

Мы были на двух его вечерах в разные годы в разных кафе. Это второй. Году в 94-м, наверно.

Он здорово играл – очень тепло и живо.

vecher gerasimova 3 98izm




Васькина фотография – та, что на одной из книжек, она же во «Флибусте», Васька очень её любил.

vecher gerasimova 4 98izm

Collapse )

(no subject)

Из окна автобуса чего только не увидишь...

Вон жирный крестовик покачивается в паутине...

А вон розы, последняя глициния, золотые шары…

Гуси пролетели, преодолевая пространство, протягивая вперёд бесконечные шеи.

Эта вот повседневность. «Запах лошади в мокром лесу».

Качается негромкий осенний мир.

Вечером возвращаюсь в последнем свете. Гляжу в собственное окно. Чуть сосредоточившись, вижу, как Васька мне оттуда машет. Из кухонного, рядом с толстым наглым боком холодильника.  А в другом – ненужные книги на полках... Когда я в последний раз брала в руки бумажную?

Знаю когда... 22 марта вечером я дочитала толстую книгу. А наутро надо было рано вставать и ехать...

Машка сказала мне вчера,  что умер сосед по дому... Я смутно его помню. Приятный человек, скрипач из Мариинки, дом-то театральный.

Машка напомнила мне, что мы туда переехали 41 год назад. И людям,  всё больше оркестрантам из театра, купившим в этом доме кооперативные квартиры, было, в основном,  от тридцати до сорока

Я в последние несколько лет поняла нутром, что это значит – колокол звонит по тебе. Бьёт.

Да нет, собственные потери тут ни при чём. А что мне теперь нужно жить за двоих – это совсем про другое.

Ну что, спрашивается, расстраиваться от смерти соседа, или младшего Стругацкого, или вот совсем мне неизвестного Патриса Шеро, режиссера,  который вчера умер, и сегодня по радио с ним интервью крутят, 69-го года первое...

И даже не в том дело, что постепенно наше поколение делается за старших, а в том, что мы – бэбибумеры и чуть моложе, вечные девочки-мальчики, – последний хвост тех шестидесятых, и сколько б мы ни прожили в 21-ом, наш век - двадцатый...

(no subject)

 photo nebozakat.jpg

ПЕРЕДРАССВЕТНЫЙ ПОЕЗД

Звёзды в складках воздуха скрываются незаметно,
Среди расцветающих пушечных облаков,
Проявляются контуры утра так предрассветно,
Что верхушки дубов сливаются с зыбкими узорами облачных рваных боков.

Скалы, деревья, лужайки... Смена ночных картин на утренние –
Особенный театр: нет занавеса – чистая перемена,
Осветители даже не гасят свет,
И поэтому задник не плоский.
Что декорации меняются, ты видишь обыкновенно,
Но не замечаешь калейдоскопической смены лет!

У времени есть виражи – да из вагона не видно –
И никакой тревоги,
Обычные повороты дороги бросаются в глаза,
Только струится себе, и струится поезд членистоногий,
Время от времени помимо твоей воли включающий тормоза.

Но сколько ни тормози, обратный путь не начнётся,
Нам доступно любое «туда»,
А вот «оттуда» – более зыбко, чем плавные метаморфозы облачков,
Этот самовозникающий театр всё равно ведь таков,
Что зрители как проехали, так исчезли,
А декорация, хоть и с вариациями, – но остаётся...

9 сентября 2012

 photo 376_5771list.jpg

Collapse )