Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

Алексей Сальников. "Петровы в гриппе и вокруг него"

Я наконец прочитала про Петровых в гриппе.

Подступалась я долго. Первую главу настолько неприятно и тягомотно читать, что я её бросала пару раз, но потом всё-таки возвращалась, и в конце концов сжав зубы, решив, что книжку добью, я прорвалась через эту главу почти по диагонали.

А потом мне стало интересно, и я уже читала дальше с нетерпением.

Если б автор не пытался создать постмодернистское произведение, а писал бы честную реалистическую прозу, у него, может быть, получилось бы неплохо. Отдельные главы отлично написаны – убедительно, местами нежно. Детские воспоминания о доме, о ёлке, злобная кондукторша, напомнившая Петрову его собственную крикливую качавшую права мамашу. Да и поездка на ёлку с сыном – это всё у Сальникова получилось. И особенно хорошо вышла глава, где вдвоём Петровы боятся за своего больного ребёнка – очень точное описание страха на подкорковом уровне. Ужас, мелькающий в мозгу в картинках, о которых разве что потом, когда всё обошлось, можно кому-нибудь рассказать. Когда дав ребёнку жаропонижающую таблетку, они уходят в другую комнату, бешено надеясь, что когда вернутся, температура уже спадёт, или когда отправившись за сигаретами, Петров ходит по улицам, загадывая, что вернётся и узнает, что всё хорошо, – собственно – это первобытные заклятья, всем, я думаю, знакомые – чёрного-белого не говорите, на щели между плитами не наступайте, или ещё бормотать «только бы, только бы», отводя беду. Или когда ночью наконец температура у ребёнка спадает, и Петрову, тронувшему холодную ногу, на секунду кажется, что ребёнок холодный, потому что умер. Нет, всерьёз он, конечно, и на секунду не верит, что ребёнок мёртв, но калейдоскоп картинок успевает промелькнуть, вызванный из глубин нутряным ужасом и знанием, что никогда не бывает так, как себе представляешь, и значит, отводить беду надо, воображая самое страшное.

Всё это у Сальникова получилось абсолютно убедительно. Я бы даже сказала, что эти главы – это натурализм, но очень живой.

Ещё про то, как Петров у бабушки картошку копает – какой это кайф – копать её – тоже я читала с удовольствием.

На этом то хорошее, что я могу сказать про «Петровых» кончается и начинается противное. Сальников унасекомливает своих героев. Он лишает их имён, оставляя только фамилию, а имена лишь отстранённо промелькивают – чуть ли не по одному разу. Он убеждает читателя, что Петровы бессмысленно живут жизнь, лишённую содержания, лишённую любви. И только, стряхнув морок, понимаешь, что неправда это, что это автор, это его лишённый любви взгляд. Что жизнь Петровых не чудовищная, не бессмысленная, что на самом деле, они любят друг друга, что Петров для радости рисует комиксы, которые его сын бесконечно читает и рассматривает, что Петрова читает книжки, задавая безмолвные вопросы.

И ещё Сальников, уж не знаю зачем, втягивает за уши в жизнь героев бессмысленный бред – овеществляя вполне существующие в каждом человеке потёмки ненависти и как бы материализуя их в убийства. Видимо, читатель должен задуматься, в самом ли деле убийство произошло.

Совершенно неоправданная полумистика, неубедительные попытки закруглить сюжет, всех со всеми связав, затянув ниточки.

И наконец последняя глава, в которой предельно эпигонски (кажется, сто раз читано) рассказывается история провинциальной девочки, ещё при советской власти приехавшей учиться в почти столичный город Свердловск. Собственно, историю-то Сальников не рассказывает, он даёт зачин и обрывает повествование, – не только вставную главу, но и весь рассказ о Петровых. Читатель пожимает плечами и думает, если у него файл, взятый с «Флибусты»: «а может, тот, кто на «Флибусту» «Петровых» засунул, просто ошибся и случайно забыл отсканировать кусочек книги?

В сухом остатке – книжку хорошей я назвать никак не могу, и при этом мне кажется, что Сальников вполне мог бы писать неплохую прозу.

(no subject)

Утром полуоткрытым глазом (правым, левым?) я смотрю на новости, которые подсовывает мне мой планшет.

И вот вижу – на самую нашу родную любимую западную Бретань напал не ураган, конечно, но бурь по имени Вольфганг.

В родных местах ветер

Camaret : 116 км в час
Pointe du Raz : 103 км в час
Brest : 99 км в час


Ух, поглядеть бы!

А у парусника в двухстах километрах от Бреста в открытом море поломало мачты, но доблестный вертолёт с военно-морской базы в Ланвеоке долетел и всех людей с парусника спас!

Может, это тот самый вертолёт, запаркованный на полянке, мимо которого мы проезжаем, возвращаясь домой к себе на хутор, и возле которого щит с сообщением, что за свою вертолётную жизнь, этот вертолёт спас, не помню точно, цифру, которая там прописана, но точно больше тысячи двухсот душ!

«Но Кузьма - пожарный старый,
Двадцать лет тушил пожары,
Сорок душ от смерти спас,
Падал с крыши десять раз.
Ничего он не боится,
Бьет огонь он рукавицей,
Смело лезет по стене.
Каска светится в огне.»


Вот и вертолёт наш не боится волн и ветров!

(no subject)

Проснувшись, как я люблю, до будильника, я потянулась к планшету поглядеть, какие он мне предложит утренние новости – и в местных парижских увидела, что к нам приедет пополнение чёрных баранов.

Бараны пасутся возле окружной дороги – той самой в городе, за которой не хотят селиться некоторые парижецентристы, чтоб не оказаться формально в пригороде.

Чёрные бараны, и только чёрные (наверно, чтоб грязи было не видно) работают газонокосилками и, вроде, жизнью, довольны. Раз в две недели их посещает ветеринар, и пастух раз в неделю. Они в добром здравии, а загрязнённость воздуха им, говорят, не успеет повредить, – жизнь баранья коротка, они не получат рака из-за выхлопных газов. Что до шума, так блеянье в овчарне тоже нетихое.

По весне, или по осени, я уж забыла, их стригут, как и всех остальных баранов на свете, и в той организации, которой бараны принадлежат (городу Парижу их предоставляют, как наёмных работников), из шерсти всякое производят, например, пончо.

***
А потом, когда я вышла из автобуса и, зайдя в булочную за утренним круассаном, побежала на работу, я увидела на противоположной стороне улицы на скамейке очень большого пожилого мужика в клетчатой фланелевой рубашке, рядом с ним худенькую женщину в тёмной юбке и в косынке, которую я б скорей ожидала увидеть в русской деревне. Возле скамейки неспешно прогуливалась большая чёрная лабрадориха – то там нюхнёт, то сям. Тёплое серое утро. Девятиэтажка, перед ней скамейка, деревья, которые весной фейерверком расцветут, а сейчас стоят зелёные, но уже слегка усталые, пожилая пара с собакой...

(no subject)

Не могу не поделиться...

Мой планшет имеет обыкновение, когда я беру его в руки, со мной здороваться, – я нажимаю на кнопку, экран загорается – и выскакивают заголовки последних новостей – планшет всегда предлагает четыре новости, его, видимо, сильней всего поразившие.

Интересы у планшета разнообразные. Обычно он даёт две политические новости, а две – любые.

Тычешь в заголовок – и вот тебе что-нибудь «из газет».

Вчера он рассказал мне о происшествии в Марселе.

Как известно, нынче любой забытый портфель/сумка/рюкзак – это неопознанный подозрительный пакет, из-за которого может остановиться метро и произойти всякие прочие неприятности и опоздания. В метро у нас висят горестные афиши с забытым мишкой, забытым пузатым портфелем – и последствия перечислены: ребёнок плачет, рабочая встреча отменилась... Короче, не будьте, люди, растяпами, будьте бдительны и нигде ничего не забывайте.

Это преамбула. А происшествие вот было какое. В городе Марселе в старом порту, где всяческие кораблики пришвартованы, вчера утром был обнаружен че-мо-дан. Этот чемодан спокойненько плавал неподалёку от набережной.

Неопознанный подозрительный чемодан. Ну, порт оцепили, народ прогнали. Решение было принято – чемодан сначала выловить. Достали, но не стали сразу взрывать, как обычно делают – и в оцепленном кругу расползается по полу какой-нибудь злосчастный йогурт из взорванного мешка.

Почему-то было решено чемодан открыть, уж не знаю почему были уверены, что это безопасно. Может, весил чемодан недостаточно.

Открыли – и обнаружили не бомбу страшную, не автомат Калашникова – в чемодане оказались всего навсего резиновые хуи – десяток.

Кто этот чемодан потерял? Как? Так или иначе, новость попала в газеты – как очень весёлая.

(no subject)

Залетела ко мне на стол пушинка с семечком, наверно, одуванчиковая. Всё ж удивительно – не с тополя же, шипящего под ветром, как море шипит на песке, она свалилась.

И этот тополь с окном и с треугольником синего наконец-то неба отражается в мониторе, машет ветками, подрагивает листьями.

В воскресенье – рраз – и на Средиземное море, в сад – смотреть, как сосновые кроны качаются в густо-синем небе. Хозяева наши, которые в неканикулярное время живут в Тулузе, сейчас там с внуками – как же нам повезло, что на месяц в году они нам сдают – чтоб крышу починять и налоги платить.

Весной в саду пировали кабаны. Представляю, что там было – в роще между нами и морем часто появляются рытвины, как от небольшого бульдозера – следы кабаньих плясок. Сад хозяйский сын-садовник в порядок привёл, но кабаны, говорят, то и дело наносят ночные визиты.

В первый год нашей тамошней летней жизни мы видели кабанье семейство – маму и детей мал-мала-меньше – они в лунном свете пересекли дорожку и отправились к соседям – самый маленький кабанчик шёл замыкающим.

На все каникулы у меня всегда планы-планы. И про то написать, и про другое. И что-нибудь выучить новенькое... Это кроме плаванья, прогулок, работы с Васькой...

Получается из этого почти пшик – не потому даже, что очень трудно упаковать в тугое время всё, что хочешь в него засунуть – эдакая the knapsack problem, эквивалентная, как известно,  the travelling salesman problem.

Отвлекает, как ни странно, пейзаж, – захватывает и занимает всё пространство.

Пейзажи мелькают, как за окном вагона – и промелькнувший остаётся предвосхищением следующей с ним встречи.

Всё кажется, что не улёгшиеся в компе, в файле, слова, – их, и нету, а если слов нет, так и вообще был ли мальчик?

В Бретани над морем на землю надета шкура из колючек и вереска. Спина громадного зверя.

А шум моря равен тишине, и звон вилок в Венеции в жаркий день равен тишине, и у меня в Вильжюифе возле калитки в кампус на пустой улочке стук башмаков равен тишине.

Я как-то прочитала в подобранной в метро газетке о человеке, который хочет открыть музей исчезнувших звуков. Они у него записаны на магнитофон, или, может, на диск – почему-то технологические звуки – например, звук подключения к интернету через модем, или звук пишущей машинки...

А я б поискала звуки, равные тишине – вот и тополь, который качается у меня в стекле монитора, а потом замирает...

Вчера мы с Васькой и с Катей в первый, кажется, этим летом нежно-жаркий день сидели на скамейке – возле магнолии, перед цветущим шиповником, – под метроном – это двое немолодых армян, – их в Медоне немало, и они привезли с собой особый распорядок провинциальной уличной жизни, – играли в блошек – пускали по картонному полю пластмассовые кругляши.

Запах шиповника,  запутавшаяся в цветке пчела, солнце на блестящем листе магнолии – неподвижность  – и только безжалостный метроном.

(no subject)

Я натолкнулась в сети на поисковик музыки – Deezer – и наслаждаюсь.

Напечатаешь – «Brassens» – получаешь бесконечный список – слушай – не хочу! Причём, не надо переводить с одного на другое – само перескакивает.

Напечатаешь «Montand» – и наконец-то можно его слушать молодого, на дисках-то всё поздний продаётся.

Бах с Гульдом. Армстронг с Эллочкой. Нино Рота. Шопен в любых мыслимых исполнениях.

В общем, всё, что мне нужно. Почти. Загадочным образом Дизер не находит идущего из России. Попыталась поискать Высоцкого – неа. Латинскими буквами написала – тоже ни фига. Я совершенно не понимаю, как это может работать. Как он ищет? Почему не находит русского? И от скорости я тоже ахриневаю – вжик – и готово.

А вчера забавы ради напечатала в окошке поиска tango – мне предложили длиннющий список аргентинских, ещё более длинный – просто танго – и ужинали мы под аргентинские танго. Очень даже хорошо получается.

Я в воздух спросила, и как это люди жили до двадцатого века без такой сексуальной музыки. Васька сказал, что в начале девятнадцатого вальс считался неприличным, и Павел I, по его словам, разрешал танцевать вальс на общественных балах, но запрещал – в частных домах – подозреваю, правда, что чего-то Васька тут выдумывает – как можно было отличить бал от скромных танцев у себя дома...

А вечером посмотрю, какие нам выдаст Дизер фокстроты, а может быть, найду симфонию Малера, ту, где братец Яков.

Когда-то, когда я впервые ездила в Москву в гости к дядюшке, и мы с ним только ещё обнюхивались, – потом подружились, – он мне говорил, что он не любит пластинок, ему больше нравится слушать музыку из приёмника – за элемент неожиданности. Приёмник у него был большой зеленоглазый. Тот, который «Мой кот, как радиоприёмник, зелёным глазом ловит мир»...

Дядюшке 90, и компом он пользуется, но ограниченно, и уж точно не чтоб музыку слушать...

А зеленоглазый трескучий приёмник – единственное тогда «окно в Европу» – наверняка давно умер – за ненужностью... И почему только я его вспомнила?

А ведь теперь, пожалуй, можно совершенно точно узнать, садится ли дикарь в пирогу ровно сейчас, или повременит чуточку...

(no subject)

Из автобуса видела громадные оранжевые тыквы на чьём-то огороде.

Потом напротив калитки в кампус виноград – мелкий, зелёный, ползущий по железным столбикам изгороди – гроздья торчат кверху. Под ногой хрустнул фундук – второй день думаю, что надо бы собрать, а то пропадёт никому не нужный.

Вчера на закате тыкала объективом в небо – из окна – розовые барашки бежали над крышами в прячущуюся за углом темноту.

Эта постоянная смена декораций, эти деревья-свидетели. Кидаешь камушки в воду, они с тихим плеском укладываются на дно, над ними плывут тихие рыбы. А может, бредёшь по берегу реки, ведёшь рукой по краю высокой травы.

Идёшь, раздвигаешь время руками. Тыквы, виноград, фундук. Маленькая девочка на качелях в саду – и огромный как лопух зелёный лист катальпы бесшумно спланировал на рыжую мохнатую клумбу.

здесь и сейчас

Честно говоря, меня стали раздражать мои фотографии. Но как-то духу не хватает бросить снимать. Зеркалку приобрести - такую тяжесть-то таскать буду ли? Вижу, что те, кто умеет, снимают зеркалкой так, как в жизни мыльницей или полумыльницей не снять - не та чёткость и размытость не та. Те, кто не умеет, снимают зеркалкой совершенно безобразно. С техникой у меня исключительно плохие отношения, и руки вполне себе крюки.

Фотографировать слишком просто. Современными аппаратами слишком легко снимать так, чтоб получалось что-то, на что приятно смотреть. И эта чрезмерная простота развращает. Дунул-плюнул-щёлкнул. Но рисовать мне не научиться, а эта зудящая потребность останавливать мгновение и придавать ему тем самым смысл всегда при мне.

Иногда вдруг, далеко не всегда, у кого-то из профессионалов - смотрю и завидую, завидую, - да, оно, остаётся, живёт. Вот как эта женщина с мимозой.

Иногда у непрофессионалов - вдруг перехватит дыхание от зависти. Вот тут вторая, или вот, или здесь портрет старого умывальника...

У jklb мою любимую не нашла.

Кое-что люблю у mrka, но к её фотографиям у меня такие же претензии, как и к моим собственным...

Но чаще всего я вижу и у тех, чьи фотографии всем нравятся, штампы, лёгкость в мыслях необыкновенную, и у себя, и у себя - не то, не так... Ну, красиво. Ну, открытка. Ну, ну, ну...

И иногда вдруг увидишь что-то такое, от чего дух захватывает - и даже и не берёшься снимать. Вот окно на просвет, цветущая ветка, как прядь волос, хочется отодвинуть, а за окном столб воздуха, в нём пылинки дрожат, а потом опять окно, и за ним где-то там сад.

Или огромная ворона сидит на тоненькой распускающейся вишне, вишня гнётся, раскачивается, и ворона наконец улетает, распахнув громоздкие крылья...

Холодно, ветер, дождь по пять раз в день начинается и тут же проходит, и от солнца у туч золотая бахрома.

И плывёт пузырь в дальние края, но не доплывает, лопается почти сразу



Collapse )