Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

(no subject)

Мир всё время шлёт невнятные сигналы.

Сентябрьская жарища, но от порыва ветра с берёзы сорвалась пригоршня лимонных листьев, закружились в воздухе, – стремясь в картину «Золотая осень».

По дороге на ферму, где непристойно пышный праздник урожая, льнянки у края поля – маленькие львиные зевы – на насыпи железной дороги, – «девушка, если трамвай сегодня не придёт, почему рельсы не убрали?». Острый запах помидорной ботвы.

Блестящие рельсы, или ржавые, а может, обрывки рельс, сохранившиеся кое-где на бывшей парижской окружной железной дороге, превращённой в пешеходную дорожку. Льнянка, козлобородник…

А каштаны после лета стоят в сухих жёстких рыжеватых жжёных доспехах…

На поверхности пруда тишь да гладь, ни черепахи, только вдруг всплеск – и кто там ходит под водой, какая там жизнь, всего лишь в небольшом пригородном пруду в середине пригородного леса – сколько их, разных жизней – помимо нас?

Об оптимизьм

Я в принципе топографический кретин. Ну, не самый страшный, хуже бывают, но всё ж достатточный дебил. Всю жизнь я боюсь заблудиться –«из дома вышел человек с дубинкой и с мешком, и в дальний путь, и в дальний путь отпрвился пешком...»

Когда я иду с кем-то, если не я ответственная, я дорогу и не запоминаю. Если я отвечаю, или если я одна, ужасно боюсь не запомнить. Ну, как Мальчик-с-Пальчик не разбрасываю хлебных крошек, зарубок тоже не делаю, но холодок по спине. Сейчас часто даже в знакомых местах я включаю карту на телефоне...

***
Мы с Васькой были в Риме – не в том Риме, который мы знали с Васькой, а в давнем, который с Джейком мы застали – когда снимали комнату в locanda – в квартире у каких-нибудь там же живущих тётенек – одним таким бабушкам Джейк когда-то сумел починить душ. В том Риме, который я любила куда больше теперешнего.

Вот мы с Васькой и жили в локанде – в облезлом рыжем доме – где-то не в центре, где-то на кудыкиной горе. Улица, слегка пыльная, олеандры, напротив дома римский, похожий на чью-то кухню бар с висяшими вниз головой бутылками с разными ликёрами, которые чтоб все перепробовать, время нужно. Ну вот артишоковый я всё же попробовала уже давно.

И почему-то было очень тревожно. Может быть, потому, что мне надо было оставить Ваську одного в локанде и отправиться куда-то по непонятным официальным делам – что-то раздобывать, – что, зачем, почему, куда?
Я шла пешком, потом ехала на автобусе и всё время боялась, что я не сумею вернуться обратно, что я потеряюсь, что не запомню дороги.

И вот обратный путь – я где-то свернула не туда, я больше не узнавала местность, я не могла найти почты, от которой я точно знала дорогу. Я металась – и вдруг – вот же она, эта почта, прямо за углом, и вот ещё тут повернуть – и вот рыжий дом, и Васька...

И я проснулась.

(no subject)

В Коктебеле в 77-ом году прошлого, стремительно убегающего назад века, – а я с вагонной площадки самого последнего вагона всё машу вслед, машу – речка, лес, дорога жёлтого кирпича, изумрудный город, «несёт меня лиса за дальние леса» – летом в Коктебеле на террасе у Марьи Николаевны Изергиной, где собиралась часть бомонда (вторая часть собиралась у Марьи Степановны Волошиной, и две дамы друг друга недолюбливали) – говорили, что нет лучшего портного, чем Лимонов – «как бог, он брюки шьёт». Правда, на фига богу штаны? Ну, хитон ещё туда-сюда, для приличия, – но штаны?

«Эдичку» я прочитала в начале американской жизни – собственно, ровно тогда, когда он и вышел. С удовольствием и раздражением одновременно. Бесила внезапно проснувшаяся у Лимонова любовь к СССР-у, нелюбовь же к Америке рифмовалась с моей к ней тогдашней нелюбовью.

Через несколько лет я взахлёб прочла «Молодого негодяя». И страшно огорчалась, что о Харькове есть вот такая книжка, любящая, нежная, а о Ленинграде, о нашей жизни, о нашем веселье, и свинстве, и блядстве, и влюблённостях, и любовях, и книжках, и разговорах – о нашей такой прекрасной жизни (не хуже у харьковской) – нету.

«Подросток Савенко» – не помню, сначала я его прочитала, или сначала отличный фильм посмотрела.

Васька говорил, что невыносимый хвастун и выебонщик Лимонов дня не мог прожить без того, чтоб о нём не говорили.

Ну, а что потом, а что потом? Война в Югославии, идиотская партия, путинолюбие...

Хочется сказать – ну, а чем уж так всеми любимый Хвост отличается от Лимонова? Ну да, Хвост политикой не занимался...

Мотается последний вагон, стучит на стыках – речку переехали, ёлки, да сосны, да вечерний крик дачной электрички.

«Я обедал супом… солнце колыхалось
Я обедал летом… летом потогонным
Кончил я обедать… кончил я обедать
Осень сразу стала… сразу же началась
Дóжди засвистели… Темень загустела
Птицы стали улетать…
Звери стали засыпать…
Ноги подмерзать…
Сидя в трех рубашках и одном пальто
Пусто вспоминаю как я пообедал
Как я суп покушал еще в жарком лете
Огнемилом лете… цветолицем лете…»

На полях

Давно уже я – старышка в мартости. Лет уже десять, а то и больше назад, когда стало мне тяжко разбирать мелкие надписи на всяческих инструкциях и читать книжки в автобусе тёмными зимними вечерами, пошла я к офтальмологу в Медоне, к которому Васька ходил. Чудный человек – Васькин ровесник – то есть было ему изрядно за семьдесят, когда я к нему пришла, – спросил у меня: «Вы что, решили против природы попереть?» И я возмущённо ответила: «Конечно!». Выписал мне очки для чтения...

Лет пять назад я опять у него была – решив, что, может, надо посильней очки, и вообще, если очки грызть и швырять куда ни попадя, они со временем портятся.

И вот пару недель назад опять пошла – но уже не к нему – он только что вышел на пенсию – в девяносто.

Получив рецепт на новые очки, я отправилась их заказывать в ближнюю оптику, – в магазин месьё Фишера.
Самого месьё, когда я пришла, не было на месте, а была его помощница – совсем молодая девчонка по имени Люси. Она беседовала с клиентом, который интересовался, как поживает её папа. Она сказала, что месьё Фишер вовсе не папа её, а патрон. Клиент улыбнулся и ответил, что по возрасту скорей папа, чем муж, вот он и предположил. Разговорчивый клиент попался. А перед уходом через девчонское отнекиванье стал ей деньги совать – дескать, возьми, ну, кофе сходишь попить, а мне приятно.

Он ушёл, мы с Люси прыснули. И стали с удовольствием выбирать оправу – попестрей.

Тем временем вернулся месьё Фишер, спросил у меня, не хочу ли я кофе. Я сказала, что нет, но тут он, приговаривая, что дома кофе не выпил, запустил машину, она ему чашечку сварила, – и такой всепоглощающий запах кофе разлился по комнате, что я передумала и попросила мне тоже сделать.

– А что вы думаете об этой оправе – обратилась к Фишеру Люси – показывая на выбранную нами весёленькую в разводах оправу.

– Поговорите с моей женой. Она Вам скажет, что я вообще никогда не думаю. Je ne pense jamais.

А я ухмыльнулась бы в усы, коли они б у меня были – такая это была еврейская фраза – Боря, не трогай папу за нос и вообще отойди от гроба, и если б у дедушки были колёса, то был бы не дедушка, а паровоз. И как известно, у каждой еврейской женщины муж поц, а сын гений...

(no subject)

У Вигдоровой в «Дороге в жизнь» ребёнок, которого педологи мучают, на вопрос о том, что надо делать с последним вагоном, чаще всего страдающим при крушении, – предлагает его отцеплять. Потом огорчается, что сморозил такую глупость.

Так вот и с последним днём – он в конце концов наступает. И уежает Димка на поезде в Париж, чтоб на следующее утро лететь в Техас, и мы, оставшиеся, уезжающие на машине завтра, судорожно стираем всяческие тряпки, чтоб оставить тут чистые простыни и полотенца на следующее лето, чтоб постараться уменьшить собственные свинские следы на всяческих подпопных подушках, которые кладутся на твёрдые железные стулья.

Вчера вечером я полила мимозовый куст, подержала в руках маленький камушек из моря, лежащий уже пять лет на нашей каменной пирамиде, к которой прикреплена Васькина доска. Лежит камушек, и пожар ему был нипочём, и зимние дожди. И я вчера долго фотографировала прискакавшего на доску кузнечика. А может быть, расцветёт куст через год?

Уезжать вообще трудно. А отъезд отсюда – это точка, которую ставишь в конце лета. И страх... Год до следующего приезда – это целых 11 месяцев...

Я вросла в свою работу, и я буду очень рада увидеть и Муну, и Филиппа, и Федерико... В сентябре немало всякого хорошего, включая запах яблок на ферме... Но вот...

Вот плыву я над синей бездонностью и чёрные рыбы стрижи подо мной, и пагры с золотистыми полосами, а потом вдруг далёкое дно появляется, колышется где-то в дальней глубине трава, а потом мель – и над розовым камнем клетчатые сине-зелёные попугайные рыбы, а потом голову из воды поднимаю, сдёргиваю маску, и свет на камнях – прозрачный живой почти твёрдый свет, и вырастает облако за зелёной горой, – и ускользает, и не удержать...

А потом свет на соснах, сад, олеандр, и оборачивается от стола полуголый Васька, и вопит, что можно б и пораньше прийти...

И как странно, что можно плыть по воде, а по воздуху совсем нельзя...

(no subject)

Марлен Хуциев умер. За девяносто ему было. И вот на фотографии – да, видно, что много ему лет...

А мы с Бегемотом и с Альбиром недавно пересмотрели «Июльский дождь».

Я – в третий раз. В первый раз я видела его в Союзе, то ли ещё в школе, то ли на первом курсе.

Евгений Сидоров в журнале «Юность» о нём когда-то написал. Очень хорошо помню, что статья называлась «Мне тридцать лет» – ну, вслед за хуциевским предыдущим фильмом «Мне двадцать лет».

Помню, как ужасно молодые родители – ну, сколько им там было – сорок, а чуть младшим друзьям – и вовсе тридцать пять – обсуждали фильм про некоммуникабельность, идущий вслед за «Затмением». «Затмение» я примерно тогда же посмотрела.

Очень было здорово – всё вместе – Бах у swingle singers, московские улицы, Визбор, поющий «Спокойно, дружище, спокойно» и «Последний троллейбус», и кружатся улицы, и спящие ночные троллейбусы, и провода в небе.

Потом в девяностые «Июльский дождь» показали на каком-то фестивале советского кино в Бобуре – и я посмотрела его с некоторой снисходительностью – ну да, нехорошо продаваться шефу, ворующему чужие идеи, но так это тривиально. И в типографии выходящая из-под пресса «Незнакомка», захватанная, растиражированная, – тоже простенько, чего огород городить.

Но Бах, Визбор, троллейбусы, улицы – всё это осталось, не позволяло сказать, что никакого интереса больше нет в «Июльском дожде».
И вот мы пересмотрели его этим январём, потому что Альбир совсем его не помнил, или даже не знал.

И вдруг выяснилось, что это просто хороший фильм, что он выпуклый, и даже шашлыки с профессором, наивность мелкой подлости, – нисколько не мешают ощущению естественности... А про «Незнакомку» – пусть и тривиальное, но постоянно присутствуюшее жизненное обстоятельство, – только оно ещё усилилось за прошедшие пятьдесят лет – с массовым туризмом, с потреблением культуры, как конфетки на десерт...

И ночные звонки незнакомого человека, и смерть отца, и день победы с молодыми ещё ветеранами, и троллейбусы, и недавняя война, и поющий Визбор, – и тоска по выходу из собственной шкуры, из собственной жизни, тоска по волшебной двери в стене, – всё это подлинное.

И так странно – что вот умер старым человеком Хуциев, что давно умерли родители, – и вот та я, которая в Ленинграде смотрела «Июльский дождь» в какой-то киношке на Невском, и произносила умные незначащие слова про некоммуникабельность – вот она я, – в другой, ставшей домом стране, в другом веке. И за окном пирамидальный тополь – впервые я их увидела на станции Иловайская, где столял сколько-то минут поезд, в котором мы ехали в горы, на Кавказ, из Ленинграда в Невинку, и пахло железной дорогой, пылью, степью, летом...

(no subject)

Вчера я получила от Ириса ссылку на видео, снятое из кабины норвежского машиниста поезда.
Таких видео, оказывается, страшно много по разным странам...
В результате, вместо того, чтоб как я собиралась, раз в кои веки рано лечь спать (чтоб свет погасить не в полвторого, а например, в час, или даже в полпервого), я сидела, вперившись в норвежскую заснеженную дорогу, и пожалуй, такого ощущения присутствия, как от торопящихся навстречу рельсов, семафоров, домиков, деревьев, огней – у меня в виртуальности ещё не возникало...
Мне кажется, эти видео, лучше, если без музыки, чтоб только поезд слышен был, – музыка сама возникает...
Я нашла мой наркотик!


















(no subject)

Вчера вечером ходили с Машкой, Таней и Бегемотом через наш лес в парк Медонской обсерватории, откуда сверху хорошо глядеть на Париж, на пригородную электричку на виадуке, на золотую сияюшую голову Инвалидов... Когда-то мне не нравилось, что её позолотили, а сейчас кажется, что так оно всегда и было, и быть должно...

Яблони, глицинии.

Встретили огромного ньюфа... Оказалась девочка весом в 75 кило. Катя всего 55 весила, Нюша 60 с небольшим... В отличие от Кати вовсе не доминантная сука, Таню на место ставить не пыталась, обнюхались доброжелательно.

И сирень там вовсю цветёт


IMG_6535



IMG_6538

Collapse )

(no subject)

В пятницу пришёл ко мне на ланч Лионель.

Лил первый в сезоне ноябрьский дождь.

Лионель открыл дверь моего офиса, держа на отлёте открытую толстую тетрадку. Одет он был в летнюю рубашку и летнюю куртку сверху, зонтика у него не было, так что тетрадка была мокровата, а куртка просто мокрая.

За те несколько недель, что мы не виделись, он так и не посетил парикмахерской, о которой в прошлый раз он говорил, как о недостижимом месте паломничества, куда не отправишься, потому как, где ж время взять.

На голове у него отросла копна, торчащая во все стороны. Когда Васька доходил до такого вида, он хватал ножницы и перед зеркалом прореживал лохмы. Всегда это чёрное дело он делал в моё отсутствие, и я, приходя с работы, вечно ругалась – нет чтоб дать шерсти расти свободно.

Джейк, дорастая до такого, заставлял меня брать ножницы и отрезать часть, а Лионель вот и сам не стрижёт, и Эмманюэль не заставляет, даёт шерсти вольную жизнь.

И борода за это время тоже нестриженая отросла, и оказалась с сединой. Вот ведь. Когда он пришёл к нам работать в 2010-ом его незнакомые люди принимали за студента. Было ему 35.

Впрочем, от седой шерсти в бороде старше он выглядеть не стал.

С открытой тетрадкой он вошёл, потому как в метро, на него снизошло – он скорей всего решил задачу, которая его полгода изводит. Ну, во всяком случае, нашёл нужный пример.

Когда его черёд сидеть с Базилем, который в ясли ходит раз в неделю, он обычно отправляется работать с соавтором в кафе на площади Клиши – дома у них работать негде, потому как нет мебели, спят они на полу, а в качестве стола используют стул. И вроде, глупо мебелью обзаводиться – они собираются продавать квартиру и покупать бОльшую с маминой помощью, чтоб у банка никаких денег не брать. Правда, у них нет времени этим заниматься, так что нельзя исключить, что они ещё долго будут обедать на стуле в теперешней квартире. Я дала ему добрый совет, который почему-то им самим не пришёл в голову, так что он радостно сказал, что предложит такой план действий Эмманюэль, - поискать квартиру в первую неделю рождественских каникул.

Так что Лионель ходит с Базилем в кафе – в одну сторону на автобусе, а в другую пешком. Базиль в свои полтора года проходит пешком около километра, ну, иногда 800 метров, и на руки просится.

Эмманюэль принимает пациентов три раза в неделю, один из этих раз – воскресенье с утра до ночи, второй – утро субботы, так что Лионелю выпадает викенд и один будний день.

А сейчас он едет в Канаду на неделю с тремя докладами.

Сестра же его Сесиль по вечерам отпускает няньку и возится с близняшками, а иногда и Базиля прихватывает, Ахмед отправился по издательским их делам на месяц в Японию, но она бодро управляется хоть и с тремя.

Лионель в очередной раз высказал восхищение Сесилью – как она справляется  с работой и с младенцами, впрочем, согласился со мной, что когда няня с восьми до шести, и не к ней водишь, а она домой приходит, жизнь как-то проще, и вечером можно и справиться.

Франк, у которого тоже с временем, прям скажем, не просто, – недавно огорчённо смотрел на дырку на джинсовом колене и говорил: «чёрт, всё не соберусь штаны купить». Теперь Франк так раскидал своё преподавание, что в среду вечером на последнем поезде уезжает до вечера воскресенья к себе под Авиньон. Но чтоб успеть, у него есть один выход, – вызывать ко входу в кампус мототакси – и на мотоцикле с ветерком на Лионский вокзал. Как-то раз он оставил рюкзак у входа, на accueil. И забыл про него, – так и уехал. Вспомнил про рюкзак, садясь на мотоцикл, а вернуться уже не было времени.

Ещё один наш преподаватель, Каис, доцент в универе, тунисец по происхождению, который у нас много подрабатывает, прежде всего чтоб за квартиру расплатиться, тоже недавно заходил в дырявых джинсах, – ну, чего в самом деле, штаны выкидывать, – могут ещё и послужить.

В 79-ом году одной из радостей отъезда, в тот первый год, когда тяжёлого куда больше, чем радостного, из самого приятного было ощущение отбрасывания принятых условностей, – собственно, и сейчас для меня свобода очень сильно связана с возможностью сидеть на уличных ступеньках, носить что попало, забыть про приличную одежду, ну, и всякая прочая хрень мелкой повседневной жизни… Конечно же, попади мы в тогдашнюю какую-нибудь фирму, а не в кампус брауновского универа, был бы другой коленкор, который представлять не больно хочется…

А Васька когда-то говорил, что он не поехал на «Свободу» в центральное бюро в Мюнхен не только потому, что ему хотелось жить в Париже, но ещё и потому, что в Мюнхене надо было ходить на работу к девяти утра в приличном виде, с ненавистной удавкой (галстуком). Правда, Таня Бен говорит, что про галстук Васька заливал, не было такого.