Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

(no subject)

В Коктебеле в 77-ом году прошлого, стремительно убегающего назад века, – а я с вагонной площадки самого последнего вагона всё машу вслед, машу – речка, лес, дорога жёлтого кирпича, изумрудный город, «несёт меня лиса за дальние леса» – летом в Коктебеле на террасе у Марьи Николаевны Изергиной, где собиралась часть бомонда (вторая часть собиралась у Марьи Степановны Волошиной, и две дамы друг друга недолюбливали) – говорили, что нет лучшего портного, чем Лимонов – «как бог, он брюки шьёт». Правда, на фига богу штаны? Ну, хитон ещё туда-сюда, для приличия, – но штаны?

«Эдичку» я прочитала в начале американской жизни – собственно, ровно тогда, когда он и вышел. С удовольствием и раздражением одновременно. Бесила внезапно проснувшаяся у Лимонова любовь к СССР-у, нелюбовь же к Америке рифмовалась с моей к ней тогдашней нелюбовью.

Через несколько лет я взахлёб прочла «Молодого негодяя». И страшно огорчалась, что о Харькове есть вот такая книжка, любящая, нежная, а о Ленинграде, о нашей жизни, о нашем веселье, и свинстве, и блядстве, и влюблённостях, и любовях, и книжках, и разговорах – о нашей такой прекрасной жизни (не хуже у харьковской) – нету.

«Подросток Савенко» – не помню, сначала я его прочитала, или сначала отличный фильм посмотрела.

Васька говорил, что невыносимый хвастун и выебонщик Лимонов дня не мог прожить без того, чтоб о нём не говорили.

Ну, а что потом, а что потом? Война в Югославии, идиотская партия, путинолюбие...

Хочется сказать – ну, а чем уж так всеми любимый Хвост отличается от Лимонова? Ну да, Хвост политикой не занимался...

Мотается последний вагон, стучит на стыках – речку переехали, ёлки, да сосны, да вечерний крик дачной электрички.

«Я обедал супом… солнце колыхалось
Я обедал летом… летом потогонным
Кончил я обедать… кончил я обедать
Осень сразу стала… сразу же началась
Дóжди засвистели… Темень загустела
Птицы стали улетать…
Звери стали засыпать…
Ноги подмерзать…
Сидя в трех рубашках и одном пальто
Пусто вспоминаю как я пообедал
Как я суп покушал еще в жарком лете
Огнемилом лете… цветолицем лете…»

На полях

Давно уже я – старышка в мартости. Лет уже десять, а то и больше назад, когда стало мне тяжко разбирать мелкие надписи на всяческих инструкциях и читать книжки в автобусе тёмными зимними вечерами, пошла я к офтальмологу в Медоне, к которому Васька ходил. Чудный человек – Васькин ровесник – то есть было ему изрядно за семьдесят, когда я к нему пришла, – спросил у меня: «Вы что, решили против природы попереть?» И я возмущённо ответила: «Конечно!». Выписал мне очки для чтения...

Лет пять назад я опять у него была – решив, что, может, надо посильней очки, и вообще, если очки грызть и швырять куда ни попадя, они со временем портятся.

И вот пару недель назад опять пошла – но уже не к нему – он только что вышел на пенсию – в девяносто.

Получив рецепт на новые очки, я отправилась их заказывать в ближнюю оптику, – в магазин месьё Фишера.
Самого месьё, когда я пришла, не было на месте, а была его помощница – совсем молодая девчонка по имени Люси. Она беседовала с клиентом, который интересовался, как поживает её папа. Она сказала, что месьё Фишер вовсе не папа её, а патрон. Клиент улыбнулся и ответил, что по возрасту скорей папа, чем муж, вот он и предположил. Разговорчивый клиент попался. А перед уходом через девчонское отнекиванье стал ей деньги совать – дескать, возьми, ну, кофе сходишь попить, а мне приятно.

Он ушёл, мы с Люси прыснули. И стали с удовольствием выбирать оправу – попестрей.

Тем временем вернулся месьё Фишер, спросил у меня, не хочу ли я кофе. Я сказала, что нет, но тут он, приговаривая, что дома кофе не выпил, запустил машину, она ему чашечку сварила, – и такой всепоглощающий запах кофе разлился по комнате, что я передумала и попросила мне тоже сделать.

– А что вы думаете об этой оправе – обратилась к Фишеру Люси – показывая на выбранную нами весёленькую в разводах оправу.

– Поговорите с моей женой. Она Вам скажет, что я вообще никогда не думаю. Je ne pense jamais.

А я ухмыльнулась бы в усы, коли они б у меня были – такая это была еврейская фраза – Боря, не трогай папу за нос и вообще отойди от гроба, и если б у дедушки были колёса, то был бы не дедушка, а паровоз. И как известно, у каждой еврейской женщины муж поц, а сын гений...

(no subject)

У Вигдоровой в «Дороге в жизнь» ребёнок, которого педологи мучают, на вопрос о том, что надо делать с последним вагоном, чаще всего страдающим при крушении, – предлагает его отцеплять. Потом огорчается, что сморозил такую глупость.

Так вот и с последним днём – он в конце концов наступает. И уежает Димка на поезде в Париж, чтоб на следующее утро лететь в Техас, и мы, оставшиеся, уезжающие на машине завтра, судорожно стираем всяческие тряпки, чтоб оставить тут чистые простыни и полотенца на следующее лето, чтоб постараться уменьшить собственные свинские следы на всяческих подпопных подушках, которые кладутся на твёрдые железные стулья.

Вчера вечером я полила мимозовый куст, подержала в руках маленький камушек из моря, лежащий уже пять лет на нашей каменной пирамиде, к которой прикреплена Васькина доска. Лежит камушек, и пожар ему был нипочём, и зимние дожди. И я вчера долго фотографировала прискакавшего на доску кузнечика. А может быть, расцветёт куст через год?

Уезжать вообще трудно. А отъезд отсюда – это точка, которую ставишь в конце лета. И страх... Год до следующего приезда – это целых 11 месяцев...

Я вросла в свою работу, и я буду очень рада увидеть и Муну, и Филиппа, и Федерико... В сентябре немало всякого хорошего, включая запах яблок на ферме... Но вот...

Вот плыву я над синей бездонностью и чёрные рыбы стрижи подо мной, и пагры с золотистыми полосами, а потом вдруг далёкое дно появляется, колышется где-то в дальней глубине трава, а потом мель – и над розовым камнем клетчатые сине-зелёные попугайные рыбы, а потом голову из воды поднимаю, сдёргиваю маску, и свет на камнях – прозрачный живой почти твёрдый свет, и вырастает облако за зелёной горой, – и ускользает, и не удержать...

А потом свет на соснах, сад, олеандр, и оборачивается от стола полуголый Васька, и вопит, что можно б и пораньше прийти...

И как странно, что можно плыть по воде, а по воздуху совсем нельзя...

(no subject)

Вчера я получила от Ириса ссылку на видео, снятое из кабины норвежского машиниста поезда.
Таких видео, оказывается, страшно много по разным странам...
В результате, вместо того, чтоб как я собиралась, раз в кои веки рано лечь спать (чтоб свет погасить не в полвторого, а например, в час, или даже в полпервого), я сидела, вперившись в норвежскую заснеженную дорогу, и пожалуй, такого ощущения присутствия, как от торопящихся навстречу рельсов, семафоров, домиков, деревьев, огней – у меня в виртуальности ещё не возникало...
Мне кажется, эти видео, лучше, если без музыки, чтоб только поезд слышен был, – музыка сама возникает...
Я нашла мой наркотик!


















(no subject)

Вчера вечером ходили с Машкой, Таней и Бегемотом через наш лес в парк Медонской обсерватории, откуда сверху хорошо глядеть на Париж, на пригородную электричку на виадуке, на золотую сияюшую голову Инвалидов... Когда-то мне не нравилось, что её позолотили, а сейчас кажется, что так оно всегда и было, и быть должно...

Яблони, глицинии.

Встретили огромного ньюфа... Оказалась девочка весом в 75 кило. Катя всего 55 весила, Нюша 60 с небольшим... В отличие от Кати вовсе не доминантная сука, Таню на место ставить не пыталась, обнюхались доброжелательно.

И сирень там вовсю цветёт


IMG_6535



IMG_6538

Collapse )

(no subject)

В пятницу пришёл ко мне на ланч Лионель.

Лил первый в сезоне ноябрьский дождь.

Лионель открыл дверь моего офиса, держа на отлёте открытую толстую тетрадку. Одет он был в летнюю рубашку и летнюю куртку сверху, зонтика у него не было, так что тетрадка была мокровата, а куртка просто мокрая.

За те несколько недель, что мы не виделись, он так и не посетил парикмахерской, о которой в прошлый раз он говорил, как о недостижимом месте паломничества, куда не отправишься, потому как, где ж время взять.

На голове у него отросла копна, торчащая во все стороны. Когда Васька доходил до такого вида, он хватал ножницы и перед зеркалом прореживал лохмы. Всегда это чёрное дело он делал в моё отсутствие, и я, приходя с работы, вечно ругалась – нет чтоб дать шерсти расти свободно.

Джейк, дорастая до такого, заставлял меня брать ножницы и отрезать часть, а Лионель вот и сам не стрижёт, и Эмманюэль не заставляет, даёт шерсти вольную жизнь.

И борода за это время тоже нестриженая отросла, и оказалась с сединой. Вот ведь. Когда он пришёл к нам работать в 2010-ом его незнакомые люди принимали за студента. Было ему 35.

Впрочем, от седой шерсти в бороде старше он выглядеть не стал.

С открытой тетрадкой он вошёл, потому как в метро, на него снизошло – он скорей всего решил задачу, которая его полгода изводит. Ну, во всяком случае, нашёл нужный пример.

Когда его черёд сидеть с Базилем, который в ясли ходит раз в неделю, он обычно отправляется работать с соавтором в кафе на площади Клиши – дома у них работать негде, потому как нет мебели, спят они на полу, а в качестве стола используют стул. И вроде, глупо мебелью обзаводиться – они собираются продавать квартиру и покупать бОльшую с маминой помощью, чтоб у банка никаких денег не брать. Правда, у них нет времени этим заниматься, так что нельзя исключить, что они ещё долго будут обедать на стуле в теперешней квартире. Я дала ему добрый совет, который почему-то им самим не пришёл в голову, так что он радостно сказал, что предложит такой план действий Эмманюэль, - поискать квартиру в первую неделю рождественских каникул.

Так что Лионель ходит с Базилем в кафе – в одну сторону на автобусе, а в другую пешком. Базиль в свои полтора года проходит пешком около километра, ну, иногда 800 метров, и на руки просится.

Эмманюэль принимает пациентов три раза в неделю, один из этих раз – воскресенье с утра до ночи, второй – утро субботы, так что Лионелю выпадает викенд и один будний день.

А сейчас он едет в Канаду на неделю с тремя докладами.

Сестра же его Сесиль по вечерам отпускает няньку и возится с близняшками, а иногда и Базиля прихватывает, Ахмед отправился по издательским их делам на месяц в Японию, но она бодро управляется хоть и с тремя.

Лионель в очередной раз высказал восхищение Сесилью – как она справляется  с работой и с младенцами, впрочем, согласился со мной, что когда няня с восьми до шести, и не к ней водишь, а она домой приходит, жизнь как-то проще, и вечером можно и справиться.

Франк, у которого тоже с временем, прям скажем, не просто, – недавно огорчённо смотрел на дырку на джинсовом колене и говорил: «чёрт, всё не соберусь штаны купить». Теперь Франк так раскидал своё преподавание, что в среду вечером на последнем поезде уезжает до вечера воскресенья к себе под Авиньон. Но чтоб успеть, у него есть один выход, – вызывать ко входу в кампус мототакси – и на мотоцикле с ветерком на Лионский вокзал. Как-то раз он оставил рюкзак у входа, на accueil. И забыл про него, – так и уехал. Вспомнил про рюкзак, садясь на мотоцикл, а вернуться уже не было времени.

Ещё один наш преподаватель, Каис, доцент в универе, тунисец по происхождению, который у нас много подрабатывает, прежде всего чтоб за квартиру расплатиться, тоже недавно заходил в дырявых джинсах, – ну, чего в самом деле, штаны выкидывать, – могут ещё и послужить.

В 79-ом году одной из радостей отъезда, в тот первый год, когда тяжёлого куда больше, чем радостного, из самого приятного было ощущение отбрасывания принятых условностей, – собственно, и сейчас для меня свобода очень сильно связана с возможностью сидеть на уличных ступеньках, носить что попало, забыть про приличную одежду, ну, и всякая прочая хрень мелкой повседневной жизни… Конечно же, попади мы в тогдашнюю какую-нибудь фирму, а не в кампус брауновского универа, был бы другой коленкор, который представлять не больно хочется…

А Васька когда-то говорил, что он не поехал на «Свободу» в центральное бюро в Мюнхен не только потому, что ему хотелось жить в Париже, но ещё и потому, что в Мюнхене надо было ходить на работу к девяти утра в приличном виде, с ненавистной удавкой (галстуком). Правда, Таня Бен говорит, что про галстук Васька заливал, не было такого.

(no subject)

Сентябрьское прохладное солнечное утро – плотное уверенное – ничего не обещает – и вправду, что ж ему обещать, кроме неминуемой зимы?

Но дома запах яблок мешается с запахом кофе, и проезжая мимо уходящей вверх вдоль каменной стены бывшего монастыря аллеи, мимо вишнёвого дерева, к которому весной, когда у меня впервые появился фотоаппарат, и я жадно пыталась ухватить за хвост всякий скользящий миг, мы с Васькой ездили снимать первое цветенье, – проезжая мимо, увидеть бегуна на аллее, подумать, что надо хоть раз выйти там из автобуса, чтоб пойти по ней и посмотреть, куда придёшь, – но ведь проезжаешь только по дороге на работу.

А потом, услышав по радио передачу с цитатами по-французски об отношении к природе древних римлян, выйти из автобуса, пройти мимо рынка, успеть заметить, как продавец берёт в руки огромную кисть золотистого зелёного винограда и протягивает её покупательнице, пройти мимо церкви, мимо которой тыщу раз хожено, заметить только что установленную табличку – 13 век, и даже что-то от него осталось, и заодно на той же табличке прочесть, где ещё в этом моём Вильжюифе, в смеси дешёвого безликого жилья и домиков с палисадниками, увидеть следы – не вчера люди тут поселились – и толкнуть калитку, и пройти через сад, где в половине десятого каких-то маленьких детей уже качают на качелях, и потом по улице мимо знакомой жимолости, и безжалостно оторвать мелкий цветок, чтоб понюхать, и подумать про жимолость в Дордони возле соседнего дома, и сразу увидеть быструю после дождей реку в конце нашей улице в деревне Гролежак, и ласточек – и дойти до офиса, следующей чашки кофе – и в очередной раз не поверить в смерть.

(no subject)

В утреннем автобусе двое стариков – она с седой чёлкой, корпулентная, он – маленький сухой. Явно хорошо знакомы, но видятся не так уж часто.

Она сидела, он, слегка придерживаясь за поручень, рядом стоял – легко, без усилия. Я вслушивалась в их разговор – летний – его б под солнечную музыку, прошитую повтором воспоминания-предвкушения...

Она явно только что вернулась из какого-то каникулярного места, где они когда-то одновременно были, он с женой вот-вот туда собирается.

Через некоторое время я поняла, что говорят они о летнем Анси – всё совпало – озеро, горы, рядом Экс–лё–Бен... О каком-то каникулярном центре, куда от мэрии стариков возят.

– Там в этом году такой аккордеонист – заслушаешься

– Как и раньше, предлагают много всяких activités (экскурсий? занятий? – как тут переведёшь)? Моя жена захотела опять именно туда.

– Конечно! А какой в городе был парад маленьких мотоциклов! И одни девочки-наездницы – такие красавицы в кожаных костюмах!

– А рыбу из озера давали на обед?

– А то! И порции такие огромные! А как я люблю тамошний рынок! И ещё новое казино открыли в Экс–ле–Бэне, на другом озере неподалёку.

– Я надеюсь, ты там не оставила последней рубашки?

– Что ты! Ну, 10 евро... А куда ты едешь?

– К ортопеду, мне операцию делать надо. А ты?

– А мы с подругой мороженое есть пойдём. Жарко. Я только утром выхожу, после обеда дома.

– А ещё куда–нибудь ты собираешься летом?

– В сентябре в Тунис. Я очень люблю. И пусто там.

– Ох, и как же с джихадистами ничего поделать не могут...

Оба сокрушённо вздыхают. Автобус подходит к станции. Тётенька выходит, дяденька на её место садится. И я выхожу, бегу по лестнице, заметив лупоглазую морду подходящего поезда.

Летние афиши повсюду – там джаз, сям средневековый праздник...

«Куда ж поскачет мой проказник?»

Синявского вспоминаю: «Старичок как ребёнок. То пойдёт в зоопарк к знакомой антилопе, то в кино. И старичку весело жить, отрешившись от взрослых забот и воротясь в детство, на пенсию. Он бы прыгал на одной ножке, если бы позволило здоровье. Но и так ему хорошо, на солнышке, как котёнку, обдумывая, во что ещё поиграть в этой просторной и такой одинокой жизни.»


...

(no subject)

В Дордони майское лето.

Тополиный пух плывёт по реке, ложится хлопьями на поле юной кукурузы, на дорожку у воды. Клубники – завались, а у черешни на деревьях только-только начали желтеть бока.

И мычалось мне мокроносой коровой, и завидовалось тому, как ей вкусно жевать длинную травину с метёлкой на конце.

***
Хотела в деревне отредактировать уже написанный кусок нашего с Васькой «Эха», но заоконье лезло в текст, и пришлось писать совсем другую главу.

***
Последний отрезок года – его куцый заячий хвостик запутался в нестриженом возле дома газоне. Обкорнают ведь, увы, – и начнут желтеть короткие травяные обрубки, – но сегодня я бежала на автобус мимо густо-зелёного длинного почти лугового разнотравья, расставляя в уме дела по ранжиру и срочности.