Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

(no subject)

Как по много раз каждую осень, я чистила грибы – чистила и чистила – в одну кучу – на соленье, в другую белые на суп, в третью на жарёху подберёзовики, красные, маслята.

На жарёху я их не мою – аккуратненько-аккуратненько бумажным полотенцем отскребала налипший песок, руками отклеивала прицепившиеся листики – исключительно задумчивое занятие.

Вот я и вспомнила, как за пару дней до того в автобусе в утренней передаче по France culture слушала американского то ли историка, то ли философа, имени которого не запомнила – не больно-то он меня заинтересовал – про то, что золотым веком человечества было давнее время охоты и собирательства – а с началом земледелия начал человек природу изничтожать. С большой завистью говорил он о том, что тот охотник-собиратель работал всего-то 19 часов в неделю (откуда он это знает?), что трудились только взрослые, и что всё остальное время было посвящено досугу (каков, интересно, был досуг охотников и собирателей?).

Но самое замечательное – это что труд охотников и собирателей – это ведь наш досуг – вот ведь что – рыбалка, например. Ностальгия по детству человечества звучала в каждом слове этого философа!

Ногтями отлепляешь крошечный жёлтый листок от подберёзовой шляпки….

***
В одном из моих любимых рассказов – в Битовском «Бездельнике» - «хорошая работа – шкафы таскать»

Утром, пока я ждала автобуса, по газону ходил уборщик в яркой куртке и аккуратно подцеплял бумажки чем-то похожим на вилы – отправлял их в мешок. Тоже задумчивая работа… Хуже, конечно, чем цветы на клумбы сажать…

***
А осень уже устроилась с удобством, расселась – до зимы, выгнав лето. Вечером в кафе на площади Контрэскарп включили электрические обогревалки, и сидя за уличным столиком со стаканом холодного пива, спиной к стене, возле которой обогревалка, особенно остро она чувствовалась, осень, – спина греется, а коленям холодно.

Вот и первые в учебном году каникулы приближаются – в начале ноября, и время изменится на зимнее.

А сегодня нам с Таней повезло – мы в лесу встретили мужика с аж четырьмя бассетами – очень приветливыми – мне удалось подержать в руках их лопушные уши. Как же повезло мировому собачеству, а не только человечеству, что нынче столько народу хоть пару дней в неделю работают из дома…

(no subject)

Осень подкралась на мягких лапах – жарко-жарко-жарко – и паф – натягиваешь куртку.

Правда, сегодня удалось нам с Лионелем посидеть за уличным столиком на маленькой улочке недалеко от Монпарнаса под крапающим дождём под большим кафешным зонтиком, – поесть блинов, запивая сидром. Небось, когда встретимся в середине дня в следующий раз, придётся забираться внутрь – впрочем, обогревалки поставят.

Когда я возвращалась домой, в палисадниках пахло прибитой пылью, и тянули головы из-за заборов эти всякую осень цветущие громадные жёлтые ромашкоподобные цветы.

У Эйфелевой башни пути электричек расходятся – те, кто к нам, катятся по левому берегу вдоль реки, а кто не к нам – те по железнодорожному мосту уходят на правый берег. На платформе пишут, куда идёт поезд. Остановки у нас не объявляют голосом, они в вагоне высвечиваются на табло.

И вдруг у Эйфелевой башни машинист явно по собственному почину сообщил, что поезд наш идёт в Версаль, чтоб если кому в другую сторону, те бы вылезти не забыли, следующего ждали… Приветливый такой машинист.

Один раз я зазевалась, влезла не в тот поезд, опомнилась на мосту. Пришлось вылезать, ехать остановку обратно, переходить на другую платформу. Напротив меня сидела тётенька с белым небольшим пуделем, он важно разлёгся на сиденье. Февральским ночным вечером.

В тот вечер умерла Катя. Я пришла домой, позвала её, а она не вышла. Она умерла в своей постели – за креслом, там, где все собаки считают, что конура – уютный безопасный угол… Васька был дома. Он сидел за столом в другой комнате, работал. Катя ничего не сказала. Просто умерла. А Ваське оставался месяц.

Самая близкая мне философия – если ты держишь вожжи, не отпускаешь ни на секунду, не теряешь из поля зрения, не забываешь как следует беспокоиться – беда не случится, стоит отпустить – случается. Ну, а ещё «Тлён» – крылечко существует, пока есть кому на него выходить.

Я подобрала в лесу кленовый лист, жёлтый, с зелёными прожилками. Но не погладила, как когда-то мы гладили утюгом – вот и лежит он скукожившийся у меня на столе возле компа.

(no subject)

Мы всегда осенью покупали на Василеостровском рынке антоновку. Пахла она так, что сто очков даст какой-то там дудочке крысолова. А ещё штрифель и штрифлинг. Папа антоновки не любил, ему слишком было кисло.

Пока мы жили в коммуналке на Шестой линии, антоновку складывали в широченное пространство между стёклами, ¬¬– окна-то двойные. Правда, холодильника у нас тогда не было, так что на заоконное пространство много какие продукты претендовали – хоть то же сливочное масло. Впрочем, зимой между окнами было для него слишком холодно, а летом слишком жарко, только межсезонье и оставалось.

Осенью после школы самое было сладостное – схватить корзину с яблоками и повалиться с книжкой в руках и с корзиной в обнимку на родительскую тахту.

А страсть к яблокам у меня, похоже, с младенчества – родители рассказывали, что я типа в год с чем-то была застигнута на дорожке Михайловского сада за тем, что подбирала и пожирала яблочные огрызки.

Когда в каком-то раннем возрасте я от кого-то услышала историю про то, как африканцы, которым яблоки были неизвестны (вправду ли?), но у которых росли манго, бананы и прочее экзотическое, впервые попробовали привезённые яблоки – и решили, что их экзотические фрукты – тьфу по сравнению я жизнерадостными краснобокими пришельцами.

А ещё яблоки не знаю какого сорта в районе Пушкинских гор на Псковщине – бабки их продавали у дороги – на пёстрых платках прямо на земле разложены они были ¬¬– большие нежно-полосатые.

Когда мы с Джейком жили в Анси в Альпах, как-то на местном рынке я увидела антоновку. Глазам своим не поверила, бросилась к яблочной тётке с вопросами. А она и говорит – а не знаю, как называется сорт, это бабушкино дерево, а откуда взялось, бог весть. Потом из Анси мы поехали на месяц в Дубну, Джейк напросился к Огиевецкому поработать. В ноябре. У нас была очень тёплая осень, мы в начале ноября ещё в озере купались. Вот и поехали в свитерах и лёгких куртках. В 86-ом на поезде в Москву ездили, никто не летал. В Польше за окном вагона пошёл снег. Как же надо мной издевались! Я ведь тогда была только 7 лет, как из Питера. Но тёплую одежду нам всё-таки добыли. Джейку было непросто одёжку найти. В нём под 190 сантиметров.

Нас институт поселил в гостинице, в роскошном двухкомнатном номере, а приехавшие со мой общаться родители сняли комнатку в каком-то частном домике. Антоновка там, как когда-то, разлеглась в межстекольном пространстве, на посеревшей от времени вате.

И вот вчера в нашем магазине «славянских товаров» (загадочным образом, в славян попали армяне – Россия, Украина, Армения…) я увидела (унюхала?) антоновку. Она валялась среди других яблок в картонном ящике. Польская антоновка.

Я схватила всё, что было, с десяток яблок, и потащила добычу домой, уже подозревая, что антоновка на вкус скорей всего хуже, чем яблоки, которые мы рвём с деревьев на придворной ферме. Антоновка – слишком мягкое яблоко, а на ферме среди десятка, или больше сортов, есть некоторые – твёрдые и сочные, сок прям брызжет, когда кусаешь. Так и вышло. На вкус – есть лучше яблоки, но на запах – дудочка, настоящая дудочка – лежит себе в ящике и пахнет, ждёт своего часа, чтоб попасть на сковородку, или в духовку, если, конечно, я до того я её не сожру.

(no subject)

В лесу среди пёстрых вишенных стволов, хлюпая подножной мокрой глиной, я услышала дальнюю электричку.

Откуда ей в нашем дождливом лесу взяться? Зимней электричке, пахнущей лыжной мазью? Разноцветной – на каждую температуру свой цвет.

Огромное взбитое белое облако на фоне тёмно-серой тучи за лесом осветило хмурь. Берёзы бежали вниз по склону.


***
В зеркале отражалось окно, но пустое – светлым квадратом в накатывающих сумерках – заоконные дома в зеркало уже не попали, отказалось моё скромное зеркапо в дверце шкафа служить дорогой в бесконечность.

На синем фоне темнеющих сумерек маленькая согнувшаяся от ветра чёрная фигурка идёт к горизонту – только тёмная синь, да чёрный человечек посредине – есть ли такая картина, нет ли, придумала я её, сидя за компом, шлёпая по клавишам, а за окном за спиной – за невидимым во тьме тополем чужие окна.

(no subject)

А наш грибной сезон куда как осенней северного.

Под ногами совсем пестро – и как знать издали – шляпка, корень, или лист.

Грибосборство – умопомешательство – ну, и зачем, спрашивается, тонны грибов? Возиться с ними, чистить, жарить, парить, морозить – на фига? Умалишоты, одно слово.

Атавизм, но свойственный не только людям из России, для которых когда-то грибы были весёлой едой – картошка с грибами и с кислой капустой – чем не праздничный ужин? Французы по рождению, да чего там, алжирский бербер Амар, член грибного сообщества, – тоже не проходят мимо грибов.

И вот пыхтишь, клянёшь, но тащишь через лес оттягивающие руки пакеты.

Благодаря Ирису, который недавно рассказал, что вот впервые поел жареных рыжиков, и что невозможно вкусны они, я тоже пожарила рыжики – и да, невозможно вкусно ­– как и у солёных – вкус леса у рыжиков со сковородки.

Год назад попробовали мы грибы зонтики – и тоже очень вкусно – если жарить огромными ломтями – как стейки. А собирать их неинтересно – стоят на худых длинных ногах эдакие дылды – не ищешь – срываешь на огороде.

И маслят собирать неинтересно – слишком их много высыпает – когда-то в Эстонии на травянистую середину лесных дорожек, и сейчас так же в подпарижье, а особенно много их на дорожках, где лошадей часто встречаешь.

Красным всегда радуешься – красавцы они, а жареные – ну, ничего особенного…

Праздничное дело – грибосбор ненужных грибов – вглядываешься, радостно вдруг видишь, потом ночью перед закрытыми глазами пестрят листья, шляпки, – и пахнет винной пробкой.

Каждое зимнее воскресенье на завтрак была варёная картошка с солёными грибами и кефир – грибы с луком и со сметаной – кефиром запивали. За кефиром в каких-то начальных классах меня посылали – в магазин чтоб попасть, надо было Малый перейти. Что там переходить – на Малом сколько там машин – не Средний чай, не Большой!

Но невыносимо страшно – каждый раз ныряла в ужас – и потом другая сторона – выныривала. Папа воспитывал, сердился, заставлял переходить улицу и зажигать спички – но страшно. На лыжах с горки – страх сладкий, а этот, ужас перед машинами, – железный страх.

Со мной учился в первом классе мальчик Вася, отпетый двоечник и хулиган, папа говорил мне, что неплохо б я в чём-то с Васи пример брала, а не была б такой трусихой. Что если перемешать лучшую в классе отличницу Ритку с Васей – очень правильный человек получится.

У Васи умерла мама – и я холодела – не могла объять такого – мама умерла – а он вроде дышит.

За мамой гонялись все трамваи, ходившие по Среднему и по Восьмой линии – стоило ей минут на пятнадцать задержаться с работы, как я садилась на подоконник, глядела во двор-колодец – все трамваи, светя разноцветными злобными огнями, неслись за мамой – железные чудовища, а я глядела во двор и бормотала «только бы, только бы, только бы обошлось, только бы»…

Рыжиков в ленинградских лесах не было, и в Эстонии не было. Были волнушки – розовые мохнатые с ногами-трубками. И серушки тоже с прекрасными трубными ногами, но не такие праздничные, – не розовые, а серые. Ну, и плебейские горькушки, шоколадные и горькие – впрочем, после варки горечь уходила. Их всех солили – они – солоники. А ещё зелёные грузди, симпатяги, вечно с налипшим мхом, кусками листьев, а ноги защитно-зелёные снаружи, а внутри белые.

Главный грибосбор бывал на даче – в мамин августовский отпуск. Когда жили в Усть-Нарве, ходили в ближний лес за любимыми Бабаниными моховичками, в дальний, к Ауге – туда аж автобус ходил – за волнушками…

Ну, а из города в сентябре тоже ездили. Народ выходил к станции с корзинами – наверху красавцы белые и ещё бОльшие красавцы красные, чуть укрытые папоротником, а внизу мелочь пузатая – никто не садился в поезд, не приведя корзину в праздничный вид – ну, надо ж пиписьками мериться!

А зверей в лесах мы не встречали – ни под капусткой заиньки-паиньки, по-заячьи лопотавшего, ни Лисы Патрикеевны… Одни лоси. Выйдет громадина из чащи на просеку, поглядит, вздохнёт и уйдёт обратно.

А однажды на Ладоге на мысе Орёл – два лося на закате плыли через протоку, выставив из воды рогатые золотящиеся морды…

В лесу Рамбуйе, старинном, королевском, оленьем – тянутся из-под листьев слегка скукоженные перед неотменной зимой ландышевые листья, а папоротники вспыхивают на солнце – горят по осени кусты в лесах – мелкие лесные яблочки падают неподалёку от яблонь, кентавры, олени, фавны в чаще хрустят ветками, топочут, –­ ­и Пан насвистывает, почёсывает свирелью за ухом.

(no subject)

Мир всё время шлёт невнятные сигналы.

Сентябрьская жарища, но от порыва ветра с берёзы сорвалась пригоршня лимонных листьев, закружились в воздухе, – стремясь в картину «Золотая осень».

По дороге на ферму, где непристойно пышный праздник урожая, льнянки у края поля – маленькие львиные зевы – на насыпи железной дороги, – «девушка, если трамвай сегодня не придёт, почему рельсы не убрали?». Острый запах помидорной ботвы.

Блестящие рельсы, или ржавые, а может, обрывки рельс, сохранившиеся кое-где на бывшей парижской окружной железной дороге, превращённой в пешеходную дорожку. Льнянка, козлобородник…

А каштаны после лета стоят в сухих жёстких рыжеватых жжёных доспехах…

На поверхности пруда тишь да гладь, ни черепахи, только вдруг всплеск – и кто там ходит под водой, какая там жизнь, всего лишь в небольшом пригородном пруду в середине пригородного леса – сколько их, разных жизней – помимо нас?

Об оптимизьм

Я в принципе топографический кретин. Ну, не самый страшный, хуже бывают, но всё ж достатточный дебил. Всю жизнь я боюсь заблудиться –«из дома вышел человек с дубинкой и с мешком, и в дальний путь, и в дальний путь отпрвился пешком...»

Когда я иду с кем-то, если не я ответственная, я дорогу и не запоминаю. Если я отвечаю, или если я одна, ужасно боюсь не запомнить. Ну, как Мальчик-с-Пальчик не разбрасываю хлебных крошек, зарубок тоже не делаю, но холодок по спине. Сейчас часто даже в знакомых местах я включаю карту на телефоне...

***
Мы с Васькой были в Риме – не в том Риме, который мы знали с Васькой, а в давнем, который с Джейком мы застали – когда снимали комнату в locanda – в квартире у каких-нибудь там же живущих тётенек – одним таким бабушкам Джейк когда-то сумел починить душ. В том Риме, который я любила куда больше теперешнего.

Вот мы с Васькой и жили в локанде – в облезлом рыжем доме – где-то не в центре, где-то на кудыкиной горе. Улица, слегка пыльная, олеандры, напротив дома римский, похожий на чью-то кухню бар с висяшими вниз головой бутылками с разными ликёрами, которые чтоб все перепробовать, время нужно. Ну вот артишоковый я всё же попробовала уже давно.

И почему-то было очень тревожно. Может быть, потому, что мне надо было оставить Ваську одного в локанде и отправиться куда-то по непонятным официальным делам – что-то раздобывать, – что, зачем, почему, куда?
Я шла пешком, потом ехала на автобусе и всё время боялась, что я не сумею вернуться обратно, что я потеряюсь, что не запомню дороги.

И вот обратный путь – я где-то свернула не туда, я больше не узнавала местность, я не могла найти почты, от которой я точно знала дорогу. Я металась – и вдруг – вот же она, эта почта, прямо за углом, и вот ещё тут повернуть – и вот рыжий дом, и Васька...

И я проснулась.

(no subject)

В Коктебеле в 77-ом году прошлого, стремительно убегающего назад века, – а я с вагонной площадки самого последнего вагона всё машу вслед, машу – речка, лес, дорога жёлтого кирпича, изумрудный город, «несёт меня лиса за дальние леса» – летом в Коктебеле на террасе у Марьи Николаевны Изергиной, где собиралась часть бомонда (вторая часть собиралась у Марьи Степановны Волошиной, и две дамы друг друга недолюбливали) – говорили, что нет лучшего портного, чем Лимонов – «как бог, он брюки шьёт». Правда, на фига богу штаны? Ну, хитон ещё туда-сюда, для приличия, – но штаны?

«Эдичку» я прочитала в начале американской жизни – собственно, ровно тогда, когда он и вышел. С удовольствием и раздражением одновременно. Бесила внезапно проснувшаяся у Лимонова любовь к СССР-у, нелюбовь же к Америке рифмовалась с моей к ней тогдашней нелюбовью.

Через несколько лет я взахлёб прочла «Молодого негодяя». И страшно огорчалась, что о Харькове есть вот такая книжка, любящая, нежная, а о Ленинграде, о нашей жизни, о нашем веселье, и свинстве, и блядстве, и влюблённостях, и любовях, и книжках, и разговорах – о нашей такой прекрасной жизни (не хуже у харьковской) – нету.

«Подросток Савенко» – не помню, сначала я его прочитала, или сначала отличный фильм посмотрела.

Васька говорил, что невыносимый хвастун и выебонщик Лимонов дня не мог прожить без того, чтоб о нём не говорили.

Ну, а что потом, а что потом? Война в Югославии, идиотская партия, путинолюбие...

Хочется сказать – ну, а чем уж так всеми любимый Хвост отличается от Лимонова? Ну да, Хвост политикой не занимался...

Мотается последний вагон, стучит на стыках – речку переехали, ёлки, да сосны, да вечерний крик дачной электрички.

«Я обедал супом… солнце колыхалось
Я обедал летом… летом потогонным
Кончил я обедать… кончил я обедать
Осень сразу стала… сразу же началась
Дóжди засвистели… Темень загустела
Птицы стали улетать…
Звери стали засыпать…
Ноги подмерзать…
Сидя в трех рубашках и одном пальто
Пусто вспоминаю как я пообедал
Как я суп покушал еще в жарком лете
Огнемилом лете… цветолицем лете…»

На полях

Давно уже я – старышка в мартости. Лет уже десять, а то и больше назад, когда стало мне тяжко разбирать мелкие надписи на всяческих инструкциях и читать книжки в автобусе тёмными зимними вечерами, пошла я к офтальмологу в Медоне, к которому Васька ходил. Чудный человек – Васькин ровесник – то есть было ему изрядно за семьдесят, когда я к нему пришла, – спросил у меня: «Вы что, решили против природы попереть?» И я возмущённо ответила: «Конечно!». Выписал мне очки для чтения...

Лет пять назад я опять у него была – решив, что, может, надо посильней очки, и вообще, если очки грызть и швырять куда ни попадя, они со временем портятся.

И вот пару недель назад опять пошла – но уже не к нему – он только что вышел на пенсию – в девяносто.

Получив рецепт на новые очки, я отправилась их заказывать в ближнюю оптику, – в магазин месьё Фишера.
Самого месьё, когда я пришла, не было на месте, а была его помощница – совсем молодая девчонка по имени Люси. Она беседовала с клиентом, который интересовался, как поживает её папа. Она сказала, что месьё Фишер вовсе не папа её, а патрон. Клиент улыбнулся и ответил, что по возрасту скорей папа, чем муж, вот он и предположил. Разговорчивый клиент попался. А перед уходом через девчонское отнекиванье стал ей деньги совать – дескать, возьми, ну, кофе сходишь попить, а мне приятно.

Он ушёл, мы с Люси прыснули. И стали с удовольствием выбирать оправу – попестрей.

Тем временем вернулся месьё Фишер, спросил у меня, не хочу ли я кофе. Я сказала, что нет, но тут он, приговаривая, что дома кофе не выпил, запустил машину, она ему чашечку сварила, – и такой всепоглощающий запах кофе разлился по комнате, что я передумала и попросила мне тоже сделать.

– А что вы думаете об этой оправе – обратилась к Фишеру Люси – показывая на выбранную нами весёленькую в разводах оправу.

– Поговорите с моей женой. Она Вам скажет, что я вообще никогда не думаю. Je ne pense jamais.

А я ухмыльнулась бы в усы, коли они б у меня были – такая это была еврейская фраза – Боря, не трогай папу за нос и вообще отойди от гроба, и если б у дедушки были колёса, то был бы не дедушка, а паровоз. И как известно, у каждой еврейской женщины муж поц, а сын гений...

(no subject)

У Вигдоровой в «Дороге в жизнь» ребёнок, которого педологи мучают, на вопрос о том, что надо делать с последним вагоном, чаще всего страдающим при крушении, – предлагает его отцеплять. Потом огорчается, что сморозил такую глупость.

Так вот и с последним днём – он в конце концов наступает. И уежает Димка на поезде в Париж, чтоб на следующее утро лететь в Техас, и мы, оставшиеся, уезжающие на машине завтра, судорожно стираем всяческие тряпки, чтоб оставить тут чистые простыни и полотенца на следующее лето, чтоб постараться уменьшить собственные свинские следы на всяческих подпопных подушках, которые кладутся на твёрдые железные стулья.

Вчера вечером я полила мимозовый куст, подержала в руках маленький камушек из моря, лежащий уже пять лет на нашей каменной пирамиде, к которой прикреплена Васькина доска. Лежит камушек, и пожар ему был нипочём, и зимние дожди. И я вчера долго фотографировала прискакавшего на доску кузнечика. А может быть, расцветёт куст через год?

Уезжать вообще трудно. А отъезд отсюда – это точка, которую ставишь в конце лета. И страх... Год до следующего приезда – это целых 11 месяцев...

Я вросла в свою работу, и я буду очень рада увидеть и Муну, и Филиппа, и Федерико... В сентябре немало всякого хорошего, включая запах яблок на ферме... Но вот...

Вот плыву я над синей бездонностью и чёрные рыбы стрижи подо мной, и пагры с золотистыми полосами, а потом вдруг далёкое дно появляется, колышется где-то в дальней глубине трава, а потом мель – и над розовым камнем клетчатые сине-зелёные попугайные рыбы, а потом голову из воды поднимаю, сдёргиваю маску, и свет на камнях – прозрачный живой почти твёрдый свет, и вырастает облако за зелёной горой, – и ускользает, и не удержать...

А потом свет на соснах, сад, олеандр, и оборачивается от стола полуголый Васька, и вопит, что можно б и пораньше прийти...

И как странно, что можно плыть по воде, а по воздуху совсем нельзя...