Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

(no subject)

Отличное сейчас время, чтоб прочесть-перечесть-посмотреть-пересмотреть что-нибудь длинное важное, что давно отложил в долгий ящик с пометкой – обязательно достать-вернуться (когда будет время).

Времени как раз решительно нет – мелькают дни – и перестать бумкать и немного сосредоточиться, как всегда, нелегко, но – вслед за моим любимым героем всех времён и народов Винни-Пухом, – надо стараться.

У смотренья/пересматриванья одно важное достоинство – это коллективное действо.

Вот мы и смотрим «Подстрочник» – не оторваться точно так же, как было когда-то в первый раз.

Мы очень расстраивались, когда впервые его смотрели, что уже тогда умерли наши на поколение старшие друзья, которые в Париже наверняка пересеклись с Лилей Маркович и её мамой, должны были знать про театр «Петрушка»... Это всегдашнее мучительное – мог узнать-услышать – но не спросил...

А в этот раз мне страшно захотелось услышать это время от Лилиной мамы, от поколения «бабушек»... Лиля Маркович так же как и все мы – не расспросила родителей, и я вот сейчас обратила внимание на то, сколько для неё белых пятен... Что думали её папа с мамой, чем руководствовались, она, на самом деле, не знает... Только может предполагать. Вот её мама из вполне благополучной французской жизни решает вернуться в Москву с девочкой-подростком. Что она знает и понимает про Москву? Вот на границе они выходят из поезда в зал ожидания, потом на вокзальную площадь, и девочка в ужасе от лежащих вповалку нищих людей говорит: «Мама, поехали обратно в Париж». А мама отвечает: «Всё, нет пути назад». Что думает и знает мама, чего боится? Как она приняла решение вернуться?

Так получилось, что среди людей, которых я знала лично, были те, кого родители, вернувшись в тридцатые, привезли в СССР... И те, чьи родители, эмигрировав в начале двадцатого века, растили детей французами. И те, кого растили русскими, с пеплом Клааса, не собираясь возвращаться, пока есть советская власть...

Ну, а дальше двадцатый век – всей мощью, всеми колёсами, всеми гусеницами и... всем расцветом... Мне кажется, что те, кого я знаю, кто выжил... – и там, и тут прожиты богатые осмысленные жизни... И я не уверена, что кто-нибудь хотел бы обменять свою жизнь на другую, с другим жизнеобразующим решением...

Третья прогулка - по холмам над Аяччо

Машину ставишь почти что в городе - в месте, которое почему-то именуется "Bois des Anglais". Наверно, надо посмотреть, что тут делали какие-то англичане, но пока посмотреть я поленилась. И - резко вверх - сначала по дорожке, которую можно назвать парковой - аккуратной в окружении кактусов и прочих колючек. А потом поднимаешься на гребень - и иди себе и иди - над морем краем леса. Естественно, поскольку начинается прогулка в городе, там в субботу полно было местных людей - бегающих и гуляющих. Но не настолько много, чтоб они как-то мешали - вполне было приятное ощущение участия в нормальной местной жизни.

Мы сделали довольно большой круг (тропы там позволяют хоть делать круговые маршруты, хоть просто уйти по гребню куда глаза глядят), и когда стали спускаться по последнему участку - там где поднимались - страшно удивлялись, что были, оказыается, так высоко. Там крутой подъём на 450 метров, почему-то на спуске мы его почувствовали сильней, чем на подъёме.

На обратном пути заехали в ближнюю овощную лавку, где все продукты местные, и купили отличнейшие корсиканские апельсины - прям обидно, что на материк они не попадают.

DSC00721

Collapse )


DSC00720

Про Улицкую и "Зелёный шатёр"

Я всё-таки решила прочесть «Зелёный шатёр», благо на «Флибусте» он есть.

Ну, обсуждать художественные достоинства, или их отсутствие у Улицкой не буду, – запускать очередной камень в её огород – малоосмысленное дело.

Я давно уже сформулировала – писания Улицкой более всего напоминают чужие письма. Взял человек и опубликовал найденную под лавкой перевязанную бечёвкой стопку писем. Это не литература, но... Чужие письма – дело такое – как любой взгляд в замочную скважину – вроде, и плохо, а тянет.

Кстати, первая книжка Улицкой – рассказы про девочек-подростков – лучшее, что она написала, – из тех обрывков памяти литература могла и вырасти, но не получилось – чужие письма захватили.

За «Зелёный шатёр» я взялась из-за темы – про диссидентов никто толком не писал. Две темы – диссидентская и эмигрантская – остались вне литературы – неисследованные пласты жизни.

Сначала раздражалась я страшно. Это ж фактически не роман – сборник рассказов со сквозными героями. Первые рассказы ужасающие  – кокетливые, неправдивые, – нет, письма чужие обычно куда интересней. Тут ни одного живого лица – деревянная проговорка событий.

А потом вдруг один рассказ – сильно лучше прочих. Эмоционально убедительный.

И прежде всего в связи с ним заинтересовал меня способ обращения Улицкой с реальными историями реальных людей. Я не понимаю, когда и зачем она начинает эти истории искажать. И мне кажется, что этически тут есть некоторая проблема.

Есть в «Зелёном шатре» второстепенные персонажи, у которых она не изменила имён – Сахаров, Горбаневская... Но вот генерал Григоренко почему-то под псевдонимом. Зачем?

У главных героев имена изменены – это можно понять. Только я не понимаю, зачем она слегка изменяет реальные истории – искажает недостаточно, чтоб можно было сказать – художественная выдумка, но вполне довольно, чтоб кому-нибудь стало не по себе – ведь она пишет о совсем недавнем прошлом, живы люди, у которых болит...

Рассказ, который резко лучше всех остальных – он об Илье Габае, у Улицкой его зовут Миха Меламид. Переназвать героя она, естественно, имеет право, но Улицкая и историю слегка исказила. И вот тут я не вполне уверена, что это допустимо...

 У Улицкой Миха женат на девочке, отец которой – известный диссидент, заложивший уйму народу, когда его арестовали. Но ведь на дочери Якира был женат не Габай, а Ким...

Жена Михи описана, ну, не самым симпатичным образом – она у Улицкой истерична, склонна к депрессиям, беспомощна, и в некотором роде оказывается виноватой в том, что Миха (то бишь Габай) вышел в окно своей квартиры. Возникает вопрос, кого же Улицкая описывает. Насколько я понимаю, жена Габая принимала в диссидентской деятельности самой живое участие, и вообще она совсем не такая, как жена Михи. Улицкая описывает жену вполне живого Кима? Или просто зачем-то придумывает Габаю какую-то абстрактную жену?  Для драматичности?

Сразу начинаешь гадать, что приукрашено, что додумано. Действительно ли Габай подписал сварганенный в ГБ протокол допроса с ответами, которых он никогда не давал, – поставил в углу страницы подпись Н. Ахуй... У Улицкой именно так поступает Миха. Следователь чудом ничего не заметил, отпустил Миху домой, а он, придя домой, вышел в окно...

Я даже нашла в сети интервью с Улицкой, чтоб посмотреть, не даёт ли она каких-нибудь объяснений по поводу переплетений правды и выдумок.  Ничего она об этом не сказала.

Я не запомнила, кто брал у Улицкой это интервью. Какая-то, кажется, довольно известная журналистка, судя по всему хорошая знакомая Улицкой, но из «младших».
Девочка-журналистка была исключительно доброжелательна, но задавала она вопросы о чужом и далёком времени...
Мы диссидентского круга касались боком – относились к читающей и распространяющей интеллигенции...
 
Представить жизнь семидесятых без диссидентов невозможно – они входили в структуру той жизни, которая в силу многих обстоятельств, включая и существование диссидентов, отнюдь не была ужасной...

Прошло около сорока лет, и журналистка  обратилась к Улицкой с чем-то вроде: «Сейчас многие считают, что диссиденты виноваты в том, что нынешняя российская жизнь не удалась»... Нда... Атлантида... Что тут скажешь...

(no subject)

Если хочется поймать за хвост весну, продлить её, растянуть, как старую с треском рвущуюся в руках простыню, которая полощется на ветру, можно поехать в Бургундию.

Там на морванском плато, на высоте, ещё цветут вишни, а на сирени только крепкие жёсткие бутоны.

Там поля жёлтых нарциссов с дрожащими просвечивающими лепестками, там одуванчики, которым ещё жить и жить до невесомого пуха. И густые золотые калужницы.

Там скачут, вскидывая ноги, ошалев от весеннего счастья, коровы. Там темно под ёлками. И невозможно примирить в одном кадре чёрный катин нос и цыплячий одуван, возле которого нос лежит.

Там в очередной тысячный по счёту раз думаешь про то, что только художники - счастливые люди, только у них есть право всё это любить и не искать другого смысла.

И в первый раз подумаешь, что у одуванчиков и купальниц есть одна общая личность на всех. Поэтому видя маки у Колизея, захватывает дух от того, что они, эти маки - современники - и нам, и им...

И даже у коров, у лошадей - немножко так... Когда старая седая лошадь подходит к забору, протягивает нос, водит по земле ного,й всем своим видом ввергая тебя в пучину стыда - пришёл, руку протянул - без морковки, без яблока, легко вспоминаешь всех лошадей, для которых что-то искал в рюкзаке...

А люди платят за прошлое и будущее тем, что нет у них одуванчиковой вечности. И цветы, ветки, запах хвои, лапник возле дороги - идут в дело, шевелятся пальцы. прядётся пряжа...

Яблони расцвели, пион у калитки. Кто там наплакал целое озеро? Ниобея?

(no subject)

Бывают дни, когда мир умыт, и всё к месту приложено, как та прилагательная дверь – хоть утренний пахучий круассан, роса на красных цветах, название которых я не удосужилась узнать, хоть шуршанье платановых листьев по асфальту, хоть даже и холодный дождь в сумерках. И удивляешься, какие слова в языке прекрасные – вот, например, ключ – и тот, и другой звонко леденят руки. Мир – на выставку, хоть инопланетянам показывай.

А бывают – дела наступают друг другу на пятки, и не читается в слабом автобусном свете, и от выхлопных газов щиплет в носу, и не глядят глаза.

Всё дело только в соотношении...

В лесу родилась ёлочка

У нас в лесу, в том, что чуть подальше от дома, за большой дорогой, есть огромная поляна, засаженная молодыми дубками.

Очень часто на краю этой поляны сидит на пеньке человек, а рядом с ним прислонённый к дереву стоит велосипед.

Мы гуляли там в Рождество. Человека не было, был его след.







Collapse )

Опять из истории AI (ИИ уж совсем несолидно звучит)

После запуска спутника в 1957-ом году американский National Research Council начал финансировать группу, которая должна была заниматься машинным переводом на английский русских научных статей - просто при помощи электронного словаря. Слово за слово!

Вот тут я отпала - я была уверена, что грамматики context free - дело давнее, что столь же давно известно, что живой язык - не context free. Но они-то даже какую-нибудь слабенькую context-free грамматику не попытались придумать. Уму непостижимо.

Представить себе, что кто-нибудь в здравом уме и твёрдой памяти начнёт переводить слово за слово...

Я, конечно, знаю, что примерно в это же время астроном Дрейк придумал, как разговаривать с марсианами. Очень просто - посылаешь им рисунок человечка и формулу Эйнштейна. При этом число сигналов должно равняться произвелению двух простых чисел.

Догадливый марсианин раскладывает число на два простых множителя, рисует сетку - и получает картинку из единичек и нулей.

За неимением марсиан Дрейк посылал сигналы коллегам...

Но по-моему, про перевод - круче!

Так вот денежки на этот проект National Research Council давал до 66-года, лет, соответственно, восемь.