Category: цветы

Category was added automatically. Read all entries about "цветы".

(no subject)

Глядела сегодня в автобусное окно, радио слушала, да в окно глядела вместо того, чтоб книжку читать.

Пышная жаркая осень… На клумбах смесь цветов, преувеличенных в вальяжности и роскошестве – трава, цветы – а парк, мимо которого мы ехали, смотрелся джунглями, стена древесная – и сосны, и каштаны, и откуда-то пара пальм вылезла почти на тротуар – и вдруг – я башку чуть не свернула, провожая взглядом, – несколько гроздьев белой акации…

Каштаны встречала, которые вдруг невпопад расцветали осенью…

Интересно, а белой акации осенние гроздья, они душистые?


(no subject)

Шли мы с Таней через необъятный ежевичник по узенькой жёлтой вертлявой тропинке. Цепляли нас вовсю цветущие кусты – кого за штаны, а кого за шерстяные бока. Ежевичником заросла поляна в расступившемся лесу, – за ним поднебесные каштаны, буки.

И подумала я – ну, вот если не предлагать – Париж на море – на месте Ниццы, или Бреста – ладно, пусть будут лесные средние широты – что б я хотела в моём повседневном пейзаже чуть-чуть улучшить – самую малость? – Да вот чтоб вместо ежевичника малинник! Пусть ежи ежевику едят, а я хочу малину! И чтоб вместо прудов озёра – ну, как когда-тошнее Чёртово – с тёмной водой и рыжим дном – вокруг Клермон-Феррана, например, полно озёр – чтоб купаааааааться, и может, даже круглый год...

Совсем ведь небольшое улучшение – я ж не прошу Средиземного моря, или Альп в часе езды!

DSC09958



DSC09966

(no subject)

После грозищи и череды дождей у нас в лесу в лощине, которую Васька звал оврагом, потекли ручьи разливанными реками. Пузырятся у берегов пеной, похожей на мыльную, смутным воспоминанием с полумладенческой фотки – в детской ванночке стирает мама, трёт чего-то о волнистую стиральную доску, и я рядом тоже стираю в тазике на табуретке, – или это не я, а вовсе даже наша двоюродная сестра Танька? – или обе мы – большая мама, я покороче, Танька ещё покороче?

Булькают наши ручьи, хлюпает под ногами, и повсюду – вчерашним ветром сорванные листья и мелкие веточки валяются.

Тем временем на пруду расцвели жёлтые ирисы и вовсю облетают белые акации.

И странное это время разворачивается простынёй, по которой бегут картинки волшебного фонаря,– театр теней. Дни очень короткие – я давным-давно знаю, что зарубки во времени (цветения разные, например) мелькают вроде как шпалы, если глядишь на полном ходу из последнего вагона на железнодорожное полотно.
В обычной жизни, когда ездишь на транспорте на работу, каждый день знаешь, что куча минут утекает сквозь пальцы, – можно тешиться иллюзией – вот бы мне бы самому распоряжаться – горы бы свернул. Впрочем, уже каждое лето, когда я предвкушаю, сколько всего успею за месяц на Средиземном море, и успеваю в три раза меньше, – могло бы меня научить.

Но сейчас, во времени, когда можно чуть сосредоточиться, ощутить, как вращается огромная махина года – очень остранённо приветствуя нас то вишнями, то сиренью, то акацией – как-то сильно ощущаешь и свою малость перед этой махиной – думаешь, что вот в сентябре сухие листья зашуршат под ногами, и свою в ней центральность – ты, такой не самый вроде существенный, в центре этого вращения.

(no subject)

Жизнь тополя – нескучная неторопливая – сорочий хвост торчит из гнезда, слегка он подрагивает – вот и не узнать, – это сорока последний наводит лоск, или птенцы уже там – никогда их увидеть не удаётся, когда они подрастают, гнезда и не увидать за плотной листвой.

А сейчас мелкие золотистые листята просвечивают на солнце, и в редких порывах ветра тополь отряхивается как собака, вылезя из воды. Мы вступаем во время, когда в гостиной во второй половине дня – жарища – лупит солнце в окно – зато в открытое.

Какой же молодчина этот тополь! Собратьев его срубили лет шесть назад – двоих – болели они, грозились упасть, один рядом, другой за углом, а этот мой – в добром здравии. И берёза золотая – в серёжках.

В лесу всё новые голоса в хоре – одуванчики порознь у дорожки, фиалки мелкорослой толпой...

***
А в 2011-ом мы с Васькой болтали про оркестровость весны – как новые инструменты вступают...

***
Ветры с цепи сорвались,
Сметают последний нестойкий и серый откуда-то дым!
...Как в оркестре под взмах дирижёра
вступают цветенья одно за другим.
Хулиганистый джаз или оперная суета?
Или так – симфонические нарциссы
вторят россыпям кизилового куста?
А в просветах квартала ветер размашистой волей
Залепляет оконные дохлые стёкла
Гигантскими лепестками бело-лиловых магнолий!
Это – что? Скрипки сàкуры розовой, или гобои лимонных форзиций?
(Лишь вступили бы вовремя – тут любой инструмент пригодится!)

Ну а скоро ль – сирень?
Кларнетист вдалеке лишь слегка прикасается к дырам,
Нет, мелодия эта никогда не бывает проста!
И звучат вариации
Возобновлённой потребности
в тонких контактах пунктиров
с повторяющимся миром –
Чтоб не вернулась зимняя пустота...

(Малый барабан, он же – бескрайняя поляна гиацинтов):
Тра та та-та!!!

(no subject)

«Теперь ты знаешь, мир без нас ещё прекраснее и тише»...

В цетре Хельсинки посреди улицы восседает ушатый заяц. Нам радостно сообщают, что впервые за сорок лет в парижском районе такой чистый воздух. А лес цветёт. Лезут каштановые листья, поляны ветрениц – белых с лиловатыми боками, как у северо-африканской репки, – уже кое-где проткнуты вылетевшими из-под земли на всём скаку дикими гиацинтами. И у городского пруда, где Таня загоняла в воду или в небо красавцев переливчато-зелёных селезней, на сирени уже бутоны. А людей совсем мало, и машины тихо стоят у тротуаров.

Мир без нас. На Васькины филиппики про то, кого надо повесить к хуям, чтоб настало наконец вожделенное щастье для всех, я имела обыкновение отвечать – нейтронная бомба – людей нет, а пива залейся.

Каждую весну глупые люди рвут гиацинты на гиацинтовыв полянах – не то, чтоб поляны от этого делались менее густыми – столько цветов, что на всех хватит – но бессмысленно, гиацинты вянут дома в вазе. А в эту весну – мир без нас... Только заглянуть одним глазом – и в норку.

Когда-то я Ваське говорила, что у нас праздник длится – с марта по сентябрь.

В марте первые вишенные зацветают, и накрывает высоченной волной.

Эта весна, яркая буйная – близок локоть, да не укусишь...
Мы в Люберон наш любимый собирались. Вчера получила письмо от нашего тамошнего хозяина-приятеля Франсуа – о том, что всё хорошо, что им там, конечно же, куда легче, чем нам, – пространство не то – а лучше сказать по-украински – не пространство, а просторы. У него-то просторы. Открыл дверь, – виноградник, поля, холмы синие... Тоже – говорит – цветёт всё. Вчера – пишет – ездил за всякой сельскохозяйственной хренью – работы...

И у меня мычится – брести в этом облаке запахов, чавкать по лужам после дождя – лес – поле – ветер на вершине холма.

Невольно начинаешь будущие вёсны щитать. Очень человек коротко живёт. Даже если до ста – тысяча уже, пожалуй, солидная цифра – а сто – да ведь за две минуты, нисколько не сбившись, досчитаешь до ста.

Времени всё время не хватает – вчера вот было у нас рабочее собрание – с экрана на экран – скок – все улыбаются, руками машут, чашками кофе...

Хочется залезть на сайты музеев, – говорят выставили столько всего, и ещё и лекции об отдельных картинах – но день – скорым поездом.

Вчера мы стояли с Альбиром под каштаном, а на нём попугаева стая. И один попугай на нас сбросил шелуху с открывающейся почки – кидался и поглядывал на нас.
И ещё за тополиной жизнью наблюдать. Листочки полезут – сорочьи гнёзда скроют.

Васька свои последние полгода так жил – тополь за окном, дойти до пруда, посидеть у куста сирени, до леса – а там по тропинке до пня... На пне посидеть-поглядеть. И Катя – по лесу до пня – там вздохнуть, на землю ложась, носом в сухие листья.

Мир без нас лезет травой, птицами, которых я по голосам не различаю, звенит лес. Бабочки – рыжие крапивницы – порх с цветка на цветок, а толстенный насекомый тигр шмель лезет, пыхтя в синее пролескино нутро – но куда ему – толст и неповоротлив, залезай шмель лучше в сливовый цветок – на дереве, где кроме слепящих белых цветов сияют прошлогодние мелкие матово-синие дикие сливы.

(no subject)

По лесу, где с некоторого расстояния люди особенно ласково друг другу улыбались – бегуны, велосипедисты, пешеходы, всадники – народу и не много, и не мало – так – время от времени улыбнуться и рукой помахать – шёл немолодой сосредоточенный мужик и нёс, зажав стебли в кулаке, маленький букетик фиалок.

На терновнике прошлогодние синие матовые ягоды в цветочном облаке утешительно сообщали – вот и зиму мы пережили. Шмель, громко жужжа, ударил меня в нос, отлетел и приземлился в жёлтый цветок, названия которого я не в состоянии запомнить – зову совершенно неправедно гусиными лапами.

А в основном я работала, к завтрашним занятиям готовилась то с одним, то с другим преподом – а всё ж каждый раз щекотно– заглядывать с экрана в разные дома – почти что в чужие окна глядеть!

IMG_20200315_132730



IMG_20200315_133403



IMG_20200315_133406
Collapse )

(no subject)

Однако в городе каштаны уже выстрелили первыми листьями – юные зелёные незапылённые ещё, –разжимаются кулаки каштановых почек. Вовсю цветут магнолии и всякие вишенные...
* * *
Чёрно-белую гравюру зимы
Начинает раскрашивать свет:
И лиловый тюльпан на кочке –
(Со вчера только снега нет!) –
Уже нахально тянется ввысь,
Разорвать занавеску серого неба
До поверхности синевы.
А как только серая занавеска
Развалится, и растаяв,
Распахнёт неистовую лазурь,
От зимы останется только сорока –
Самая зимняя птица,
Эта гравюра на дереве,
Ярче и контрастней всех прочих гравюр.
2 марта 2013
Правда, снег, мокрый, он долетал до земли крупными водяными каплями – только раз в эту зиму, или два случился...

IMG_20200310_172149



IMG_20200310_172152

Collapse )
IMG_20200310_175012

(no subject)

Февральский дождь – мелкий долгий тёплый. И под ногами глина, и в воздухе взвесь, и в окно капли, и течёт по стеклу серая вода.
Ну и что собственно? Дождь, окно, светятся окна дома через лужайку, над берёзой.
Когда-то возле памятника Крузенштерну – мореплавателю, который стоит как философ, – лучшему знакомому мне памятнику – я сжевала тюльпан – горький невкусный дарёный.
Почему б не начать сначала, что мешает? Сжевать тюльпан, увидеть почти пустую Венецию, заглянуть в пещеру к стеклодуву, купить стеклянного льва, запомнить синие надписи над итальянскими железнодорожными платформами. Идти по отливу от Mont Saint Michel пока не захлюпает под ногами приливная вода.
Дырявый мир, и не заштопать, не надеть на пластмассовый мухомор в белых точечках.

Два дня и один вечер в Хельсинки

Снип-снап-снурре – рраз и праздник получается – так мама умела – и Сашка, похожая на нашу маму, умеет.

В пятницу вечером она встретила меня на вокзале с тяжеловесной неповоротливой как мастодонт коляской. А в ней Макс – МаксО-колбасО-Гаргантюа, – как Гаргантюа и положено, всегда в отличном настроении.

А до вокзала меня довезла из аэропорта электричка – мимо леса, но не мимо гор, мимо елового соснового берёзового леса – северного леса моего детства.

Мы перекликались смсками – Сашка оказалась на вокзале существенно позже меня – Макс решил покакать в самое неурочное время – ну а гусёнка для Гаргантюа где достать – приходится попу мыть.

И я ждала Сашку в непомерно огромном зале бургер кинга, где на стенке мозаичное панно противоречило общепитовскому запаху, – говорят, бургер кинг отхватил себе натуральный дореволющионный царский зал.

И пошли мы гулять по городу – с коляской и с чемоданом. Чемодан, принадлежащий Славке, наполнен был изрядно – 2 бутылки вина, килограмм сыра, французские детские книжки и красавица-жирафа по имени Софи плотно в нём лежали.

Этот красавец ярко-рыжий чемодан вёл себя несколько странно – он не хотел стоять на колёсах – всё время на бок заваливался. И ещё он отчаянно скрипел. Но правда, мы его возможно немного мучили, заставляя ездить по гравию, а не только по любимому чемоданами асфальту. Ну, и была странность, замеченная мной ещё в Париже, – почему-то он ехал, только когда к тротуару наклонялся один из двух его вполне симметричных боков, а если повернуть другим – ну, совсем никак.

Сначала мы не думали, что будем долго гулять – Сашка хотела только показать мне найденный ею в Хельсинки дом с Васькиным скульптурным портретом. Дом этот совсем рядом с вокзалом. Мы перешли вокзальную площадь, оглянулись на непомерно огромный вокзал с высокой башней –Хельсинкский модерн, на парижский непохожий. Хельсинкский модерн очень по-детски серьёзный, парижский – ироничный.

И почти сразу оказались возле дома – со стены орал Васька – орал во всю глотку, призывая скорей уже повесить всех плохих к хуям, чтоб наступило наконец всеобщее благоденствие!

Васька был на этом доме не одинок. Из-под крыши смотрели на нас недобрым взглядом медведи, троллиха-алкоголичка презрительно глядела со стены, а на другой стене белочки, как водится, были паиньками, как заиньки.

Дом этот, естественно, построенный во времена Belle Époque, посвящён позорно нечитанной мной Калевале. На тротуаре возле него мы поставили чемодан, чтоб я могла во всех ракурсах Ваську заснять. И он тут же с грохотом повалился на тротуар, мы даже за бутылки испугались. И только на следующий день, взглянув на опустелый сдутый чемодан возле кровати, я поняла, почему он окривел и заболел – бедолага потерял колесо, а прыгать на трёх колёсах не приучен. Славка согласился с тем, что последним пристанищем чемодана может стать и Хельсинки, незачем везти его хоронить в Париж. Это так или иначе был последний рейс чемодана, и если он решил не возвращаться – что ж...

В пятницу вечером Хельсинкские улицы были светлы и пусты, и только на набережной толпился народ – там происходила съездка не старинных, а попросту старых машин – я встретилась с теми самыми американскими мастодонтами пятидесятых, которые эмигранты приобретали за бесценок в конце семидесятых, и один мой знакомый профессор-славист звал их еврейскими байдарками. У нас с Бегемотом такая была – бельведер называлась – 60 долларов за неё junk yard давал, за столько бывший владелец нам её и продал. А среди тяжеловозных легковушек стояла их ровесница пожарная машина и отчаянно дымила – будто буржуйку там в её нутре разожгли.

Цвела сирень – на огромных кустах некрупная сирень. Прямые улицы без машин пересекались под прямыми углами, и расчерченную геометрию иногда нарушал гранит, вздыбившийся неожиданной горкой с сиренью у подножья, прямо между домами.

Позднело, и где-то после одиннадцати, когда мы обошли ещё сколько-то модерновых домов – дом с золотыми петухами, дом, похожий на средневековый, мы решили, что пора ехать домой – на встречу с зайцами в парке.

На платформе в метро молодой человек разговаривал по мобильнику на том загадочном русском языке, где каждое второе слово «блядь», и однако носители этого языка, несмотря на весьма ограниченный запас употребляемых слов, друг друга вполне понимают. Вообще количество русского языка на хельсинкских улицах меня поразило, только в Израиле я такое слышала.

Ещё одна особенность финского жизненного пространства, особенно по выходным, – почти постоянное наличие в поле зрения людей, тратящих большие силы на удержание тела в вертикальном положении. В субботу вечером, направляясь на прогулку в лес, который начинается в пяти минутах от Сашкиного с Ильёй дома, мы столкнулись в дверях с соседом – он пытался удержать в руке две коробки с пиццей, открыть дверь, поздороваться и удержаться на ногах – и ему это удалось! – правда, с некоторым трудом, – его неудержимо валило на бок, но в последнюю минуту ему удалось всё-таки ухватиться за дверь. Потом в лесу мы встретили трёх финнов, шедших по дорожке шеренгой, зажав среднего. Благодаря добрым товарищам, ему удавалось не только не упасть, но и продвигаться в выбранном друзьями направлении.

От метро домой в пятницу вечером мы шли через парк – мимо отцветающей уже сирени – белой ночью – я всё пыталась поймать отличие белой ночи от светлой июньской бретонской, когда бесконечно тянется затухающий свет после заката – Бретани б по Гринвичу жить, а она по средне-европейскому. Пока не поняла, что отличие надо ловить в самые глухие ночные часы, когда в Бретани всё-таки гаснет свет, а на севере тлеет розовая полоска, из которой в четыре часа утра разгорается заря.

В 1979-ом, когда мы собирались закрыть за собой дверь навсегда и перейти на другой берег самолётом, и готовились к этому вот последнему мгновенью, я говорила Борьке Финкельштейну – ну, как, как я буду жить без сирени на Марсовом поле, а он отвечал – а ты не про белую ночь думай, думай про ноябрь.

И вот через не одну прошедшую жизнь я шла в белую ночь по парку к заливу мимо цветущей сирени.

Когда Сашка переходила пустынную улицу по зебре, чтоб ехать на вокзал, на соседней зебре у следующего перекрёстка переходил дорогу заяц. Так что надежда встретить хоть одного была.

Зайцы оказались ко мне добры – толстые довольные, и в самом деле не пушистые кролики, а зайчищи, которые по-фински называются русАки, показались нам в количестве трёх штук.

В минуте от дома залив – за угол завернул, вышел со двора на улицу – и мачты уже видны, два шага – и полоска воды. Мы с чемоданом и коляской вышли на набережную, поглядели на заросший лесом остров, на заросшую лесом косу слева, косу справа – и наконец около часу пришли домой – Мурёк с Арьком уже спали, а героический Ослик-бабушка нас ждала.

И мы вместо шприца пили из огромной бутыли colli romani, разбавленный клюквенным соком, заедая финским солёным лососём и эстонскими пупырчатыми огурцами.

В субботу мы отправились на пляж. Да, пляж Финского залива – ну что про него скажешь – он серенький песком, и вода непрозрачная, в нее в маске не полезешь – зачем? – и мелко очень, хотя тот негородской, куда мы отправились под качающимися в небе тучками, кажется, единственный, где всё ж заходишь и через обозримое число шагов теряешь дно. Больше нам такие не попадались, остальные входы в море – типичное – пешком до Кронштадта. И ракушек почти нет. И всё равно, и всё равно – пляж Финского залива – море моего детства. Сашка неплавучая, а мы с Мурьком и Арьком просидели в воде, как и положено, до посинения, и я пыталась учить Мурька плавать, как меня когда-то бабанина сестра Галя учила – руки под живот, а потом отпустить.

Вечером, переходящим в белую ночь, мы втроём с Сашкой и Максом в коляске пошли гулять на косу. У края пустынного шоссе рядом с черничником я увидела цветы, которые не встречала с 79-го года – невзрачные, но тогдашние, – майник, одноцветку крупноцветную...
Ландыши цвели.

И солнце на сосновых стволах.

«и сосен розовое тело в закатный час обнажено».

«Мы снова проживаем у залива, и проплывают облака над нами»

Только вот дощатые дачи – без башенок, без веранд с цветными стёклами...

В воскресенье мы с детьми пошли на пляж, оставив Сашку дома. День был по питерским и финским понятиям жаркий – 25 градусов, а вода почему-то холодней, чем накануне, – всё равно, конечно, не пропечатанные в метеослужбе 15 градусов, а уж хоть 16! Телефона у меня с собой не было, и когда я решила узнать, сколько сейчас времени у тётки, которая телефоном фотографировала детей, пытавшихся уплыть на здоровенном надувном единороге, и начала – sorry – она тут же сказала, что она вообще-то по-русски говорит. С детьми она общалась по-фински.

Увы, с Ильёй мы на этот раз не встретились – он только сегодня вернулся из Америки, по которой он месяц разъезжал по конференциям – себя показать и на других посмотреть. А радостным совпадением мы пересеклись с Крысочкой на её пути в Тверь к родителям, и в воскресенье вечером – в последний день удивительно длинного викенда – мы пять часов вчетвером, включая Макса (и не забыть про коляску!), бродили по лесу, – по тропинкам через коряги, обходя валуны, по деревянным мосткам шириной с коляску через болотца мы толкали её по очереди – эту неповоротливую коляску – нам с Сашкой не привыкать – коляску с Арьком в 2013-ом мы толкали по тропе вниз с горы на озере Комо в быстро наползающей тьме, и в Медонском лесу толкали уже не колясищу-танк, а лёгкую колясочку, в которой ездил повзрослевший полуторогодовалый Арёк – по склону и просто без тропы...

осеннее

Вчера с шумом валился на мостовые, тротуары, на лес осенний холодный ливень.

Чтоб жизнь мёдом не казалась, чтоб знали, что зима настанет, что не будет в декабре – нежное сентябрьское тепло, в которым уютно цветущим по осени каштанам и глициниям.

А сегодня как в Ленинграде, как в Шотландии, – то солнце, то дождь из синего неба.

Вытащила из ящика вчера открытку с нашей фермы о том, что поспели яблоки моего любимого с прошлого года сорта – Dalinco – сочные кислые красно-зелёные яблоки.

Запах снесённых дождём листьев, запах яблок, стук желудей о дорожку, когда они валятся с дубов – вот она в невнятной печали осень.
А фер-то кё? Встряхнуться мокрой собакой и бежать – «в утку, в будку, в незабудку» – только не думать о белой обезьяне. Ну дык чего ж о ней-то?

***
Les sanglots longs
Des violons
De l'automne
Blessent mon coeur
D'une langueur
Monotone.

Tout suffocant
Et blême, quand
Sonne l'heure,
Je me souviens
Des jours anciens
Et je pleure

Et je m'en vais
Au vent mauvais
Qui m'emporte
Deçà, delà,
Pareil à la
Feuille morte.